Рождённые под знаком Кипариса

      Утро очередного дня началось для Чона с невыносимо давящей головной боли. Если бы не наставление отца, он бы обязательно устроил для себя сегодня небольшой выходной, в компании дорогой бутылки коньяка, наедине с собственными мыслями.       Приняв душ и немного взбодрившись, Чонгук уложил взъерошенные черные волосы, выбрав один из лучших своих костюмов; поверх идеально облегающей грудные мышцы белоснежной рубашки он надел темно-синий пиджак с бриллиантовыми запонками, в тон пиджаку брюки и черные отполированные кожаные туфли. Прихватив телефон и небрежно закинув упаковку выписанных доктором таблеток в карман пиджака, парень звякнул связкой ключей и вышел из собственной квартиры.       Коридор встретил его тишиной и одиночеством. Спустя год жизни в этом месте Чон привык, что здесь никогда не бывает шумно. Хозяева соседних квартир предпочитают проводить время за работой в офисах или же в ресторанах и ночных клубах, приезжая к дверям родных домов исключительно ради сна или уединения.       Чонгук выходит из подъезда, вдыхая запах прошедшего ночного дождя; легкие пропитываются свежестью влажного воздуха и, поднимая голову к небу, покрытому все такими же пасмурными тучами, парень в очередной раз убеждается, что сегодняшний день было бы лучше провести наедине с самим собой.       Чон обоходит высокое здание, направляясь прямо к широким бежевым дверям своего гаража, достает мобильник из кармана классических брюк, набирая по пути номер Юнги.       – Да? – голос на том конце прозвучал устало и невероятно хрипло.       – Сегодня я еду в университет, не знаю, сколько времени это займет, поэтому до вечера меня не беспокоить.       – Да, хорошо, я тебя понял, – Мин откашлялся, прочистив горло, но даже это не спасло его голос от тяжести и дрожащей хрипоты.       Чон хотел уже завершить звонок, но, слегка помедлив, добавил.       – Думаю, тебе стоит сегодня отдохнуть,. Твой голос похож на кряхтение подыхающего старика, я не собираюсь оплачивать твои похороны. Считай это разгрузочным днем.       Чонгук отключается, не дожидаясь ответа, и прячет телефон обратно в карман. Металлические двери разъезжаются, стоит Чонгуку ввести код безопасности возле стен гаража. На лице парня появляется ухмылка, как только перед ним с легким блеском предстает новенькая мазда. Доставая ключи и подходя к машине, Чон нажимает на кнопку разблокировки и, открыв белоснежные двери автомобиля, садится на кожаное сидение и заводит мотор.       Вдоль дороги мелькает скучный осенний пейзаж: опадающие сырые листья, хмурое, пасмурное небо, предвещающее скоропостижный дождь и проплывающие вдоль улиц прячущиеся под капюшонами или шарфиками люди.       Здание университета встретило Чонгука пустым двором, украшенными широкими клумбами и натянутой, словно струны скрипки, тишиной. Остановив машину возле входных высоких ворот, Чон проверил время по золотым Rolex*, поймав себя на том, что опоздал к первой паре больше чем на полчаса. Выйдя из машины и напоследок поправив воротник костюма, он неспешно ступил дорогими Testoni* по влажной глади асфальта, направившись к главным дверям университета.       Отворив деревянную дверь и продемонстрировав охраннику студенческий билет, Чонгук прошел в широкий холл, украшенный белоснежными колоннами, портретами учителей, а также грамотами и достижениями университета. От холла шли три арки, ведущие в коридоры по определенным дисциплинам: экономика, право и политика.       Пройдя вглубь одной из арок, Чон направился вдоль широкого коридора, в конце которого находилась лестница, ведущая на второй этаж. Дверь каждой аудитории была украшена золотой вывеской с номером аудитории и именем преподавателя; внизу, под вывеской, висело расписание проходящих в этом кабинете пар и консультаций. Чонгук лениво прогуливался по коридору, растягивая шаги, словно после длительной и тяжелой пробежки в походке парня была скучающая неспешность и медлительность.       Подойдя к лестнице, он поднялся вверх по крутым ступенькам, огибая взглядом висящие вдоль стен портреты людей, чьи имена, казалось, были выведены в каждом учебнике математики и философии. Поднявшись на второй этаж, Чонгук подошел к расписанию, выискивая название своей специальности, но вовсе не для того, чтобы немедленно двинуться в нужный класс - его волновала вовсе не собственная пара. Отойдя от стенда спустя пару минут, Чон прошел в глубь ухоженного коридора, скользя взглядом по дверям аудиторий и мимолетно зачитывая их номера, пока взгляд не остановился прямо напротив темно-коричневой двери с красной табличкой «Аудитория №21. Введение в экономические цели и функции. Преподаватель: Ли Чанмин». Опустив взгляд к глянцевой табличке, указывающей на время проводимых пар, он заметил, что сейчас кабинет должен пустовать, так как напротив первой и второй пары стоит прочерк.       Взявшись за дверную ручку, Чон опустил ее вниз, тут же бесшумно приоткрыв дверь и заглянув внутрь. Прямо за учительским столом, смотря серьезным и даже каким-то тяжелым, уставшим взглядом в монитор компьютера, сидел профессор Ли. Он подпер рукой подбородок, будто бы стараясь держать голову ровно, глаза его тяжело моргали, медленно смыкаясь и размыкаясь, а губы были сухи и обкусаны.       – Доброе утро, профессор Ли, – неожиданный голос Чонгука заставил преподавателя вздрогнуть и тут же встать со своего места. Учитель выглядел сонно и мрачно, его лицо сливалось с серым пейзажем за окном, руки слегка тряслись, а под глазами выступала синева.       – Ох, Чонгук, и тебе здравствуй, – профессор устало тянет губы в улыбке, отчего возле его глаз появляются маленькие морщинки. Мужчина выглядел неловко, от тяжести в теле он не знал, куда ему деться и что делать, поэтому, слегка поклонившись Чонгуку в ответ, он оперся на гладь стола, поднимая взгляд на висящие рядом с интерактивной доской часы, вздымая брови вверх. – Нехорошо опаздывать на первую пару, Чон, особенно после столь длительного «отпуска».       Видимо, преподаватель хотел съязвить, но из-за хрипоты в голосе его ответ прозвучал вовсе не саркастично, а уныло и жалко.       – Я предупредил учителя, что зайду к вам.       – Ну и с чем же вы пожаловали? Ваш отец хотел, чтобы вы ходили на пары, а не ко мне в гости, - упоминание отца вызвало в Чонгуке зарождающуюся злость. Несмотря на то, что преподаватель явно был выжат словно в лимон, он не терял своей строгости и бодрости ума; таких людей ничто не могло сломить - какой бы ужас им ни пришлось пережить, они продолжали следовать указам, соблюдать дисциплину, не допуская ни одной ошибки в образовательной деятельности; подобные учителю Ли люди заслуживают уважения и внимая к себе, но вместо славы и почета на их плечи сваливаются лишь мучения.       – Мне всего лишь хотелось узнать как вы поживаете, профессор, – Чонгук облокотился на деревянную поверхность парты, подняв взгляд на преподавателя. – Как дела у вашей жены и дочерей?       – Все просто замечательно, мне приятно, что ты переживаешь.       Профессор размыкает губы, собираясь добавить что-то вроде «я думаю, что будет лучше, если вы поспешите на пару», но с его уст не успевает слететь ни единого слова, как голос Чона тут же его перебивает, заставляя преподавателя застыть на месте в смятении и полной растерянности.       – Ваша младшая все еще в больнице? – Чонгук поднимает свои черные, словно смола, глаза, улавливая во взгляде напротив удивление, легкую панику, а затем злость и раздражение. – Кажется, у нее опухоль?       В мире случается слишком много бед, и о каждой просто невозможно узнать - именно на это и надеялся профессор, собираясь скрывать тяжелую болезнь младшей дочери от каждого знакомого и незнакомого человека. И то самое страшное слово, слетевшее с уст врача словно приговор, должно было остаться одной тайной их семьи. Но во взгляде преподавателя был виден ясный вопрос «Как…?». В мире случается слишком много бед, о которых мы не знаем, но одна маленькая частичка этой информации все равно просачивается, кто-то случайно о чем-то рассказывает, а кто-то делает это намеренно. Именно этим Чонгук и собирался воспользоваться - испытать чужое горе на благо собственной спокойной жизни.       – Вы уже собрали нужную сумму? Уверен, что нет, за лечение ведь взялись только врачи из Германии, верно?       – Как ты узнал… – голос профессора стал тише и скрипучей, словно дверь старого сарая. – Какая мразь рассказала тебе?       – Профессор, перестаньте, я пришел сюда вовсе не разозлить вас, а… помочь. – Чонгук не сводит пристального взгляда с учителя, видя в нем разбитый, потухший силуэт, убитый горем и грустью.       – Чем? Чем такой, как ты, сможет помочь? Мальчишка, не знающий жизни, щенок, прячущийся за спиной богатого отца, ты еще ничего не стоишь в этой жизни и смеешь говорить, что сможешь помочь наладить чужую? – в учителе билось отчаяние, боль и тоска. Огромная тоска по времени, когда его дочь была еще здорова, когда из ее тонких рук не торчали трубки капельниц, а лицо не было опухшим из-за слез страха. Чонгук читал на лице преподавателя ту самую скорбь о потерянном времени, которую могут прочувствовать лишь люди, оставившие такие понятия как «любовь», «забота» и «ласка» на потом, забрасывая их на пыльные полки до тех пор, пока любить, заботиться и ласкать станет уже некого.       – Профессор Ли, ваша самоотдача вызывает во мне уважение, вы работаете целые сутки ради дополнительных грошей к вашей зарплате, вот только это лишь пустой труд, который не спасет вашу дочь, - Чонгук говорит ровным и спокойным тоном, подводя профессора к тому самому пику эмоций, которых так долго дожидается от него Чон. – Именно поэтому у меня к вам лишь одно предложение. Отец, как я понимаю, уже звонил вам, прося о том, что бы вы докладывали о моей успеваемости и посещаемости словно нянька в детском саду, и на основании этого я хочу предложить другой исход. Я даю вам нужную сумму денег, а вы выкручиваете меня перед отцом как порядочного и прелестного ученика, учитывая все нюансы моей идеальной успеваемости, а также ежедневной посещаемости.       Чонгук с орлиным вниманием наблюдал, как профессор устало опускается на свой кожаный стул, с низко опущенной головой и давно потухшим взглядом. Чон не знал, какая борьба велась у профессора с самим собой, но был уверен - зрачки профессора мечутся из стороны в сторону в быстром ритме, обдумывая и принимая во внимание только что озвученное предложение.       – А если же твой отец приедет и попросит меня показать журнал и прочие заметки по твоей посещаемости? – профессор Ли приподнял голову с легкой паникой и дрожью в голосе. Было видно, что он ужасно озадачен и сломлен.       – Профессор, – Чонгук ухмыляется, пряча ладони в карманах. – Это только ваши проблемы.       На мгновение в классе повисает звенящая тишина, профессор больше не поднимает головы, пусто смотря на серый ламинат под его слегка потертыми туфлями. Чонгук не отводит пристального выжидающего взгляда с седеющей макушки преподавателя, начиная медленно сомневаться в положительном ответе преподавателя.       – Хорошо, – тяжелый бас звучит сжато и скованно, словно учитель борется сам с собой, боясь сделать неправильный выбор. - Я согласен.       – Я рад, – Чонгук удовлетворенно кивает, продолжая стальным и холодным голосом. – Сегодня вечером мой человек привезет вам конверт, в нем будет карта и код, там хватит не только на операцию, но и на учебу вашей старшей дочери. Где-то краем уха я слышал, что она хочет поступить на адвоката в наш университет, поэтому я оставлю деньги на первые пару лет учебы. Но, профессор, не забывайте, ради чего я проявляю этот акт щедрости.       – Да, да, конечно, я понял тебя.       Окинув напоследок тяжело дышащего преподавателя, Чон поклонился и развернулся в сторону двери, исчезнув так же тихо, как и появился. Прикрыв за собой дверь, парень опустил кристальные, будто покрытые корочкой льда глаза на наручные часы, невольно скалясь от нахлынувшей злости и раздражения. Он потратил слишком много времени, хотя хотел уложиться в пару минут. Чонгук привык решать вопросы быстро, не подкрадываться к жертве, а хватать ее своими клыками и тащить до тех пор, пока их вырывающиеся тела не станут безвольно волочиться за ним, оставив позади последнюю надежду на спасение.       Неожиданный звон заставляет тело вздрогнуть, и словно по какому-то сигналу или приказу студенты начинают выходить из пропитанных потом и духами «HUGO» аудиторий. Коридор наполняется чужими вздохами, голосами и смехом, каждый из них словно штудированная копия друг друга: одни и те же вещи, взгляды и даже походки, каждый из них - одно большое клише*. Чонгук огибает лица людей, решая переждать эту перемену, чтобы выйти из университета в спокойной и тихой обстановке. Приметив для себя пустую лавочку возле широкого окна, занавешенного голубыми жалюзи, он обходит ломящихся в нужные аудитории людей, опускаясь на деревянную поверхность скамьи и тут же расслабляясь, ощущая какую-то парадоксальную безопасность.       Чон откидывается на неудобную спинку скамейки, смотрит пустым взглядом на мелькающих мимо студентов и среди скучных, серых лиц, замечает остановившегося возле одной из аудиторий парня. Чонгуку хватило всего пары минут, чтобы разглядеть его с ног до головы: бушующий в глазах огонь, переливающиеся от солнечного света персиковые губы и строгая, элегантная походка. Пшеничные волосы парня аккуратно уложены, открывая взору его лоб, а талию огибал толстый пояс, демонстрируя ее легкость и тонкость.       В одну секунду вокруг него собралась небольшая компания и каждый из них, без исключения, смотрел на него с невероятным восхищением. В компании быстро завязался бессмысленный разговор, и Чон точно уловил во взгляде этого парня скуку и уныние. Он демонстративно зачесывал челку назад, стоило кому-то отвести от него взгляд, выгибался в спине, заставляя каждого пускать слюни, стреляя острым, словно копье, взглядом.       Чонгук хмыкнул, наблюдая за неожиданно развернувшейся картиной. Этот парень играл с ними, использовал как марионеток, подчинял себе, поглощая их жадные, одурманенные, будто бы под экстази, взгляды.       Такие парни обычно заканчивают свою жизнь в борделях, становясь безверными и умирая в собственной похоти. Но, что самое отвратительное, именно такие и нравятся Чону: жадные до внимания, прикосновений и поцелуев, именно этот вспыхивающий огонь в чужом взоре и теле он так до безумия обожает.       Парень с пшеничными волосами огибает взглядом стоящих вокруг него людей с долей безразличия и тоски - очевидно, ему становится с ними невыносимо скучно. Таким парням не нравится чужое равнодушие, он хочет вечного внимания к себе, но, как говорил Шекспир:«Так сладок мед, что теперь он горек. Избыток вкуса убивает вкус». Когда-нибудь ему надоест внимание этих людей, и он станет искать для себя новых, Чонгук знал, что именно так и будет - этот парень слишком обворожителен, чтобы принадлежать кому-то одному и, уж тем более, быть чьей-то собственностью.       Шум в коридоре разрезает очередной звонок. Студенты нехотя расходятся по аудиториям, не переставая о чем-то разговаривать и периодически смеяться. В ожидании полной тишины Чонгук проследил за всеми скрывшимися за дверьми аудиторий студентами, пока не последовала необходимая тишина, прерываемая слабым эхом его дыхания. Чон нерасторопно поднялся со скамьи, направившись к лестнице, и, все также растягивая шаги, двинулся вниз.       