Рождённые под знаком Кипариса

      Перед глазами беспросветная тьма, в которой, словно освещенные тусклыми фонарями, предстают два силуэта. У одного в руках нож, он медленно надвигается на второго, но, занося руку, из худых пальцев с ярким отблеском падает лезвие. Человек, стоящий к нему спиной, разворачивается, держа в руках маленькое, тихо сопящее дитя. Взгляды обоих прикованы только к лежащему в белой простыне ребенку. Они медленно его касаются, проводя по сальным волосам, и незаметно для самих себя улыбаются. Этот мальчик не должен был рождаться, он спас мать от верной смерти, а отца порадовал, став наследником. Вот только их жизнь не должна была ставить запятую, их история заканчивалась на торчащей из спины женщины рукоятке и стекающей по сморщенным пальцам мужчины чужой крови. Темнота поглощает два силуэта словно монстр, пряча их в своем пальто, но спустя мгновение, все в том же тусклом свете предстает мальчик. Его прекрасное лицо, лелеянное родителями и родственниками, изуродовано гримасой злости, а костяшки пальцев избиты в кровь. Перед ним лежит человек, чье лицо спрятано под капюшоном, но мальчик смотрит на него с удивлением, неким ужасом и даже страхом. В его глазах пелена из тяжести и боли, а под ногами то самое упавшее когда-то из рук отца лезвие ножа с блестящими на свету каплями чужой крови.       Чонгук открывает глаза, пытаясь сфокусировать мутный и размытый взгляд на собственной комнате. Протирая заспанные глаза, он чувствует, как его движения сковывает неудобная одежда, а слегка приподнимаясь с кровати, голову тут же трогает резкая боль, отдающаяся в висках и затылке. Опуская взгляд, Чон хмурится от того, что лежит в костюме, который, по-видимому, забыл вчера снять. Прикрыв глаза и вновь упав на мягкую подушку, в темноте предстали воспоминания вчерашнего дня: сначала привкус дорого коньяка, а затем пронзившая все тело жажда чужой ласки. Он точно помнил размытый силуэт дороги и проплывающие мимо знакомые дома. Клочок минувшей истории обрывается на том моменте, когда взгляд сталкивается с ангельским образом в тусклом свете ночника. На мгновение в голове мелькает тонкая талия, приоткрывавшаяся из-под футболки, и жаркие, упругие бедра, от которых губы невольно пересыхают. Этот образ отпечатался в его памяти, не оставив после себя больше ничего, - лишь странные, непонятные обрывки разговоров и тянущиеся размытые клочки улиц. Чонгук зарывается пальцами в черные волосам, зачесывая их назад, будто надеясь, что этот жест поможет ему вспомнить утерянные минуты вчерашней ночи, но кроме сильного импульса головной боли, он не чувствует больше ничего.       Окинув взглядом свою квартиру, залитую тусклым осенним солнцем, Чонгук медленно поднялся с кровати, тут же поморщившись от резкой, колкой боли, дотронувшись холодными пальцами затылка, стараясь игнорировать каждый мучительный порыв. Шаркающими шагами Чон направился прямо в кухню, больше не решаясь терпеть невероятную засуху, что начала раздирать горло. Проходя мимо стола, он заметил так и оставшуюся стоять на нем пустую бутылку коньяка, а рядом хрустальный стакан, с тонкой линией золотого недопитого алкоголя на дне. Гук прошел прямо к холодильнику, достав из него стеклянную бутылку с газированной водой, и начал жадно глотать, опустошая ее до середины. Как только тело почувствовало легкую бодрость, Чонгук блаженно выдохнул, собирая свое здравомыслие по частям и пытаясь составить в голове план для собственных действий.       Первое, о чем он неожиданно вспомнил – был телефон, что лежал на тумбочке в его спальне. Оставив бутылку с напитком на кухонной стойке, Чон тут же направился обратно в свою комнату, беря с тумбочки мобильник и проверяя список контактов. Как оказалось, за вчерашний вечер Чонгук не сделал ни единого звонка, а единственным местом, куда он мог поехать настолько спонтанно даже для самого себя - его собственный клуб. Поджимая губы и набирая номер Джуна, Чон нажимает кнопку вызова, поднося телефон к уху и вслушиваясь в каждый раздающийся гудок.       – Слушаю, – голос на том конце был сонный и уставший. Гук поднял взгляд на висящие большие часы, стрелки которых указывали 08:03, по-видимому, Намджун еще спал после очередной ночной смены.       – Джун, я был вчерашней ночью в клубе?       – Нет, – голос на том конце невероятно сильно хрипел от сонливости и усталости.       – Ты уверен? – Чонгук напрягся, крепче сжав тонкими пальцами трубку аппарата.       – Да, гостей было вчера немного. Уверен, тебя бы я смог заметить, – Намджун хмыкает, проговаривая каждое слово невероятно медленно и лениво.       – Ясно.       – А что? Что-то случилось? – голос на том конце стал более взволнованным и настороженным.       – Ничего. Я приеду вечером за отсчетом по поводу вчерашнего VIP-гостя, отдыхай.       Чонгук сбрасывает звонок, садится на край широкой кровати и устало опускает голову. Откидывая телефон на мягкую перину, он задается множеством вопросов, ощущая расплывающуюся вдоль всего тела апатию. Мир вокруг стал для него неизвестен, будто в комнате, которую знаешь наизусть, неожиданно появляется новая дверь с утерянным замком, которую, как ни старайся, не получается открыть. Понимая для себя, что в таком состоянии он просто не сможет вернуться к работе, Чон поднимается с кровати, направляясь ровным шагом в ванную комнату. Сняв с себя всю одежду, пропитанную запахом вчерашнего дня, он включил в душе воду, встав под ее холодные струи.       Каждая капля ласкала его тело, оставляя после себя море мурашек. Поджимая губы, Чонгук подставляет голову под ледяные струи, будто надеясь, что они смогут смыть всю ту усталость, что растекается по его телу, унося с собой в водосток самозабвенность, что поглотила его, сжав в свои крепкие руки.       Выключив воду и ступив на холодный кафель, Чонгук медленно вытер стекающие с тела капли длинным полотенцем, надевая на себя оставленное в белом шкафу белье и домашний спортивный костюм. Сегодня он решил поработать днем, а уже вечером заняться планами по клубу. Несмотря на то, что тело почувствовало удовлетворение и бодрость, головная боль все еще не сходила, поэтому, выйдя из душной ванны, он направился неспешными шагами в свой кабинет.       Войдя в комнату, Чон подошел к белому серванту, достав из медицинского коробка пару таблеток обезболивающего. Выпив горькое лекарство, он слегка поморщился, повернувшись к стоящему позади рабочему столу. В голову неожиданно ударила короткая картинка с идеальным телом в чужом окне. Чонгук вспомнил чарующие прогибы талии, просвечивающиеся под тонкой футболкой, и обрамленные тусклым светом бедра. Он пытался вспомнить место, где видел это, но кроме размытого силуэта и сильного жара в груди больше ничего не тревожило его воспоминания.       Пытаясь выбросить все эти мысли о вчерашней ночи, Чонгук сел на кожаное кресло, взяв в холодные руки непроверенные бумаги, стараясь полностью погрузиться в работу, вот только стоило ему вникнуть в написанные на документах предложения, как их тут же перебивал этот невероятно прекрасный образ парня в тусклом свете окна. Странное любопытство поглощало тело и разум Чона, от чего с каждым разом он уходил все дальше и дальше в собственные мысли. Из раздумий его вырвала громкая мелодия звонка, доносящаяся из широкого кармана спортивных штанов. Взяв телефон, он увидел горящее на дисплее знакомое имя: «Ким Сокджин».       – Да? – Чонгук откинулся на удобную спинку кресла, слегка сведя брови к переносице.       – Доброе утро, как спалось? – бодрый и невероятно довольный голос по ту сторону аппарата тут же вызвал в Чоне раздражение и злость.       – Что ты хотел? Даю тебе одну минуту, а затем кладу трубку, – Чонгук поднял голову на секундную стрелку часов, внимательно засекая ее промежуток.       – Пока ты там сладко спал, я выкапывал нужную информацию из камер видеонаблюдения, а также проводил время в уютной компании твоей шлюхи, – голос Джина стал недовольнее и грубее.       – Сколько ты раскопал?       – Достаточно.       – Приезжай ко мне домой, расскажешь все здесь, – Чонгук продиктовал нужный адрес, а затем повесил трубку, как обычно, не дожидаясь ответа.       Вновь опустив голову к бумагам, он попытался хоть немного вникнуть в работу, но прекрасный образ то и дело вспыхивал в его воспоминаниях, преследуя его и притягивая, словно магнит.       