Рождённые под знаком Кипариса

      Чонгук открывает тяжелые, словно налитые свинцом, глаза, видя перед собой расплывчатый потолок. Медленно привыкая к тусклому свету, он слегка приподнимает голову, ощущая невыносимую боль, отдающуюся в затылке. Его руки и ноги, словно парализованные, с трудом поддавались собственному напору, в горле першило от невыносимой сухости, а в сознании мелькали лишь блеклые обрывки прошедшего дня. Наклонив голову, Чон обводит взглядом незнакомую комнату, пытаясь различить в интерьере знакомые детали, но на полках не было ни одной фотографии или хоть какой-нибудь мелкой детали, выдающей в себе хозяина дома.       — Очнулся? — знакомый голос заставляет Чона вздрогнуть. Приподняв голову, парень заметил сидящего в кресле возле газетного столика Юнги. Тот смотрел непроницаемым взглядом, будто сквозь Чонгука, тускло произнося: — Видимо, твое тело было истощено, иначе бы ты проснулся намного раньше.       — Где я? — голос звучал хрипло и сдавленно, он попытался встать с кровати, но сильная боль в висках заставила его тут же лечь обратно.       — У меня дома, — Юнги взял со стола стакан с виски, протянув его Чонгуку. — Выпьешь?       — Что это? — Чон принял в руки тамблер* с лазурной, переливающейся от проскальзывающего сквозь шторы света ночника, жидкостью.       — Обезболивающее, — Юнги хмыкнул, когда Чонгук скривился от неожиданного горького привкуса.       — Что со мной случилось? — Чон протянул Мину пустой стакан, отказавшись от дополнительной порции напитка.       — Ты потерял сознание, — Юнги пожал плечами, делая короткий глоток опаляющей горло жидкости.       — Почему ты не отвез меня домой? — Чон откинулся на кровать, прикрыв глаза руками, тут же нащупав кончиками пальцев сползшую со лба повязку.       — Тебе нужна была помощь, а мой дом был ближе.       — Я был в больнице? — Чонгук поворачивает серьезный взгляд на Юнги и, видя, как тот отрицательно качает головой, тут же в сомнении спрашивает: — Тогда кто наложил повязку?       — Я, — на лице Юнги мелькнула ухмылка.       — Считаешь, что имеешь на это право? — взгляд Чонгука всего за долю секунды стал холоден и серьезен.       — Возможно ты забыл, а, может, и никогда не знал, но я учился в лучшем медицинском университете.       — Тогда почему сидишь сейчас здесь, а не в унылом врачебном кабинете? — Чонгук хмыкнул, наблюдая за тем, как лицо Юнги стало мертвенно-бледным, руки задрожали, а зрачки тут же опустели, словно графин с разбитым дном, в который больше не налить воды.       — Потому что я забыл, насколько хрупка человеческая жизнь, — Мин поставил на шершавую поверхность стола свой стакан с тонкой линией недопитого алкоголя, переводя взгляд на Чона. — Мне отвезти тебя домой?       — Нет, мне нужно в клуб, — Чонгук приподнялся с кровати, тут же поморщившись от давящей головной боли.       — Чон, тебе нужен отдых, — Мин свел брови к переносице, пытаясь остановить поднимающегося с кровати Чонгука.       — Не лезь, Юнги, — Чон повернулся к собеседнику, скользя по его лицу взглядом, холодным и тонким, словно острие ножа. — Я здесь решаю, ты — молча выполняешь.       Мин свел брови к переносице, но не стал противиться его решению. Жизнь Чонгука — пустошь, потеряв которую, люди не останутся в несчастье. Этот парень был лишь очередным клише, окутанным отцовскими деньгами. Мир в нем не нуждался, так же, как и он сам не нуждался в мире. Юнги ненавидел, когда ему приказывали и, возможно, именно поэтому согласился стать дворовой собакой Чона. В ненависти не просыпается любовь, в ненависти рождается лишь презрение, и именно это спасало Мина от чувства жалости, чувства доброты и сочувствия, которые он так боялся испытать, но рядом с Чоном все эти ощущения испарялись, словно и вовсе никогда не существовали.       