Остаток дня парень решил посвятить только себе. Каждое его действие, каждый шаг и даже каждый вдох были четко распланированы по личному расписанию - он жил по плану, выгравированному в своей голове, жил по чужой прихоти, никогда не задумываясь о том, чего ему действительно хочется.       На улице его тут же поглотил осенний воздух, наполнив легкие сыростью и влагой прошедшего дождя. Чонгук поднял глаза на небо, и к горлу пристала сухость и странное желание ощутить вкус осени через фильтр сигареты.       На глаза попался массивный, но не теряющий своего изящества арочный выход, выходящий во внутренний двор. Здесь стояла пара урн, а вдоль стен валялись старые и недавно затоптанные окурки. Чонгук подпер спиной каменную стену, достав из заднего кармана пачку «Winston», и, сжав в длинных пальцах тонкую сигарету, он поднес огонек из серебряной зажигалки, сделав первую затяжку и тут же впав в экстаз. С улицы послышались барабанящие с новой силой капли дождя, а затем и чьи-то быстрые шаги. Спустя всего мгновение спрятавшийся под куполом арки человек заставил Чонгука впасть в легкий ступор, а затем и невольно усмехнуться.       Парень потормошил ловкими пальчиками мягкие пшеничные волосы, сбрасывая с их кончиков капли дождя, а затем, повернувшись к Чонгуку, его взгляд приобрел нотки удивления и даже смущения.       Отвернувшись, парень тут же выпрямился, запустив руку в карман. Каждое его движение было легким и элегантным, что больше походило на движения аристократичной дамы, чем обычного парня. С трудом отведя взгляд, Чон решил насладиться еще одной затяжкой сладкого яда, когда до его слуха донеслось раздраженное «черт!». Повернув голову, Чонгук увидел копошащегося в карманах темно-синей куртки парня. Он что-то раздраженно искал и, очевидно, не мог найти.       – Прости, – парень вновь повернулся к Чону, но прежде, чем сказать это, пару раз провел языком по пухлым губам, невольно выдавая плохо контролируемое волнения. – У тебя нет еще одной сигареты?       Тонкий голос парня был схож с карамельным маслом, которое переборщили с сахаром - он был такой же приторно-сладкий и тягучий. Чонгук запустил руку в карман брюк, вызвав во взгляде напротив искры странного огонька удовлетворения. Он сделал пару шагов прямо к Чону, но в этот момент перед глазами паренька предстала смятая коробка из-под сигарет.       – Прости, малыш, эта была последней, – Чон хмыкнул, поднося единственную сигарету к губам, вот только из его длинных расслабленных пальцев в мгновение ока она ускользнула в нежные руки - так быстро, что на лице Гука не успело проявиться даже удивление.       Фильтр зажимают пухлые поблескивающие от проскальзывающего света губы, парень делает затяжку, медленно выпуская облако дыма в воздух, прикрывая в этот момент глаза, а затем томно их открывая.       – Это что, Винстон? – светловолосый хмыкнул, возвращая сигарету ее законному хозяину. – Дешевка.       – Подстать тебе.       Парень поднимает на Чонгука шоколадные глаза, искрящиеся злостью и раздражением, но, по-видимому, не собирается ничего отвечать. У него прекрасные манеры и отполированный годами ненавистный взгляд; его пальцы двигаются так, словно каждое их движение - нажатие клавиши, а вся его жизнь - определенная симфония, что закончится лишь с последним, финальным вздохом.       – Возможно, ты прав, – парень кивает, но Чон видит, что тот вовсе не согласен с его словами, ему всего лишь не хочется пререканий и бесполезных замечаний в свой адрес. В этом парне, стоящем напротив, было намного больше, чем могло показаться на первый взгляд. И пусть глаза его стреляют, словно у самой дорогой эскорт-слуги, а тело выгибается, будто на танце с шестом, но в его комнате, Чонгук уверен, стоит толстый сборник «Записки о благородных сердцах», «Истории цветов»* и произведения Гете в оригинальной печати. То, что этот парень знает не один язык и что его манерам и этике позавидовал бы самый статный Дом благородных девиц, Чонгук читал в каждом его движении, повороте головы и каждом сделанном шаге. Именно этим он привлекал к себе внимание - элегантностью, внутренней страстью и манящей, словно самое драгоценное украшение, внешностью.       – Извини за просьбу, но, не мог бы ты подкинуть меня до дома? – парень слегка поджимает губы, говоря совсем тихо и даже будто бы стыдливо.       – У такой принцессы что, нет своего лакея? – Чон смотрит на испачканную чужими губами сигарету с легким отвращением тут же медленно тушит ее об серую стену, а затем поднимая насмешливый взгляд на стоящего перед ним парня.       – Я, по сути, сбегаю с пар, будет лучше, если об это не узнает ни один человек, знакомый с моей тетей, – пальцы парня медленно теребят замок кофты, он поднимает взгляд, вот только в нем вовсе не просьба, а приказ и явная уверенность в том, что ему не откажут.       Чонгук мог, и, сказать честно, хотел отказаться, вот только что-то в этом парне его тянуло. Возможно прекрасная картинка, а может быть та самая тайна, что таилась за каждым его взглядом и движением.       Чон лишь кивнул и, не издав больше ни единого звука, направился прямо к выходу из арки, вслушиваясь в тихие, ступающие по мокрой глади асфальта, шаги.