Джин приехал спустя двадцать минут, в обычной одежде, состоящей из темных джинс, мягкой шелковой футболки и черной кожаной куртки. Чонгук открыл ему дверь, тут же проведя его внутрь, вот только Джин не сразу направился вслед за Гуком, осматривая чужую квартиру с долей зависти.       – Хотел бы я так жить в свои двадцать, - парень усмехнулся, смотря в затылок Чону.       – Если найдешь мне ту крысу, я тебе это устрою.       Чонгук прошел в кабинет, включая вторую лампу света, чтобы четче видеть лицо Кима, и присаживаясь за свой стол.       – Ну и что ты нашел? – Чонгук дождался, пока Джин сядет на кожаное кресло прямо напротив него и, сложив пальцы в крепкий замок, внимательно посмотрел на парня.       – Вот снимки с камер, – Джин положил на деревянную поверхность стола пару черно-белых фотографий и, дождавшись, пока Чонгук возьмет их в руки, неспешно продолжил. – За последнюю неделю был только один парень с фотоаппаратом, но, как ты видишь, на нем капюшон и маска. Сколько бы я не просматривал видео с камер, на всех участках он в слепой зоне. По-видимому, этот парень хорошо знал, где именно расположены камеры в клубе и в какой день нужно приходить, чтобы удачно затеряться в толпе.       – Значит, его личность ты тоже не выяснил, – Чонгука начала наполнять злость и раздражение, он не сводил с Джина пристального взгляда, надеясь услышать хоть одну положительную новость за это утро.       – К сожалению, нет, – Сокджин вяло пожал плечами, а затем, выдержав паузу, чтобы дать Чону подумать, продолжил. – Также я провел небольшой допрос с той девушкой, запечатленной на снимке, но она отказалась что-либо говорить. Видимо, этот парень ей что-то пообещал, завладев полностью ее доверием и вниманием.       – То есть эта сука знает, кто ее сфотографировал, но не собирается ничего говорить? – голос Чонгука стал ниже и тяжелей, наполненный металлом и свинцом.       – Да, – Джин поджал губы, смотря на пасмурный взгляд Чонгука.       – Ты ничего не нашел и явился сюда?       – Я пришел сюда ради разговора с тобой, – Джин откинулся на спинку кресла, будто бы показывая всем видом, что абсолютно расслаблен и не намерен никуда спешить. – Человек, сделавший снимки, знал каждые «слепые» точки в твоем клубе, имел представление о скоплении людей, чтобы остаться незамеченным, а также определенно был знаком с этой девушкой, что и помогло ему так быстро заполучить ее доверие. Поэтому не остается сомнений, что это один из постоянных клиентов клуба. Круг немного сужается, верно? Но при этом вот, что остается загадкой: в последнем письме, которое ты не удосужился прочитать, было написано: «…и пусть на его могиле будет его собственная бордовая печать». Скажи, откуда обычный клиент мог знать, что твоя печать не синяя, как у многих подобных организаций, а бордовая?       На мгновение в комнате повисает тишина, нарушаемая лишь тихим звуком дыхания. Чонгук вдумывается в каждое сказанное Джином слово, а затем поднимает на него взгляд, говоря хриплым, падшим тоном.       – Копай дальше.       Джин лишь кивает ему, поднимаясь с кресла и тихо уходя, будто бы растворяясь в повисшей тишине. Чонгук прикрывает глаза, пытаясь смириться с тем, что люди, которым он хоть как-то доверял, могли вот так запросто его предать. Казалось, что он знал каждого наизусть, видел их со всех сторон и был уверен в их искренней преданности. Но людей нельзя выучить, потому что даже в самом верном псе живет крыса.       Чонгук поджал губы, пытаясь снова вернуться к работе, вот только он никак не мог сосредоточиться на лежащих перед ним бумагах, петляя мыслями от сказанных Джином слов до мелькающих эпизодов ушедшей ночи. Воспоминания в его голове были похожи на вырванные клочки слов из важного письма, будто оторванные страницы произведения, без которого история не может закончиться, а новая глава начаться.       Закрывая глаза, Чонгук видит белые ворота и расплывчатый номер дома, а вокруг горящие фонари; он точно помнил, что ощущал какое-то непонимание, а затем разгорающийся где-то в груди жар. Пытаясь хоть как-то сосредоточить свои мысли только на вчерашнем вечере, они то и дело обрывались, оставляя после себя лишь пелену и туман. Очередной громкий звонок вывел Чонгука из собственного транса, на дисплее появился неизвестный номер.       – Слушаю? – Чон выпрямился в спине с легкой настороженностью.       – Чон Чонгук? Здравствуй, это профессор Ли, – голос мужчины хрипел и подрагивал.       – Здравствуйте, профессор, в чем дело? – Чонгук невольно расслабился, вновь откинувшись на спинку стула.       – Чонгук, твой отец хочет стать спонсором нашего университета, поэтому сегодня наведается сюда, – учитель Ли говорил невероятно медленно и взволновано, будто бы никак не мог подобрать нужных слов.       – А что требуется от меня? – голос Чона был стальным и холодным. То, что отец давно хотел быть главным и единственным спонсором этого университета, стало для Гука не новостью, вот только медлительность учителя и его петляющие дорожки разговора начали невольно раздражать парня.       – Мне кажется, он захочет сфотографироваться со своим сыном, обучающимся здесь. Он звонил мне и спрашивал, находишься ли ты сегодня в университете, на что я, как ты понимаешь, ответил «да».       Чонгук прикрыл глаза, понимая, к чему именно клонит профессор. Его отец просто обожает показывать всем своего единственного наследника, что появился на свет в самый последний и роковой момент. Мать Чонгука не хранила верность своему мужу, Чон Шиену, поэтому подарила ребенка другому человеку. Но мужчина узнал об этом лишь спустя три года счастливой жизни, как ему казалось, с самой преданной и любимой женщиной. Шиен не мог сдержать гнева и хотел покончить со всем, разорвав их узы, вот только незадолго до развода всплыла неожиданная беременность жены. После нескольких интрижек мужчина не доверял больше своей жене, но после нескольких проверок на отцовство каждый из них показывал стопроцентный результат. Шиен смягчился к своей женщине, узнав о том, что она носит его ребенка, в котором была его кровь и плоть. Мальчик родился здоровым и, как оказалось позже, самым талантливым, высокомерным и безнадежно испорченным. Чонгук ни в чем себе не отказывал, с самого детства получая все, на что только мог случайно показать пальцем, но в то же время с него никогда не сводился пристальный взгляд отца. Мальчик узнал историю своей матери, когда ему было тринадцать лет и, несмотря на то, что должен был сторониться ее и даже презирать, Чон обожал свою маму за ее заботу и невероятную красоту.       – Во сколько приедет отец?       – Об этом, к сожалению, никто не знает, – голос профессора стал немного тише.       – Хорошо, я скоро буду.       Чон встал из-за стола, кинув на него короткий взгляд. Направившись в свою комнату, он тут же подошел к шкафу, достав один из своих лучших костюмов. Белоснежная рубашка идеально облегала мускулистое тело Чона, а серые штаны обтягивали подтянутые бедра. Пригладив волосы и идеально уложив челку в левый бок, Чонгук оглядел себя в зеркале в очередной раз, пытаясь найти в своем образе хотя бы один изъян. Выйдя в прихожую, Чон прихватил пиджак, повесив его на изгиб руки, в последнюю очередь взяв с собой телефон и ключи, оставив после себя лишь холодную безмятежность.

***

      В университете полным ходом шли занятия. Широкий двор, тянущийся от высоких ворот, был пуст и одинок, но подобная тишина была для этого места привычной сонатой. Припарковав машину, Чонгук ступил на сырую поверхность асфальта, тут же надев на себя тонкий пиджак. На улице было достаточно прохладно, с каждым днем осень все больше нагоняла холодные ветра и непрекращающиеся дожди, от которых на душе становилось невероятно тоскливо. Направившись прямо вдоль дороги к дверям университета, Чонгук поднял взгляд на широкие окна аудиторий, видя в каждом из них потухшие лица незаинтересованных в парах студентов.       Здание встретило его громким эхо, раздающимся от каждого сделанного шага. Широкий холл был полностью пуст, отчего в окруженной тишине можно было услышать собственное дыхание. Проделав привычный путь вдоль коридора, а затем поднявшись по лестнице, Чонгук направился к аудитории профессора Ли. Дверь нужного кабинета предстала перед ним спустя пару минут, и, взявшись за ее серебряную рукоять, Чон опустил ее вниз, бесшумно войдя в пустой класс.       Учитель сидел за своим столом, низко опустив голову над документами и что-то судорожно записывая в них. Чонгук совсем не спешил отвлекать мужчину от необходимых дел, но, сделав всего пару шагов по направлению к профессору, тот неожиданно развернулся, в легкой растерянности привстав со стула и тут же растягивая улыбку.       – Ох, Чонгук, я очень рад, что ты пришел.       – А как я рад, профессор, – Чон хмыкнул, не скрывая фальши в своих словах. – Как долго отец здесь пробудет?       – Возможно не больше часа. Ему просто покажут университет, а затем попросят подписать некоторые документы, – профессор Ли махнул рукой, но Чонгука этот ответ абсолютно не устроил. Он знал своего отца - тот не любил заканчивать дела быстро, получая неутолимое удовольствие от того, как все вокруг него кружатся и ластятся.       – Хорошо. Мне нужно куда-то идти?       – Уверен, мистер Чон прибудет с минуты на минуту. У твоей группы сейчас пары в другом корпусе, можешь провести время со своими друзьями, пока ждешь его, – учитель назвал номер аудитории, не переставая тянуть губы в доброжелательно улыбке.       Чонгук ничего не ответил, лишь скромно кивнув, он направился к выходу из кабинета. Идти в названный профессором класс он абсолютно не собирался, его решением было дождаться приезд отца в какой-нибудь пустой аудитории, наедине с собственными размышлениями. Спустившись по лестнице вниз и подойдя к широкому, висящему в рамке расписанию, Чон прошелся взглядом по номерам кабинетов, в которых сегодня не должно было быть уроков, и его вниманием завладел танцевальный зал, пустующий еще с самого начала семестра.       Направившись вдоль коридора и окинув пару кабинетов, Чонгук нашел небольшую дверь с яркой вывеской «Зал хореографической деятельности». Открыв дверь, он сделал шаг внутрь, но в ту же самую минуту остановился, не ожидая услышать музыку, что лилась из широких, висящих по углам помещения колонок. Окинув взглядом просторный зал, Чон увидел стоящего возле зеркал парня, что медленно поднимал руки в порыве танца, выгибаясь в спине с томным и чарующим взглядом. Тонкая рубашка парня вздымалась от любого движения и поворота, и в этот момент воспоминания вчерашней ночи проплыли перед глазами Чонгука, словно быстро перелистывающийся альбом. Чонгук подпер спиной стену, только сейчас понимая, что перед ним в идеальном, лебедином танце, наполненном восхитительной грацией, движется Чимин.       Вчерашняя ночь, словно фильм, тут же воспроизвелся в сознании Чона, демонстрируя каждое движение и сказанное им слово. Он вспомнил жадный взгляд, с которым смотрел на Чимина, и те самые бескорыстные слова, с которыми Пак старался помочь. Музыка неожиданно прерывается, заставляя Чонгука поднять голову и тут же обвести взглядом каждый мокрый локон челки Пака, его прилипающую к спине футболку и томные, жадные вдохи.       Сделав пару глотков воды, Чимин оглядел себя в зеркале, зачесывая спадающую на глаза челку назад. Выглядел он в этот момент просто головокружительно. Парень поворачивает голову, с тяжелым глубоким дыханием и усталостью в глазах натыкаясь взглядом на стоящего возле двери Чона. Эмоции на его лицо сменяются за секунду: сначала удивление, а затем тяжелое безразличие. Пак берет в руки спортивную сумку, забирая с собой недопитую бутылку воды и направляясь уверенным шагом прямо к дверям. Чонгук смотрит на покрасневшее и поблескивающее от пота лицо Чимина и резким движением ловит парня за талию, поворачивая к себе и впиваясь пристальным взглядом в чужое лицо. Из рук парня выпадает сумка, и он резким движением отталкивает от себя Чона, скаля в злости зубы и сжимая кулаки.       – Что ты творишь, черт возьми!? – и этот злой голосок Пака был настоящей усладой для ушей.       – Твоему образу не хватает еще одной фигуры рядом, которая придерживала бы твою талию и вот так смотрела в глаза, – Чонгук ухмыльнулся, не отводя взора от удивленного взгляда Чимина, но подобная ухмылка была фальшива и невероятно глупа, потому что он не насмехался сейчас, а говорил правду. «Тебе нужен кто-то рядом, Пак Чимин, либо тебя загрызут все те звери, что блуждают вокруг, притворяясь приятелями и друзьями».       – Рядом со мной уже есть фигура и не одна, – парень хмурится, не отводя презрительного взгляда от шоколадных глаз напротив.       – Нет. Рядом с тобой никого нет, именно поэтому ты так беспомощен.       