Рождённые под знаком Кипариса

      Юнги в очередной раз набирает номер Чонгука, не получая ответа. Гудки растворялись в трубке, а затем приятный женский голос оповещал о том, что абонент недоступен, предлагая оставить голосовое сообщение. Мин поднял голову в горящее окно квартиры Чона, задаваясь одним и тем же вопросом: «почему ты молчишь?». Заполняя собственный разум мыслями, Юнги срывается с места, направляясь широким и быстрым шагом к дверям подъезда. Поднимаясь по лестнице, Мина отчего-то начинают тревожить неприятные мысли - не отвечать на звонки для Чонгука является редкостью. Останавливаясь напротив черной двери нужной квартиры, Мин сначала пару раз стучит в дверь, но по ту сторону не слышится даже шороха, поэтому, крепко берясь за ручку и тихо опуская ее, легко открывает дверь, оказавшейся незапертой.       Чонгук сидел на диване с опущенной головой и падающей на пустынный взгляд челкой. Его тонкие пальцы держали бокал с вином, сгорбившаяся осанка придавала развернувшейся картине странное уныние, а сквозь бледное лицо можно было увидеть тянущиеся струи вен. Юнги сделал шаг навстречу к Чону, и тот приподнял голову, словно медленно просыпаясь от настигшего сна.       – Ты что тут забыл? – Чонгук залпом выпил бордовую жидкость, ставя пустой стакан на кофейный столик и поднимая туманный взгляд на парня.       – Ты не отвечал на звонок, – Мин старался говорить холодно и безразлично, но от вида Чона его тут же воротило.       Чонгук усмехнулся, поднявшись с дивана, и, слегка пошатываясь, направился прямо в сторону Юнги. Глаза Чона были черны, словно смола, губы сухи и искусаны, а волосы выглядели сальными и растрепанными. Видеть Чонгука в таком состоянии стало уже просто невыносимо, что-то в этом будто бы сломалось, рухнуло и до конца увяло.       – Может, ты прекратишь пить? – Юнги скривился, подойдя в Чону и крепко взяв его за локти, собираясь посадить парня обратно на диван.       – А может ты закроешь свой рот и прекратишь пытаться помочь мне? – Чонгук вырвал свою руку, тут же опершись на спинку дивана, глядя тяжелым взором прямо в глаза Мина.       – Это не помощь, а здравый смысл, – Юнги видел в глазах напротив жажду в злости, в ненависти, потому что именно такое отношение он привык видеть, потому что именно это являлось для него «нормой».       – Нет, Юнги, ты пытаешься проявить ко мне сочувствие, пытаешься помочь, словно я чего-то стою в твоих глазах, – Чонгук скривился в гримасе злости, но затем его взгляд кинулся куда-то в сторону и застыл, будто он что-то увидел и прежде, чем Мин смог проследовать за его взглядом, добавил тихим насмешливым тоном: – У меня есть свой собственный укол героина, тот, кто поможет мне по одному щелчку пальцев. Знаешь, у меня в гостях был Тэхен, этот послушный невинный цветок и…       Чонгук не успел договорить, воротник его пропитанной потом рубашки сжали тонкие сильные пальцы, а перед глазами предстало ненавистное лицо Мина.       – Что ты сделал с ним? – голос парня был словно сталь: ровный, холодный, острый.       Губы Чонгука расплылись в довольной ухмылке, и, заглядывая в озверевшие от злости глаза Юнги, он произносит совсем тихо.       – Я знаю, какие на вкус его губы.       – Ублюдок! – голос Юнги прозвучал тускло и беспомощно. Он хотел лишить Чона всего самого дорогого, хотел, чтобы он потерял то, что любил и оберегал, вот только… ему нечего терять, даже его собственная жизнь – всего лишь безделушка, которую можно отнять, но никто и никогда на это не решится.       Мин отпускает Чона с горящим презрением во взгляде. В этом парне живут бесы, что руководят не просто его сознанием, но и его телом, чувствами и сознанием. Юнги разворачивается, снимая с вешалки мягкий кардиган, и уходит, бесшумно закрывая за собой дверь. Чонгук не проронил ни слова, лишь устало и обессилено упал на поверхность дивана и, откинув голову назад, прикрыл глаза.       Но тишина, лелеющая слух, длилась недолго, и спустя всего каких-то пару минут комната вновь наполнилась знакомой мелодией звонка. Чон свел брови к переносице, в раздражении открыв глаза и взглянув на выпавший из кармана телефон, видя на экране номер Намджуна.       – Да?       – Чон, Ли Минчжу оповестил о том, что собирается приехать в твой клуб вместе со своими коллегами.       – В чем суть визита? – Чонгук нахмурился, понимая, что сегодняшний вечер будет одним из самых сложных.       – Отдых, а также он упомянул о том, что согласен подписать пару договоров, связанных с открытием еще одного клуба в Китае под твоим руководством, – голос Намджуна звучал холодно и тускло, было ясно, что он не отдыхал нормально уже вторые сутки, вот только в Чонгуке не было ни капли жалости к нему, это было неким наказанием для Джуна за его наглость и неповиновение.       – Хорошо. Я буду этим вечером в клубе, организуй все тем же образом, что и в первый его визит, но только в тысячу раз лучше. Набирай в помощь любых людей, делай все, что считаешь нужным, я оплачу каждый каприз, но если этот старый ублюдок уйдет из моего клуба без улыбки и с полным кошельком, я оставлю тебя не просто без работы, Ким Намджун, я оставлю тебя без гордости и будущего.       Чонгук сбрасывает трубку, тут же поднимаясь с дивана и направляясь ровным шагом в душ. Ему нужно выглядеть великолепно на встрече, решающей все его будущее. Открыть еще один клуб в Китае станет началом его лестницы, ведущей в небеса. Путь к своей судьбе он проложил уже давно и верно двигался по нему, неспешно и выжидающе.       Приятный душ взбодрил Чона, тонкие струи приятно ласкали его кожу, обводя каждый мускул и смывая вслед за собой всю усталость, что сжимала тело железными оковами. Ступая босыми ногами на пропаренную поверхность плитки, Чон проводит рукой по мокрым волосам, зачесывая челку назад и вглядываясь в собственное мутное отражение. По ту сторону зеркала на него смотрит не человек, а сущий зверь, обитающий где-то внутри, его зрачки расширяются, а руки сжимаются в кулаки, стоит телу всего на одно мгновение ощутить ярость.       Сегодня очередной прием у психолога, но Чонгук не собирается идти к доктору, он уже давно смирился с тем, что ему не помочь. Этот монстр не уйдет сам, он останется в теле Чона до самой его смерти, сделав последний вздох вместе с ним, но продолжая тихо нашептывать своим дьявольским голосом даже в могиле.       Выйдя из ванной и переодевшись в домашнюю одежду, Чонгук услышал очередной телефонный звонок, доносившийся из гостиной комнаты. Сжав в раздражении кулаки, он направился вслед за играющей мелодией, вот только взяв телефон в руки, на экране высветилось совершенно неожиданное имя.       – Что хотел? – голос Чона стал холоден и безразличен.       – И тебе здравствуй, – Джин как всегда ободряюще усмехнулся в ответ, но со следующими словами вся его привычная безмятежность словно бы испарилась. – Мне кажется, я смог найти нужного тебе человека. Но, как ты понимаешь, это не телефонный разговор. Где ты сейчас? Дай координаты, и я подъеду.       – Я вышлю тебе сообщением.       Чонгук сбросил трубку, крепко сжав в руке телефон. Он подошел к зеркалу, посмотрев на себя в домашней одежде, с растрепанными волосами и уставшим взглядом. Такой Чон Чонгук не мог вселять страх или уважения, но, несмотря даже на столь смешной образ, в его глазах все еще витал этот огонек, что действовал на людей как предупреждающий знак «опасно».       Джин приехал спустя двадцать минут, на его лица была все та же беззаботная улыбка, а в руках небольшой кожаный портфель. Чонгук проводил его в собственный кабинет, усадив на удобный кожаный стул прямо напротив себя.       – Выкладывай, – Чонгук смотрел серьезно и пристально, ощущая всем нутром, как его тело начинает невольно трястись.       – Даже кофе не предложишь? – Ким усмехнулся, удобно откидываясь на мягкую спинку и не сводя усмехающегося взгляда с Чона.       – Ты здесь не гость, а наемник, поэтому отвечай на вопросы, что я тебе задаю, – в комнате повисло напряженное молчание, лицо Чонгука не предвещало ничего хорошего и по его слегка сонливому взгляду было видно, как сильно он уже устал от всего этого.       – Думаю, слова здесь не нужны, мне пришлось покопаться в личных делах каждого, кто окружает тебя, но никаких второстепенных связей я не обнаружил. Так же, как и повода ненависти к тебе, но потом дело дошло до самого элементарного – камер наблюдения, и вот тут-то все и встало на свои места, – Джин поджал губы, будто бы в неуверенности, тут же протянув Чону небольшой белый конверт. – Здесь все ответы на твои вопросы. Скажу сразу, я нашел это в удаленных файлах и, к сожалению, кроме этого мне больше ничего не удалось найти.       Раскрыв переданный Джином конверт, Чон обнаружил внутри пару фотографий. Поначалу черно-белые снимки казались мутными и неразборчивыми, но чем дольше Чонгук вглядывался в них, тем больше улавливал знакомые черты запечатленного на них человека. По первой фотографии было сложно и практически невозможно установить личность, на парне был капюшон и размытая физиономия, но можно было с легкостью понять, что фотографии сделаны возле его клуба. На второй фотографии парень был полностью повернут в сторону камеры, выпуская из уголков рта сигаретный дым. Окидывая его серьезным взглядом, Чон заглядывает в темные глаза на снимке, и в мыслях загорается только одно слово: «притворщик».       – Я видел его пару раз, он занимает какую-то важную должность, работая на тебя? – Джин смотрел на Чонгука с выжиданием и легкой опаской, словно парень мог в любую секунду разорвать фотографии с яростным криком о лжи и предательстве.       – Он был моей правой рукой, но сейчас он всего лишь очередной отброс, – Чонгук осторожно положил фотографии обратно в конверт, больше не желая смотреть на них. – С последнего случая больше не было угрожающих писем и фотографий?       – Нет, ты же знаешь, что я слежу за этим, можешь на меня положиться, – Ким заглядывал в уставшие глаза Чона с тяжелой ношей вранья, которую нес в собственной душе.       Чонгуку все врут, каждый презирает и ненавидит его, словно этот человек смог обидеть весь мир и теперь каждый жаждет от него либо смерти, либо, в итоге, великой власти. Чон всю свою жизнь получал слишком много ненависти и ни капли любви. Джин презирал его столько, сколько помнил себя, завидовал тому, что этот ребенок получал все, что только мог пожелать: деньги, славу и маму. В то время как Киму приходилось скрываться вместе с отцом, сбегать и прятаться, чтобы отец Чонгука не нашел их, Чон загибал пальцы, перечисляя каждую игрушку, которую только хотел бы иметь.       Казалось, Джин знал свою историю с самого рождения, отец все время твердил ему, как сильно жалеет о том, что связал себя с той женщиной, которая в итоге подарила ему ребенка, заставив бежать и прятаться, словно трусам. Отец любил своего сына, но никогда не скрывал того, что с удовольствием вернул бы время назад, если бы судьба только могла подарить ему эту возможность. Быть нежеланным ребенком – огромная ноша, это словно тяжелый камень, тянущий вниз, и Джин справился с этим только благодаря той ненависти, что дарил ему Чонгук с каждым новым днем, но теперь вместо того, чтобы продолжать топить этого парня, он хочет его спасти.       Больше они не проронили ни слова, Чонгук пообещал Джину вескую награду за хорошую работу, а затем попросил убраться и оставить его одного. Ким выполнил просьбу в ту же секунду, поднявшись со стула, и, тихо попрощавшись, вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. Парень не сразу решился покинуть квартиру, что-то ему подсказывало, что следует остаться, потому что в подобном состоянии Чонгук мог совершить что угодно.       Обернувшись на закрытую дверь, Ким сжал пальцы в кулаки и, больше не медля, вышел из квартиры. Он начал злиться на самого себя, на то, как быстро начал подгибаться под Чонгука, изменяя собственным принципам. Спускаясь по лестнице, Джин ощущал расплывающуюся вдоль всего тела злость и тяжесть. Вранье не просто утомляет, оно губит, бьет с каждым очередным лживым словом, и с продолжением лжи не устает, калечит душу до тех пор, пока в конечном итоге не приставит пистолет к виску.       Сев в машину, Джин тут же достал из кармана телефон, набрав нужный номер. Он с волнением вслушиваясь в каждый гудок, изредка оглядываясь по сторонам, словно боясь посторонних наблюдателей. На том конце, как и всегда, ответили спустя всего пару секунд, но голос в трубке звучал невероятно устало.       – Ну что? Ты сделал все, как я просил?       – Да, он поверил, – Джин поджал губы, понимая, что его тело и голос начинают невольно дрожать, словно от самого сильного озноба.       – Вот и замечательно, ты отлично справился.       – Где ты, черт возьми, взял эти снимки!? – Ким не понимал, почему, но с каждым разом его голос все повышался, а в груди расцветала ненависть к голосу по ту сторону трубки.       – Этой записи с камеры наблюдения уже год, если не больше, но определить точное число по ней совершенно невозможно. Клуб практически не изменился с самого открытия, а парень стоит на ней с накинутым капюшоном, поэтому даже по такой незначительной вещи, как прическа, нельзя уловить фальшь, именно поэтому эта запись в руках Чона так превосходна, – по ту сторону донеслась приторная усмешка, и Ким ощутил тонкий холодок, окутавший его тело.       – Послушай… он сказал, что это его правая рука, ты понимаешь, что, возможно, Чонгук лишится единственного человека, которому мог доверять? – Джин ощущал медленно расплывающуюся вдоль тела панику, что медленно, но верно окутывала его в собственное одеяло, – я подставил его ради тебя и пары гребанных таблеток героина!       – Прекрати, – низкий голос прозвучал словно рык, и Ким тут же поджал губы, испытывая чувство страха от одного только раздраженного тембра. – Под подозрением были все, именно поэтому нам следовало сделать это, сбросив весь мусор на кого-нибудь другого.       – Я врал ему с самого начала, про гребанное письмо, про разговор с той шлюхой и фотографии. Я прикрывал тебя, стараясь помочь, но сейчас я чувствую себя безвольной марионеткой, которую ты так нагло используешь! – Джин опускает голову, понимая, что уже поздно отмаливать свои грехи, он замарал собственные руки, заслонив чужие.       – Я не заставлял тебя, я лишь предложил, ты – согласился, поэтому прекрати винить меня в этом. Больше от тебя ничего не требуется, кроме одного – не мешать мне, и тогда твоя жизнь будет такой же спокойной, как и прежде.       Звонок обрывается, и Джин лишь молча откидывает телефон на заднее сидение. Теперь он может жить как хочет, вот только после того, что он сделал… жить как прежде хочется все меньше.

***

      Чонгук взял телефон, чтобы набрать Юнги, вот только в какой-то момент неожиданно остановил сам себя. Чувство, отвратительно прозванное совестью, будто взыграло в его опороченной с годами душе. После разговора с Джином мир в глазах Чона словно раскололся на куски, став обителью самых грязных душ.       Взяв с собой связку ключей, Чонгук направился к выходу из квартиры тяжелыми, пошатывающимися шагами. Где-то в груди начало отдаваться болью, а легкие с трудом делали новый вдох. Чон чувствовал, как медленно и беспощадно умирает в этой агонии, где каждый второй – предатель. Сделав несколько глубоких вдохов, парень прогнал наступающую пелену перед глазами, открыв дверь и выйдя в подъезд. Спускаясь вдоль ступенек, он ощущал невероятное желание прижать кого-нибудь к стенке и спросить у него: «за что ему все это?».       Выйдя на улицу, Чонгук сделал глубокий вдох, ощутив легкое покалывание в груди от прохладного осеннего воздуха. Мир, окружающий его, стал настоящим адом, где каждый шаг, движение и слово – борьба за гребанную жизнь.       Сев в машину, Чон дрожащими руками завел двигатель лишь со второй попытки. Чувство слабости, что окутало тело, показалось парню самым страшным наказанием. И сейчас знакомые улицы, петляющие вдоль окон, казались парню неизвестными и тягучими. Сворачивая на широкую дорогу, Чонгук приоткрыл окно, вдыхая полной грудью прохладный воздух. Машины проносились мимо него, обгоняя, словно пытаясь завлечь в странную опасную игру.       Чон остановился возле высокого здания, оглядывая его. Теперь даже собственный клуб казался Чону опустошенным и бесполезным местом. Выйдя из машины и проследовав к стеклянным дверям, Чонгук зашел внутрь, оглядывая пустой, заполненный тишиной клуб. На пороге собственного кабинета его встретил Джун с небольшой стопкой бумаг и записей. Невольно морщась от вида человека, предавшего все его дело, Чонгук открывает двери, заходя в тусклую комнату и тут же садясь за удобное лакированное кресло рабочего стола. Ким проходит вслед за парнем, не дожидаясь приглашения, и тут же протягивает Чонгуку несколько бумаг с наименованиями предоставленных для гостей продуктов и услуг. Чон мельком блуждает вниз по списку, вот только когда второй лист заканчивается, он с раздражением сводит брови к переносице, так и не найдя самого главного.       – Где наркотики? – парень поднимает холодный взгляд на Джуна, видя на его лице недоумение.       – Чон, это новые люди, мы не можем быть уверены в том, что…       – Что они не передумают и не сдадут нас? – парень усмехается, но улыбка, расплывающаяся на его лице, выглядит подавленно. – Меня предают не те, кто держится на расстоянии вытянутой руки, а те, кто находятся так близко, что могут услышать даже мое дыхание.       – О чем ты? – Намджун медленно укладывает папку на край стола, всматриваясь в уставшие глаза Чонгука. – Ты ужасно выглядишь, Чон…       – Скажи, Джун, ты доверял в своей жизни хоть кому-нибудь? – Чонгук обводит взглядом все так же недоумевающее от неожиданных вопросов лицо Намджуна, видя, как сильно он обескуражен и загнан в тупик.       – Нет.       – Именно поэтому ты и не дорожил ничем, возможно, я поступил бы на твоем месте так же, вот только я все же доверился одному человеку и напрасно повернулся к нему спиной… – Чонгук делает глубокий вдох, откидываясь на мягкое сидение и прикрывая припухшие от усталости глаза.       – Что ты несешь? – Намджун оглядывает парня, делая один единственный шаг ближе к его столу, и в этот момент слышит тяжелый, будто озверевший голос:       – Не сходи с места.       Чонгук открывает глаза, и в них, Джун впервые видит выразительный гнев и злость, отчего тут же застывает на месте, не в силах отвести взора от шоколадных глаз напротив.       – А теперь слушай внимательно, сегодня все должно быть идеально: напитки, еда, девочки и наркотики. Достань все это, а затем… – Чонгук выравнивается, усаживаясь на стул с идеальной осанкой и непроницаемым взглядом. – А затем проваливай, Ким Намджун.       – Чон, о чем ты…       – Не задавай бесполезных вопросов, ответ все равно будет один – ты уволен. Сегодня – твой последний день. Я выдам тебе чек с дополнительной платой, а также отошлю еще пару сотен баксов, но взамен я попрошу лишь одно, – Чонгук не сводит ровного взгляда с ошеломленного лица Намджуна, и от этого взгляда на лице Гука проявляется мимолетная ухмылка. – Не появляйся на моих глазах, где бы ты ни был, что бы ни не делал, как бы не шла твоя судьба, она не должна ни коим образом пересекаться с моей.       Намджун не произносит ни слова, хоть в его глазах мечется множество вопросов, на которые он просто не может найти ни одного ответа. Вечно серьезный взгляд потухает, уверенная походка становится размашистой и словно ленивой, а широкие плечи медленно опускаются вниз, заставляя спину сгорбиться. Джун уходит, тихо прикрывая за собой дверь, и в тусклом кабинете остается лишь тишина, влекущая за собой задумчивость и одиночество.       Чонгук берет в руки телефон, набирая знакомый номер и, как только после пары гудков на том конце слышится приятный голос, тихо произносит:       – Ты можешь замять дело? – Чонгук переводит взгляд на папки, лежащие на краю стола, ощущая, как его тело в очередной раз заполнятся ненавистью. – Можешь сделать так, будто его никогда и не существовало?       – Хорошо, братец, я…       – Не смей звать меня так. Деньги, героин, все твое, проси, что хочешь, но не наглей и не пытайся делать вид, будто одно дело помогло нам сблизиться, – Чон сжимает кулак, вслушиваясь в еле уловимое дыхание на том конце трубки. – Ты мне не брат, ты человек, чье существование лишь одна сплошная ошибка, разрушившая жизнь моей семье.       Сбрасывая трубку, Гук чувствует расплывающееся по всему телу чувство ярости. Сжимая в руках телефон, он открывает список контактов, видя заученный уже наизусть номер Тэхена, вот только в теле нет прежней уверенности, словно что-то останавливает его, отчего Чонгук молча отбрасывает телефон в сторону. Это была не первая схватка с этим миром, собственной судьбой и самим собой, он привык ко всему этому, потому как с пятилетнего возраста только и делал, что коллекционировал потери, складывая их в собственный потертый конверт души, со смазанной надписью «moja bieda».