***

      Машина заполнилась теплым воздухом, стоило русоволосому парню нажать на кнопку «обогрев салона» и с довольной улыбкой откинуться на удобное сидение мазды.       – Адрес, – Чонгук заводит мотор, выезжая со двора университета, глядя сначала в зеркало заднего вида, на широкую и полупустую дорогу меж домов, а затем переводя взгляд на сидящего рядом парня.       – Улица Юксам, дом номер 12. Меня, кстати, Пак Чимин зовут, - тот улыбается, протягивая правую руку и подгибая левую под локоть*. Чон хмыкает на совершенный жест. Видимо, этот Чимин слишком часто встречается с высокопоставленными людьми, отчего и осталась эта привычка формального рукопожатия.       – Меня это не волнует, – Чонгук поворачивает руль влево, съезжая в поток на длинном перекрестке, пытаясь полностью игнорировать сидящего в машине Пака.       – Перестань уже, сбрасывай, наконец, свою маску, мы с тобой просто незнакомцы, которые, возможно, больше никогда не встретятся, поэтому оставь этот тон, – Чимин говорит совсем медленно и так сладко, что Чон будто бы прочувствовал кончиком языка вкус, похожий на ванильный сироп.       – Ты ошибся. Я не ношу маски, – Чонгук сбавляет газ на поворотах, следя за дорогой скучным и потухшим взглядом.       – Нет… вовсе нет… ты просто не можешь их снять, – Чимин отворачивается к окну, демонстрируя этим, что больше сказать ему нечего.       Оставшийся путь они едут в тишине, вот только Чонгук больше не может сосредоточиться на дороге. В голове раз за разом звучало звонкое «ты не можешь их снять». Да, он видел в себе холод, презрение к людям низшего класса, видел чужую ненависть к себе и был счастлив поглощать ее, но разве можно назвать это маской?       «Ты прирос к ней, заточил себя в выдуманный образ и теперь не видишь где настоящий ты, а где собственная иллюзия». И он смирился с этим, принял фальшивого себя, подстроив под своих зверей, выдрессировав в себе монстра и навсегда им оставшись.       Нужный дом находился в самом конце улицы. Обложенный белым кирпичом, в нем было два этажа; широкие панорамные окна в самый пол прикрывали бежевые винтажные занавески с незамысловатыми узорами. Сам же дом был огражден высоким забором кофейного оттенка, прикрывавшим собой вид на весь первый этаж.       Район, в котором жил Пак, был одним из самых дорогих в Сеуле. Дома, стоявшие на этом участке, приходилось добиваться не просто деньгами, но и собственной плотью, кровью и даже жизнью.       Когда Чонгук паркуется возле ворот, Чимин поворачивается к нему всем корпусом, говоря невероятно искренне, с сияющей на лице улыбкой:       – Спасибо, – Пак вышел из машины медленно, будто бы нехотя, но по его бегающим глазам и слегка неуклюжим движениям было понятно: он хочет задать вопрос, но никак не решается. – Скажи мне свое имя. Пожалуйста.       – Чон Чонгук.       – Значит, незнакомца, которого я больше не увижу, зовут Чон Чонгук, – в глазах Чимина появляются странные искры, похожие на мерцающие отблески солнца, но спустя пару мгновений его лицо меняется и губы расплываются в странной ухмылке. – Я все равно тебя не запомню.       Парень закрывает за собой дверь, прямым шагом направляясь к воротам собственного дома, ни разу не оглянувшись. Чон делает глубокий вдох, с усталостью понимая, что люди вокруг лишь актеры, играющие определенные роли. Он еще не видел человека, никогда не носившего маску. «Разве что Намджун». Да, этот человек не умел прятаться, живя той жизнью, которой начал жить с самого начала. «А… еще Тэхен». Возможно, он должен был вызывать в Чонгуке отвращение, смешанное с презрением, вот только его отдача, его любовь к кому-то заставляла Чона… восхищаться?       – Что за бред, Чон Чонгук, тебе срочно нужно выспаться, – заводя мотор и сдавая назад, Гук поднял взгляд на широкие окна белоснежного дома, заметив в одном из них высокий силуэт человека. Это была женщина с тонкой талией, сложенными худыми, костлявыми руками и статной, ровной осанкой; ее волосы были завязаны в аккуратный пучок, а взгляд, обрамленный острыми стрелками, был направлен прямо на уезжающую машину Чонгука. Не обратив никакого внимания на строгий силуэт в окне, Чон осторожно развернул машину, направившись вдоль широкой улицы прямо к выезду из района.       Дорога домой была невероятно долгой. Выключив обогреватель и приоткрыв окна, парню показалось, что в салоне до сих пор витает запах этого Чимина. Он пах невероятно: полевыми цветами с привкусом моря, банановым кремом с шоколадной стружкой и весенним утром после ночного дождя. Чонгук не мог понять, как один человек мог источать такое множество запахов. Он открывал окна, чтобы поскорее забыть этот аромат, но стоило ему оказаться возле подъезда собственного дома, он осознал, что этот запах обитает вовсе не в машине, он забрался в его собственные легкие.       Дом встречает его все той же тишиной. Чонгук снимает с себя пиджак, обессилено падая на белый диван и тут же прикрывая глаза, стоит мышцам немного расслабиться на его мягкой поверхности. Несмотря на все ожидания и точные, построенные по ровной цепочке планы, что он так уверенно продумывал в машине, сон прошел, оставив поле себя лишь легкую усталость. Закрывая глаза, Чонгук понимает, что просто не сможет сейчас уснуть, голову заполняет множество мыслей, переплетающихся между собой тонкими узелками. Нет, он просто не сможет уснуть, закрыв глаза. В темноте его сплетают мысли, что скользят бесконечной кинолентой, заставляя сердце бешено биться. Чонгук приподнимается с дивана, тут же направляясь в собственный кабинет. Желания заняться работой у него совершенно нет, но, кажется, это единственное, что сможет отвлечь его от накопившегося груза.       Когда включается свет, широкая, висящая на потолке лампа тут же освещает огромные стеллажи с толстыми папками и книгами, просторный компьютерный стол, отделанный из красного дерева, висящий на стене проектор и аккуратно лежащий на поверхности стола ноутбук.       Чонгук садится на удобное кресло, тут же мелькая взглядом по сложенным аккуратным папкам и торчащей из-под файлов бумагу. Он притягивает к себе первый незаконченный бланк, тут же скользя глазами по отмеченным карандашом предложениям, что ждут точных доработок и изменений.       Работа пошла не сразу, в голове еще очень долго мелькали слова недавнего парня, его уверенность в голосе и меняющееся за секунду поведение. Что-то в нем оставляло после себя воспоминания: голос, движения, высказанные мысли или глаза… Чимин был одной большой загадкой, которую Чонгук хотел понять и навсегда выбросить из головы.