Чонгук, пошатываясь, поднялся с кровати, но, не ступив и шага, тут же крепко схватился за стоящий рядом шкаф, тяжело дыша, словно после длительной пробежки. Он был бледен и мрачен, под глазами отчетливо были видны слегка потемневшие мешки, а веки сильно припущены с опустошенными и туманными от усталости глазами. Мин попытался переубедить его в очередной раз, что Чону нужен душ и крепкий сон, на что получал лишь презрительный и обессиленный взгляд, говорящий только об одном: «мне плевать на твои слова, делай то, что говорю Я».       Юнги перестал пытаться остановить Чонгука. Лишь молча подошел к обмякшему от усталости телу парня и крепко ухватил того под локоть. Выйдя из дома и осторожно посадив Чона в машину, у Мина на секунду промелькнула мысль, что если бы камень, на который упал Чонгук, был больше, то, возможно, сейчас в его жизни на одну проблему было бы меньше.       Дорога до клуба была наполнена безмолвной тишиной, сквозь которую доносились лишь еле уловимое дыхание. Юнги изредка поднимал глаза на зеркало заднего вида, следя за мутным от легкого головокружения взглядом и полуопущенными дрожащими ресницами. Чон всегда был таким: сильным, стойким, властным. От одного слова, сказанного им, внутри леденела кровь и не оставалось ничего, кроме повиновения. Из презирающих его людей можно было возвести город, казалось, за столь недолгую жизнь он успел завоевать ненависть половины нации, словно одно его рождение уже было дурным знаком. Сворачивая на главную дорогу, ведущую к нужному кварталу, Мин вновь оборачивается на Чона.       — Ты в порядке? — низким тоном интересуется Юнги, зная, что Чон не в порядке. Он смотрел на тяжело дышащего, бледного, словно девственный холст, Чонгука через зеркало заднего вида, сам не понимая, зачем спрашивает это.       — Юнги, — голос Чона звучал металлически низко, хрипло и холодно. — Тебе разве не все равно? Если я сдохну, ты будешь скорбеть по мне? Если прямо сейчас открою дверь и брошусь на дорогу, ты подбежишь ко мне в волнении и страхе? Уверен, на твоем лице не будет даже крупицы жалости к столь нелепой смерти, возможно, ты выдохнешь с грустью, но только потому, что я не успел отдать тебе обещанную зарплату. — Он усмехнулся, откидываясь на удобную спинку сидения и прикрывая глаза.       Мин поджал губы, смотря на пустую ночную дорогу, что горела от ярких фонарей, окружающих ее. «Ты мне ужасно противен, и пусть внутри тебя живут монстры, сам ты остаешься человеком, что чувствует боль, тяжесть и угнетение, ты остаешься тем, кто умеет чувствовать». Юнги приоткрыл губы, но вместо всех тех слов, что так ломились наружу, он произнес лишь одно: «возможно».       Чонгук хмыкнул, повернув голову к окну, смотря на пустые проплывающие мимо силуэты людей. Он не старался всматриваться в их лица, но каждый раз невольно задерживал взгляд на их потухших лицах. Неужели каждый прохожий несчастен? Почему уголки их губ всегда опущены, а глаза строги и серьезны? Когда человек улыбается, бесцельно идя вдоль улицы — он сумасшедший, глупый и свободный. Таких людей не обвиняют, им завидуют, потому что человек, умеющий улыбаться просто так, сумел покорить самого себя.       Юнги останавливается возле дверей высокого здания клуба. На часах — пять утра, здание клуба наверняка закрыто, но Чон знал, что Намджун, вероятно, доделывает отсчеты, пересчитывая затраты и выручку. Мин расстегнул ремень безопасности, но стоило его рукам прикоснуться к ручке двери, его тут же опередил холодный голос.       — Останься здесь, я пойду один, — Чон вышел из машины, тут же направившись строгой походкой к черным дверям.       Войдя внутрь клуба, Чонгук прошел в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Во всем помещении еще играла тихая музыка, но людей больше не было, а мигающий свет неприятно слепил глаза, отчего Чон тут же поморщился. Второй этаж был абсолютно пуст, из дверей комнат доносились тихие усмешки девушек, приводивших себя в порядок после клиентов и, пройдя мимо их комнат, Чонгук направился прямо к кабинету Намджуна.       Взявшись крепкой хваткой за ручку, он распахнул перед собой дверь, зайдя внутрь просторного помещения. Стоило Чону оказаться внутри, он тут же словил на себе настороженный взгляд Джуна, чьи брови всего на мгновение в удивлении поднялись вверх.       — Что с тобой случилось? — глаза Намджуна остановились на белой повязке, которую слегка прикрывала челка, вот только взволнованности или же беспокойства в его голосе не было, лишь одна фальшивая тревога.       — Тебя это не касается, — Чонгук садится на удобный стул прямо напротив Джуна, откидываясь на его мягкую спинку и поднимая на парня тяжелый взгляд. — Как прошла встреча?       — Все было, как ты и сказал: лучшие гости, лучшие места и лучшие девушки, ему понравилось абсолютно все, и он уверял меня, что хочет приехать сюда снова в компании близких друзей и коллег, — Намджун улыбнулся уголками губ, наблюдая за реакцией Чона, но по его безразличному лицу создавалось ощущение, что это его мало интересует, будто бы он пришел послушать финал, о котором и так знал. — Следующую встречу он назначил на эти выходные, попросив меня о том, чтобы на ней присутствовал ты. Кажется, он хочет заключить с тобой какой-то договор.       — Замечательно. Это все, что мне было нужно, — Чонгук коротко кивнул, поднявшись со стула, и уже было направился обратно к двери, намереваясь выйти, как вновь услышал голос Джуна.       — Это все, что ты можешь ответить, Чон?       — А чего еще ты от меня ждешь? — Гук развернулся, смотря на парня холодно и небрежно. — Денег? Я выпишу тебе сколько скажешь. Отдых? Можешь выходить хоть сейчас.       — Я бегал перед этим старым ублюдком, словно собачка, пропитай хоть каплю уважения к моему труду, — брови Намджуна опустились к переносице, тонкие пальцы крепко сжали карандаш, а голос стал низким и тихим. Джун никогда не просил похвалы и этот раз тоже был не исключением, его разозлила та небрежность, с которой на него сейчас смотрели, и полное безразличие к тому, над чем он так упорно трудился.       — Считаешь, что достоин моего уважения? — на лице Чона мелькнула ухмылка. — Ты не глуп, Джун, но прямо сейчас выглядишь идиотом.       — Ты говоришь так лишь потому, что находишься на вершине, но поверь, стоит тебе с нее упасть, и ты будешь червем, засыхающим без влаги, — голос Намджуна был пронизан тонкими нитями злости, ненависти и презрения, что переплетались между собой, разжигая в груди огонь, пропитанный яростью.       Встав со стула, Джун накинул на плечи висевшую на спинке стула черную кожаную куртку и, обогнув стол, слегка задел Чона плечом, выйдя из кабинета и прикрыв за собой дверь. Прозвучавшие только что слова будто бы пропитали собой весь воздух, от чего дышать с каждым разом становилось все сложнее.       «Ты действительно хочешь, чтобы я упал?» — это был невообразимо глупый вопрос, потому что, казалось, весь мир хочет, чтобы Чон рухнул, разбившись о собственное высокомерие.       