Их взгляды скрещиваются, словно два направленных друг на друга пистолета. Чимин снова поднимает свою сумку, крепко ее сжимая, и, опуская глаза, говорит совсем тихо, но с шипящим паром злости и раздражения.       – Ты тоже один, но, в отличие от меня, на твою шею кидают петлю, пытаясь сильнее ее сжать, а затем скинуть твое обезжизненное тело прямо на дно.       – Ты не смеешь говорить то, чего не знаешь, – Чонгук сжал кулаки, почувствовав расплывающуюся по телу злость. Пак напомнил ему о письме с фотографиями, о недавних словах, сказанных Джином, и той самой ненависти, что разрасталась в его теле, стоило лишь вспомнить о тех черно-белых фотографиях.       – Ты словно елочная игрушка: снаружи прекрасная оболочка, а внутри пустота, которую ты пытаешься заполнить чужим унижением и собственной властью. И этого достаточно, чтобы возненавидеть тебя.       Чимин выходит из зала, громко хлопая за собой дверью. Чонгук поджимает губы, сдерживая очередной порыв злости. Этот парень не смел так с ним разговаривать, не смел смотреть в его глаза с таким вызовом. От гнева и бешенства Чон распахивает дверь, быстрым шагом настигая Чимина на углу широкого коридора. Прижимая парня к стене, он читает на миловидном личике страх и удивление. Тяжелая сумка падает к ногам, и Пак видит в глазах напротив пылающие гнетом зрачки, а из пухлых губ вырываются, кажется, самые страшные слова.       – Прошу… оставь меня.       Чимин убирает со своего плеча обмякшую руку Чона, тут же уходя, оставив после себя лишь тонкую вуаль приятного аромата карамели. Этот запах пьянит, действуя, словно красный платок на быка. Чонгук сжимает кулаки, внутри что-то вспыхивает, мимолетно, словно фейерверк, и это чувство парень ненавидит больше всего на свете. По телу проходит разряд, заполненный зверской злостью и ненавистью; опуская дрожащие руки в карман, Чон достает небольшую баночку с выданными ему препаратами, доставая сразу две. Парень глотает сухие таблетки, опуская голову к поблескивающему паркету. Тело медленно отпускает, но сила, что вспыхивает в его груди, требует свободы. Монстры, живущие внутри, вот-вот сорвутся с ржавых цепей.       Облокачиваясь спиной об стену, Чонгук достает мобильники и набирает выученный наизусть номер, после чего подносит телефон к уху, ненавидя каждый тянущийся гудок.       – Да?       – На старом месте через пять минут. Время пошло.       Чон сбрасывает телефон, делая глубокие вдохи, с невыносимой тяжестью отстраняясь от стены и направляясь прямо к широким дверям университета. Таблетки действовали действительно хорошо, к парню медленно приходил разум, тело отпускала волна гнева, а руки перестали подрагивать. Выйдя на свежий воздух, он будто бы отрезвел, вот только на глаза вновь попалась знакомая фигура. Парень не понимал, настоящий это человек или же мираж, но волна из тока вновь коснулась его тела, вызвав очередной заряд злости. Юнги подбежал к Чонгуку, тут же хватая его под локоть, пытаясь вглядеться в чужой взгляд – он был пусть и мутен. Машина встретила Чона жаром и духотой. Он схватился тонкими пальцами за кожаное сидение, прорычав холодным, властным тоном.       – На заброшенное здание.       Юнги поджал губы и завел мотор, вжав педаль газа в пол. Он не хотел туда ехать, но не смел, не имел права ослушаться и пойти против воли Чона. Юнги был всего лишь очередной игрушкой в руках кукловода. Игрушкой, что выполняет очередную роль, не имея никакого позволения пойти против слов хозяина. Раньше он не имел ничего против, выполняя самую грязную работу, не моргнув даже глазом, но сейчас… парень был готов продать свою гордость и клятву за то, чтобы остановить машину и спасти ту светлую душу, что прямо сейчас ждет своей участи в холодных стенах заброшки.       Остановившись возле потертой, деревянной калитки, последнее, что успел увидеть Юнги, был стоящий в уютной домашней толстовке Тэхен. Его глаза горели страхом, а пальцы, сжатые в кулаки и слегка прикрытые длинными рукавами, тряслись и дрожали. Когда Чонгук направился медленными, тяжелыми шагами прямо к двери, пряча за собой силуэт Кима, Юнги и представить не мог, что ждет его, когда, скурив очередную сигарету, распахнул ободранную скрипучую дверь, онемев от развернувшейся перед ним картины.