***

      Усталость невероятно быстро отразилась на проделанной работе, слова начинали плыть перед глазами, сливаясь в странные и непонятные предложения, а обведенные в кружки абзацы приходилось перечитывать по множеству раз, потому как смысл написанного тут же терялся, стоило Чону прикрыть глаза или же просто отвести на секунду взгляд.       Сил, как и терпения, на работу просто не оставалось и, откинувшись на удобный стул, Чонгук вспомнил про бутылочку «Hennessy Ellipse»*, что так удачно хранилась в маленькой шкафной подсобке прямо напротив кухонной стойки.       Поднявшись со стула, Чонгук неспешно преодолел расстояние от собственного кабинета до неширокой арки, выходившей прямо в кухню. Открыв белую дверцу шкафчика, Чон достал из него прозрачную бутылку с переливающейся светло-золотистой жидкостью и выгравированном на стекле роскошными буквами «H.E».       Поставив ее на стол, Чонгук открыл дверцу серванта и взял стоящий на одной из полок снифтер*, расположив его рядом. Жидкость с огненными переливами тут же наполнила сияющий бокал и в следующую же минуту была опробована на вкус и выпита до дна.       Обжигающий и одновременно ласкающий горло вкус тут же придал телу невероятную легкость и спокойствие. Чонгук сел на высокий стул, налив очередной бокал, но на этот раз неспешно растягивая глотки и наслаждаясь вкусом. Мир перед ним медленно начал приобретать свой запах и вкус, сидеть в четырех стенах с каждым выпитым глотком хотелось все меньше и меньше.       Чонгук выдохнул пряный воздух, наполненный нотками алкоголя, и повернул голову к высоким часам, что были расположены прямо над аркой, всматриваясь в плывущие стрелки и числа. 23:56. Совсем скоро начнется новый день и, на удивление, как же быстро пролетел этот. В груди заиграло небольшое наслаждение от того, что эта неделя закончилась невероятно быстро, вот только почему мы так радуемся проносящимся дням? Ведь проходят вовсе не тяжелые недели - проходит наша жизнь.       Чон опустил голову, отчего-то вспомнив в наступившей тишине голос Чимина.       – Ты был чертовски прав, – Гук поджимает губы, делая очередной глоток обжигающего горло напитка, и понижает голос до шепота. – Я ношу маску и не знаю, как ее снять.       Чонгук поднимается со стула, оставляя на столе пустую бутылку коньяка и бокал с остатками «блаженства». Направляясь к выходу, он накидывает на плечи, оставленный на диване пиджак и, прихватив с собой лишь лежащие на столе ключи и телефон, выходит из квартиры. Прямо сейчас ему хочется только добраться до собственного клуба и выпустить всю накопившуюся усталость с помощью какой-нибудь девушки с елейным личиком и пухлыми губками. Ему нужна была разгрузка, капля экстази и адреналин, чужое тело, сладкий аромат на ключицах и томные стоны над ухом. Именно этого он так сейчас желал, спускаясь вниз по лестнице и крепко держась за поручни.       На выходе из подъезда его встретила лишь прохладная ночь. Яркий свет, льющийся фонарями, плыл, растягиваясь вслед за взглядом Чона. Оставленная возле дома машина, тут же откликнулась на щелчок разблокировки, мигнув на мгновения передними фарами.       Чонгук завел мотор, опустил стекло на полную и тут же вжал педаль газа в пол. Он петлял вдоль дороги, на инстинкте поворачивая руль в стороны, вот только вместо привычных ярких вывесок различных клубов и баров его встретили скучные сонные дома и их идеально постриженные газоны. В конце улицы кончалась дорога и начиналась маленькая тропинка, ведущая к аллее, а затем и выходу в парк. По правую сторону окончившейся дороги стоял дом из белого кирпича с отливающей золотым цветом вывеской №12.       Чон долго вглядывался в облаченный парой фонарей дом, не понимая, что именно его заставило приехать сюда. Он уже было собирался сдавать назад, но зажегшийся яркий свет остановил его. В окне, на втором этаже, сквозь прозрачные занавески появился слегка взъерошенный и сонный парнишка, и в его туманном силуэте Чонгук не сразу смог узнать Чимина.       Он медленно подтягивался, выгибаясь в спине, отчего легкая футболка тут же приподнималась, демонстрируя его тонкую талию и светлую кожу. Пак плавно скользил руками от бедер до подола футболки, неохотно снимая ее с себя, а затем в очередной раз зарывался пухлыми пальцами в русую челку, зачесывая ее назад. Проводя языком по пересохшим губам, Чонгук откидывается на кожаную спинку сидения, не понимая, зачем вообще сидит и продолжает смотреть, но при этом четко осознавая, что никакая сила не заставит его прямо сейчас сдвинуться с места.       Тело Чимина переливалось в лучах ночника, тусклый свет обрамлял каждый изгиб невероятной талии и бедер, облаченных в свободные штаны. От такого вида в горле мгновенно пересыхает - у этого парня слишком манящая кожа, слишком томный взгляд и слишком идеальное тело. Чонгук борется с желанием и собственными фантазиями, наблюдая за каждым движением человека в окне. Чимин надевает по пути пижамную толстовку, останавливаясь возле ночника и протягивая к нему свои пальцы с намерением его выключить, но в последнее мгновение скользит сонным взглядом по ночной улице и замечает припаркованную возле ворот мазду. Свет тушится, оставляя в темноте удивленный и одновременно испуганный взгляд Пака.       