Выйдя за дверь, Чонгук прошел вдоль коридора, по бокам которого располагались двери с номерами комнат. Открыв одну из них, Чон застал сидящую возле зеркала девушку. Ее тело походило на изображение, созданное искусным пером мастера: тонкая талия, шикарные бедра, длинные переливающиеся русые волосы, поблескивающие на свету губы и томный взгляд, обрамленный длинными ресницами.       Увидев Хаен, перед глазами Чонгука все покрылось густым туманом, его движения стали бессознательны и невероятно быстры, девушка развернула голову и в одно мгновение ее шея оказалась сжата тонкими пальцами. Она крепко держала слабыми руками кисть Чона, стараясь вырваться из его крепкой хватки.       — Ч. Чонгук… — ей было тяжело дышать, а голос начал хрипеть и дрожать.       — Я видел фотографии с тобой. Ты понимаешь, сучка, что наделала? — Чонгук сжимает тонкими пальцами шею девушки, смотря ей в глаза с огненной злостью и яростью. — Это я забрал тебя из той трясины и нищеты, я сделал из тебя принцессу, которая может позволить себе сейчас не один замок, так чем же ты хочешь отплатить мне?       Глаза Хаен наполнились слезами, она начала часто дышать, крепко сжимая руку Чонгука, смотря умоляюще, с нескрываемым в глазах страхом.       — Прошу, Чонгук, перестань, — голос девушки был тихим и хриплым, она просила о снисхождении, но взгляд напротив был все таким же пустым и беспощадным.       — Ответь, кто тебя фотографировал? — Чонгук приподнимает к себе милое и невероятно красивое лицо девушки, произнося это холодным и стальным тоном.       Хаен приоткрыла рот, но вместо ответа она вновь и вновь издавала рваные вскрики мольбы, заставляя Чонгука в злости сжать губы. Он ослабил хватку, будто бы постепенно приходя в сознание, но этот умоляющий взгляд напротив пробуждал в нем неконтролируемую ярость. Эта девушка была не просто вишенкой на торте всего хост-клуба, но и настоящим антидепрессантом лично для Чонгука. В ней он бы никогда не усомнился, но, просмотрев фотографии еще раз, заметил до одури знакомые родинки на правом предплечье запечатленной на них девушки, и сейчас, смотря как тонкое, хрупкое тело Хаен, содрогалось от страха, Чон чувствствовал тот самый привкус блаженства и удовлетворения.       — Я… я… — Хаен поднимает испуганный и удивленный взгляд на Чона, видя в туманных глазах лишь безразличие и злость. — Я не понимаю… Чонгук…       — Хаен, — Чон поворачивает голову, и холод, сквозящий в его глазах, пугает девушку, доводя все ее тело до мурашек и дрожи. — Я не знаю, кто смог подкупить тебя, но этот человек ответит за все, что сделал, а ты больше не появляйся здесь. Надеюсь тех денег, что дал тебе тот выродок, хватит на дальнейшую жизнь, потому что от меня ты не получишь ни копейки.       Чонгук вышел из комнаты в тот момент, когда позади донеслись всхлипы, а затем еле уловимый тонкий звук плача. Сморщившись и прикрыв за собой дверь, Гук направился неспешной походкой вниз, по пустой лестнице, доставая по пути пачку сигарет и зажигалку.       Выйдя на улицу, он вдохнул прохладный осенний воздух. Сомкнув губами обод фильтра, Чон прикрыл ладонью огонек зажигалки, поднеся его к сигарете и тут же прикурив. Тело постепенно начала опускать волна злости, и с каждой затяжкой он все чаще и чаще вспоминал вкус сладких губ Чимина. Они были похожи крем: тягучие, мягкие и приторно сладкие. Он запомнил их привкус, фантомно оставшийся на сухих губах. Поднимая голову к пасмурному небу, где-то в мыслях проносится совсем иное воспоминание о шершавых и покусанных губах, которых он не имел права касаться, с металлическим привкусом крови и пота. Этот вкус принадлежал Тэхену. Чон целовал многих людей, каждый день новые губы, каждую ночь новые тела, вот только он никогда и подумать не мог, что каждый поцелуй имеет собственный вкус.       