Чон открывает бардачок автомобиля, доставая новую пачку сигарет и зажигалку. Зажимая губами фильтр, Чонгук ухмыляется, замечая открывающиеся ворота и выходящий, с ровным и спешным шагом, силуэт парня. В свете фонарей Чон увидел его тревожное и строгое выражение лица, отчего уголки губ еще сильнее расплылись в ухмылке.       – Что ты здесь делаешь?! – Чимин открыл дверь машины, бесцеремонно сев на пассажирское сидение рядом с Чонгуком, смотря на него словно на сумасшедшего.       – Я собрался поехать в бордель, но почему-то оказался возле твоего дома, как думаешь, совпадение? – ему понравилось, как глаза Пака потухли после его слов. Чон лишь шире улыбнулся, откинув зажигалку и прикурив.       – Что тебе нужно от меня? – голос Чимина прозвучал холодно и строго.       – Не обольщайся, я просто сбился в темноте с пути, – Чонгук делает затяжку, на что Пак морщится и тут же открывает дверь, чтобы не задохнуться в запахе никотина, но с первым выдохом ощущает крепкий аромат алкоголя.       – Ты что, пьян? – Пак удивленно смотрит на Чонгука и только сейчас замечает его полуприкрытые веки и плавные, словно парящие, движения рук. – Господи, и как ты мог сесть в таком состоянии за руль!?       Чимин поджимает губы, не понимая, почему вообще продолжает сидеть здесь с этим парнем, в то время, когда может просто встать и уйти, оставив его самого решать, что делать со своей судьбой и жизнью, вот только… разве их судьбы уже не переплетены между собой? Если Чимин оставит его здесь одного, исход может оказаться самым плачевным, и разве это не будет его виной? Разве не будет лежать чужая ошибка на его плечах? Клеймо чужой, окончившейся истории жирной каплей упадет на страницы его еще продолжающейся книги. Люди ведь и сами никогда не догадываются о том, в какой именно момент становятся второстепенными персонажами чужих судеб, от которых зависит дальнейшая петля событий.       – Меняемся местами, – голос Чимина прозвучал кристально чисто, хотя где-то внутри его сильно трясло.       – Ты не сядешь за руль этой машины, – сказав это серьезным и металлическим тоном, Чонгук выбросил бычок в окно и повернулся к сидящему напротив парню.       – Я отвезу тебя домой. Может сейчас тебе и повезло добраться сюда, ни во что не врезавшись, но подумай о пути домой. Неужели не понимаешь, что с тобой может случиться? – Чимин искал во взгляде напротив понимания и здравомыслия, но казалось, что Чонгук и не хотел ничего слышать.       – Прекрати, я не собираюсь ехать домой, – Чон начал злиться, этот Пак Чимин, видимо, серьезно думает о том, чтобы помочь ему и даже спасти. «Кто хотя бы однажды пытался спасти тебя, Чон Чонгук? Какой человек тебе когда-либо предлагал помощь? Самую настоящую, искреннюю и бескорыстную, не имеющую никакого подтекста и отдачи? Никто… потому что ты и привык, что тебя ненавидят и сторонятся, привык быть одному, наедине со своим внутренним зверем». – Давай, в таком случае, заключим сделку.       Чонгук посмотрел пристальным взглядом прямо в глаза Чимина, а его губ невольно коснулась еле уловимая ухмылка. Ему не нравился взгляд Пака, его глаза будто бы смотрели сквозь, заглядывая вглубь души, видя каждый изгиб ушедшего прошлого, петляя по лабиринтам настоящего и скользя по ниточкам будущего.       – Какую сделку? – Чимин смотрел в ответ с неким страхом и осторожностью. Он боялся тех слов, что с легкостью могут сорваться с его уст, но при этом тело сковывало, будто бы тысяча цепей, из-за которых он не мог даже свободно дышать. Чонгук умел обладать людьми, умел их присваивать себе, бросив лишь пару слов, будто кукловод, что незаметно привязывал к жертве ниточки, а затем дергал за них, пока она пыталась вырваться и сбежать.       – Твое слово против моего. Сейчас я не смею ничего возразить тебе, затем - ты не посмеешь пойти против моей прихоти. Идет?       – В чем исключения? – Чимин слегка хмурится, не понимая, какая может быть выгода для Чонгука из этой игры.       – Никаких исключений.       Пак поджимает губы, внимательно раздумывая над сказанным. Он невероятно корил себя за мягкость и чувствительность, против которых не мог пойти. Самым правильным в этой ситуации было бы послать все и просто выйти из машины, оставив этого Чонгука наедине со своим будущим, но совесть... эта гребанная совесть, она никак не могла оставить его.       – Хорошо, я согласен.       – Каково твое слово? – Чонгук смотрел на Пака из-под опущенных ресниц, удовлетворенный собственной победой.       – Поменяйся со мной местами и просто заткнись.       Чон хмыкнул, распахнув дверь машины, и, слегка покачиваясь, вышел из автомобиля, обогнув его капот, а затем удобно устроился на пассажирском сидении. Чимин сделал глубокий вдох, когда, пристегнув ремень безопасности, крепко ухватился за руль, пытаясь успокоиться и прийти в себя. У него были права, вот только с тех пор, как он последний раз сидел за рулем, прошло больше года.       – Адрес, – Чимин переводит холодный взгляд на Чонгука.       –Улица Хвеён, дом десять.       Пак лишь молча выехал на ровную гладь дороги, изредка поглядывая по сторонам и надеясь на то, что ни один полицейский не гуляет сегодня по ночным улицам Сеула. В машине стоял неприятный запах алкоголя, ленты путей петляли одна за другой, а в груди Пака громкими постукиваниями билось сердце. Улицы были пусты, но в ночной темноте, освещенной лишь фонарями, было сложно искать необходимые повороты. Изредка Чимин поворачивался к Чонгуку, спрашивая, где именно нужно развернуться, на что тот лишь ухмылялся, лениво демонстрируя рукой правильное направление.       Нужная улица появилась только спустя пару пролетов небольших переулков. Пак остановился возле высокой многоэтажки, оставив машину на парковочном месте. Внутри он тихо ликовал, что смог добраться без происшествий, не встретившись ни с одним полицейским.       – Настал черед моей прихоти? – Чонгук повернул голову, сталкиваясь с растерянным взглядом напротив.       – Да, точно, – Пак поджимает губы, стараясь выглядеть все так же непринужденно, чтобы никак не выдать свое волнение и неуверенность. – Ну и что ты хоче…       Слова застывают где-то в горле, потому что Чонгук оказывается настолько близко, что можно ощутить на своей коже чужое томное дыхание. Руки Чона медленно огибают тонкую талию, облаченную в свободную домашнюю толстовку, крепко сжимая ее холодными пальцами. В глазах напротив разгорается яркое пламя, огибая радужки глаз, и в этот момент мелодичный голос, полный соблазна, шепчет томно и ласково.       – Тебя.       Чимин не успевает даже приоткрыть губы для вырывающихся наружу слов недовольства, как жадный, властный и невероятно страстный поцелуй тут же прикрывает ему рот. Чимин пытается оттолкнуть Чонгука, вот только его медленно опадающие руки больше ему не подчиняются. Горький привкус алкоголя расплывается по всему телу, сознание мутнеет, а в теле разгорается пожар из желания. «Черт возьми, что ты делаешь Пак Чимин!?». Отстраняясь от губ Чона, Пак тут же заглядывает в его насмешливый взгляд, вот только парень не собирается просто так отступать, притягивая Чимина ближе к себе, вновь собираясь завладеть его губами.       – Прекрати! – во взгляде Пака недоумение и злость, его плечи слегка потряхивает, а руки тут же судорожно начинают вытирать тыльной стороной ладони оставленный на губах вкус чужого поцелуя.       – Что, слишком грязно для тебя? Ты не привык, когда тебя используют без разрешения? Считай это наказанием за твое лицемерие передо мной, - губы Чонгука расплываются в ухмылке, и он удовлетворенно откидывается на спинку сидения наблюдая за гаснущим взглядом напротив.       – Ты отвратителен.       Чимин вышел из машины, ни проронив больше ни единого слова, растворившись в ночной тишине и оставив Чонгука наедине в давящей ненависти и отвращении к самому себе.       Пытаясь оглянуться, парень не увидел даже хрупкого силуэта. Оставить Пака одного на растерзание этой холодной длинной ночи для него было не тяжело. Откинувшись на мягкую поверхность кресла, сознание Чонгука медленно начало проясняться и от прежнего безразличия не осталось и следа. Тело медленно начало окутывать чувство, зовущееся отвратительным именем «волнение», ведь Чимин один, в непроглядной тьме и беспомощности.       Чонгук крепко сжал в руке руль, а затем, открыв дверь, вышел из машины. Он направился вдоль непроглядной тьмы по холодному, промерзшему осеннему асфальту с легкой тяжестью опьянения. Впереди была лишь пустота, но затем, спустя всего пару метров, под тусклым светом уличного фонаря он заметил тонкую фигуру. Тот шел в безмятежном молчании и спокойствии, но его редкие поглядывания в стороны доносящихся звуков говорили о том, как сильно он напуган и потерян.       «Я не дам тебя в обиду» - слова, всплывающие в его сознании, каждый раз, когда взгляд огибал каждую линию слегка дрожащего тела Чимина. И на на вопросы: «Почему он просто не пошел домой?», «От чего решился проследовать за этим парнишей?» не находилось ответа.       Чонгук словно пал перед этим парнем, перед его фальшивым взглядом и сладкими речами. Он увидел в Паке лишь оболочку, которой тот пытается казаться, а затем нашел в недрах души нечто большее, нечто сияющее и прекрасное. Чимин пытается выдать себя за отвратительного человека, сияя под кожей, словно тысяча бриллиантов.       Чон остановился на одном из углов улицы, не выпуская Пака из виду до тех пор, пока его силуэт не скрылся за воротами собственного дома.       Эта ночь стала для обоих невыносимой, но если Чонгук нашел для себя то, чистое и невинное, во что так долго не мог поверить, то Чимин же наоборот, потерял это, больно и мучительно.