Делая последнюю затяжку, Чонгук выбрасывает окурок на сырой асфальт, тут же придавливая его ботинком. Поднимая взгляд к припаркованной неподалеку мазде, парень лениво направляется к автомобилю, ощущая во всем теле невероятную усталость и тянущую его вниз тяжесть.       Увидев пошатывающегося Чона, Юнги сразу вышел из машины, подбежал к готовому рухнуть парню, придержав за локоть в момент, когда его сильно повело в сторону.       — Думаю, у тебя все же легкое сотрясение, может, в больницу? — Мин задумчиво нахмурился, провожая размякшее тело Чона к машине.       — Нет. Отвезешь меня домой, — Чонгук открыл дверь, осторожно присаживаясь на кожаное сидение, и перевел взгляд на Мина. — Ты меня понял?       Юнги оставалось только кивнуть, он не имел права спорить с Чоном, не имел права ослушаться его, даже если это грозило ему здоровьем и даже жизнью. Их контракт ограничивался двумя пунктами: повиноваться и выполнять. Мин не был душевным и чувствительным человеком, ему сложно было ощутить жалость, а к такой мрази, как Чонгук, он и вовсе не посмел бы ее испытывать. Именно это и нравилось Гуку в Юнги: хладнокровие, безразличие, смирение, он сам был таким и искал человека по собственному отражению. Мин ни разу не переходил черту и не собирался этого делать.       Улица мелькала тяжелой пасмурной дорогой, Чонгук откинулся на спинку сидения тяжело дыша и изредка трогая невыносимо болящую голову. Ему казалось, что вот он — ад.       Выйдя из машины, Чон тут же облокотился на нее, потому что стоять было ужасно тяжело. Мин выскочил из салона вслед за парнем, придерживая его за локоть и подходя к металлическим дверям подъезда.       — Ты уверен, что не стоит ехать в больницу? — Юнги спросил это, хотя и сам знал ответ.       — Да.       Чонгук держался до самого дома, не проронив больше ни слова. Юнги внес его в квартиру, словно мешок, посадил на диван и уже собирался проверить повязку, как Чон резко ударил его по руке, одарив тягучим, злым взглядом.       — Хватит. Уходи, Юнги.       Но Мин не сдвинулся с места. Чонгук был подонком, но несмотря даже на это… он тоже был человеком.       — Чон…       — Уходи!       Чонгук сжал кулаки, его глаза начали наливаться неописуемой злостью, и Юнги кивнул, тут же покидая чужую квартиру, больше ни разу не обернувшись.       Откинувшись на мягкую спинку дивана, Чонгук прикрыл глаза, вспоминая в темноте образ Чимина, его темные глаза и сладкие губы. Ему захотелось вновь ощутить их вкус. Рука сама потянулась к лежащему в кармане телефону. Трубку подняли спустя всего пару гудков, а затем по ту сторону послышался хриплый голос.       — Да?       — Приезжай…       Чонгук продиктовал адрес дрожащими губами, а затем сбросил трубку, подняв взгляд на часы. Время тянулось невероятно медленно и мучительно, стрелки часов указывали всего пять вечера, хотя казалось, что этот невыносимый день уже должен был давным-давно закончиться.       В дверь постучали спустя десять минут тишины. Чон усмехнулся, осознав, как же быстро действует его любимая игрушка, не заставляя хозяина ждать слишком долго.       — Входи.       Дверь медленно распахнулась, и в квартиру тихой и неуверенной походкой вошел Тэхен. На нем был приятный кофейный кардиган, облегающие бедра и тонкую талию брюки и мешковатая футболка. Он зашел очень осторожно, прикрыл за собой дверь с легкой дрожью, держа перед собой сложенные руки.       — Проходи, — Чонгук приподнялся с дивана, и в этот момент плечи Тэхена вздрогнули от страха и волнения. — Не волнуйся, у меня нет приступа, считай, я просто пригласил тебя к себе в гости.       Глаза Тэхена удивленно расширились, он медленно разулся, аккуратно поставив свои ботинки поодаль от двери, оставшись так и стоять в прихожей.       — Можешь снять кофту и повесить ее на вешалку, — Чонгуку нравилось все то, что делал Тэ, то, как он слушался, повиновался и выполнял, то, как аккуратно и неспешно исполнял каждый приказ, без единого слова и неосторожного шага. — Располагайся на диване, я принесу нам выпить.       Чонгук ушел на кухню, тут же достав из небольшого шкафчика бутылку коньяка и пару бокалов. Он и сам не знал, зачем пригласил сюда Тэхена — вероятно потому что не мог больше быть один. Казалось, что Ким был единственным человеком, который ничего не чувствует, смотря в глаза Чона, словно прощая его после каждого приступа, не оставляя на сердце тяжесть в виде злости или ненависти.       Чон направился обратно в комнату, но затем застыл в дверях, смотря на тонкую и невероятно миниатюрную фигуру парня, что с завораживающим взглядом наблюдал за картинами Ван Гога и Моне.       — Это подарки матери, — голос Чона заставил Тэ вздрогнуть и тут же отпрянуть от картин. Чонгук лишь невесомо улыбнулся от столь забавной реакции, тут же добавив. — Она обожает искусство, но мне, к счастью, достался интеллект отца, а не творческая натура матери, поэтому я никогда не видел в подобных картинах что-то прекрасное.       Чонгук усмехнулся, поставив на небольшой столик бутылку коньяка и два графина.       — Я… не пью. — Тэхен взволновано поднял голову на Чонгука, но парень будто бы пропустил это мимо ушей, сделав вид, что дрожащий голос Тэхена растворился где-то в воздухе.       — Садись.       Тэхен прошел к дивану, сев на него с противоположной стороны. Он старался всеми силами не смотреть в глаза Чонгуку и каждый раз, стоило парню лишь немного поднять руку или же подсесть поближе, Тэхен вздрагивал, сжимаясь всем телом и, прикрывая глаза, тут же, отсаживался подальше.       — Во что же я превратил тебя… — Чонгук усмехнулся, вот только эта усмешка оказалась невероятно грустной и унылой. Он взял в руку один из стаканов, заполнив его темно-золотистой жидкостью, и поставил прямо перед Тэхеном.       Ким вновь подал голос, чтобы отказаться, но неожиданно томный и тихий голос Чона прервал его, заставив слова застрять где-то в горле.       — Выпей со мной, мне больше не с кем это сделать.       Чонгук смотрел куда-то в пустоту, будто бы говоря это не Тэхену, а отвечая самому себе. Взяв в руки графин, он на секунду окинул взглядом Кима, наблюдая за тем, как парень, словно безвольная кукла, повторяет все вслед за ним. Гук залпом выпил содержимое стакана, даже не заметив того, что Тэхен сделал лишь пару глотков.       Коньяк оказался горьковатым, но достаточно вкусным и мягким. После нескольких глотков тело начало ощущать расслабление и горечь, взгляд приобрел некоторую туманность и томность, а движения наполнились неспешностью и легкостью. Тэхен смотрел на то, как Чонгук медленно, но верно пьянеет, при этом ни на секунду не упуская из виду висящие за ним часы в надежде поскорее вернуться домой. Делая каждый раз по маленькому глотку, полная бутылка коньяка была уже практически выпита до дна за еще не прошедший час. Тэхен был расслаблен, но все еще трезв, время от времени он вертел в руках полупустой стакан, пытаясь всеми силами избегать мутного взгляда Чона, что смотрел на него поверх растрепанной челки.       — Твои волосы… — Чонгук поднял взгляд, внимательно смотря на карамельные волосы Кима.       — Что? — Тэ в волнении начал проводить пальцами вдоль головы, не спуская с Чона настороженного взгляда.       — Сейчас, — придвинувшись к парню, Чонгук провел тонкими пальцами по его волосам, а затем тут же спустился ниже, к слегка покрасневшим от алкоголя щекам и мягким изгибам скул.       Чонгук прижимает к себе тонкую талию Тэхена, обрамляя взглядом его длинные ресницы, темно-карие глаза и малиновые губы. Вблизи этот парень выглядит невероятно обворожительно. Его белая, словно фарфор, кожа поблескивает от тусклого света ночника, в радужках глаз, кажется, горят тысячи софит, а волосы соблазнительно прилегают к впалым щекам и шее. На него хочется смотреть, не отводя взгляда, хочется пожирать глазами каждый сантиметр кукольного личика и прижимать к себе его хрупкое тело. Чон не понимал что делает, ему хочется ощутить опьяняющий вкус чьих-то губ, хочется пронзить свое тело чувством эйфории, вот только сделать это могут лишь шоколадные глаза, смотрящие всегда так пристально и маняще, пухлые бледно-розовые губы и тонкий, сладкий голос. Чонгук приближается с каждым разом все ближе, видя перед собой вовсе не Тэхена, создавая своим подсознанием ментальный силуэт парня, чей образ словно поставили на паузу у него в голове.       — Чонгук… — Ким, убирает крепкие руки Чона дрожащими пальцами, стараясь не выдавать нахлынувшего на него страха. — Прекрати, прошу тебя.       Вот только парень не слышит, в ушах лишь приторно сладкий голос, а перед глазами любимая улыбка, которую Чонгуку подарили лишь однажды. Он не чувствует с какой силой сжимает тонкие запястья, не слышит криков, молящих отпустить, и не видит того ужаса в глазах напротив, что поблескивает сквозь пелену слез. Лишь в последний момент до него, как через толстый вакуум, доносится:       — Да прекрати же ты!       И в этот момент Чон словно просыпается от долго мучительного сна, что твердил ему лишь одно единственное имя — Чимин. Чонгук больше не смотрел в угнетенные страхом глаза Кима, молча отстранившись от него и подцепив тонкими пальцами почти опустошенный стакан, делая очередной короткий глоток.       Тэхен хотел задать тысячу вопросов, вот только в горле будто бы стоял ком, и если бы он сейчас посмел открыть рот, вместо привычного голоса прозвучал бы лишь низкий сдавленный шепот.       — Уходи, — Чонгук сжал кулаки, словно борясь в этот момент с собственными чувствами.       Поднявшись с дивана, Ким попытался не выдать на своем лице все то отвращение, что вновь начало заполнять его душу. Он боялся той ласки, которую дарил ему Чонгук, казалось, словно его пальцы, скользящие по щекам, оставляли на коже Тэхена следы грязи, заставляя парня чувствовать лишь гниющую мерзость.       Как только входная дверь закрылась и в квартире вновь наступила тишина, Чон с тяжестью опустил голову, поставив стакан на стол и откинувшись на мягкую спинку дивана. Он ощущал, как медленно сходит с ума. Чимин застрял в его голове, словно бумажный самолетик, зацепившийся за мелкие ветки дерева.       Чонгук не понимал, что именно нашел в этом парне, не понимал, почему так сильно хочет владеть им, видеть его, слышать и чувствовать. Чон ненавидит его, ненавидит так сильно, что хочет целовать каждую ночь, проводить языком вдоль шеи и вслушиваться в каждый стон. Он хочет прижимать к себе его хрупкие плечи и зарываться пальцами в волосы, но вместо этого он ощущает только боль… «...боль, зовущаяся твоим именем».