Рождённые под знаком Кипариса

      Яркие солнечные лучи, поникающие сквозь льняные шторы, беспорядочно лезут в глаза, пытаясь пробраться через чуть подрагивающие ресницы. Сонные глаза Чонгука приоткрываются от безысходности, улавливая проясняющиеся очертания его квартиры. Парень ощущает легкую ломоту в спине от неудобной поверхности дивана, на котором они так некстати вчера уснули.        Легкий, совсем невесомый поцелуй касается щеки Чона, заставляя того расплыться в блаженной улыбке, и, приоткрыв глаза, увидеть сияющее лицо Чимина напротив. Руки почти резко хватают хрупкое тельце, утаскивают в крепкие объятия под звонкий и такой излюбленный смех Пака. Парень лениво брыкается, пытаясь показать сопротивление, но Чонгук удерживает его, льнет ближе, проводя кончиком носа по виску, вдыхая этот манящий, обожаемый аромат.        Казалось, Чон был готов продать собственную душу ради каждого такого утра, пропитанного запахом карамельной кожи Чимина. И единственное, чего он так жаждал — это сорвать чувства Пака и хранить их, как гербарий, в стеклянной колбе своей души, не выпуская из нее даже сладкого аромата.       Чонгук медленно вел дорожку из поцелуев вдоль шеи, плеч, внутренней стороны изгиба локтя и кистей, оплетенные нежной сеткой голубых вен. Пак дразнил его, нависал сверху, а затем, опускаясь к лицу Чона, замирал всего в паре миллиметрах от его губ, тихо шепча и опаляя их горячим дыханием.       — Расскажи мне, как бы ты хотел, чтобы тебя целовали? — Чимин расплывается в довольной улыбке, не сводя пристального взгляда с черных глаз напротив. — Расскажи мне… а как бы ты целовал в ответ?       Это была их игра, где ответ крылся в прикосновениях губ, в переплетенных языках и блуждающих вдоль тел прохладных подушечек пальцев. И момент, когда они соприкасаются кожей, Чонгук уже не чувствует конца поцелуя, ровно так же, как и края вселенной. Обнимая талию Пака, он прижимает парня вплотную к себе, сминая его губы своими так нежно и бережно, словно касается теплыми кончиками пальцев хрупкой снежинки. Чимин отстраняется первым, оглядывая с сияющей улыбкой лицо Чона, а затем оставляет на щеке невесомый поцелуй.       — Тебе нужно сегодня в клуб? — Пак медленно зарывается кончиками пальцев в чужую челку, не спуская взгляда с парня.       — К сожалению, да, — Чонгук делает тяжелый вздох, понимая, что без Намджуна вся грязная работа вновь падает на его плечи.       — Не устроишь себе сегодня маленький выходной? — во взгляде напротив Чон видит диапазон между отчаянием и надеждой, переплетенный с нескрываемой мольбой, вот только как бы Чонгук ни желал, он должен быть сегодня в клубе.       — Прости, я не могу.       Пак лишь кивнул и, одарив Чона своим непродолжительным, меланхоличным взглядом под цвет октября, поднялся с дивана, хаотично нагнувшись за лежащей на полу рубашкой. Он дразнил его, манипулировал собственным телом и разжигал в груди парня нестерпимое пламя из желания и похоти. Чимин надевает одну из рубашек Чонгука, и Чон полностью выпадает из собственной реальности, потому что Пак, стоящий перед ним, выглядит слишком соблазнительно и маняще.       И улыбку, что сияет на лице Пака, Чонгук мечтает навечно запечатлеть на обрывках собственной истертой души. Чимин скрывается за аркой кухонной комнаты, и, стоит Чону остаться один на один с давящей тишиной, в памяти всплывают минувшие моменты прошлого вечера, а реальность рушится на него тяжелым бетонным блоком.       «Много ли ты потерял вчера? Для твоей жизни, Чон Чонгук, даже слишком много. То, во что ты так долго вкладывался, разбилось на твоих глазах, залилось чужой кровью, навсегда осталось позади. Но много ли ты приобрел? Лишь мимолетное счастье и…Чимина».       Чон пытается отогнать собственные мысли, вот только обрывки воспоминаний проскальзывают перед его глазами, словно бесконечная кинопленка: сутулая спина Джуна, выплевывающий густую кровь Минчжу и искривленное ужасом лицо Чимина.       «Эти воспоминания теперь часть тебя, твоей ублюдочной сущности и порочности, которую ты так пытаешься скрыть от того, кого полюбил».       Чонгук поднимается с дивана, сонливо направляясь в собственную комнату. Он лишился всего: верного друга, места под солнцем, а теперь он может лишиться и собственного дела, что ускользнет через его пальцы словно крупинки песка. Чон надевает удобный темно-синий костюм с сияющими на солнце бриллиантовыми запонками и элегантный льняной галстук, оглядывая собственное отражение в зеркале.       «Как жаль, что ты всего лишь второстепенный персонаж, тот самый случайный прохожий в толпе из массовки, продолжающий упорно верить в то, что когда-нибудь получишь главную роль в этой унылой пьесе».       Чонгук выходит из комнаты, направляясь к Чимину, оставляет на его лбу невесомый поцелуй, тихо шепча на ухо: «я обещаю приехать пораньше». Во взгляде Пака легкое недоумение и досада, он огибает взглядом приготовленные на столе кружки с кофе и небольшие тарелки с вафлями, заставляя Чона невольно засмотреться на этот милый взор. Во что ты превращаешься, Чон Чонгук? В идеал или же фальшивку? Настоящий ли ты сейчас перед ним или же это твоя очередная маска?       «Посмотрим, как ты умеешь любить, Чон Чонгук».

***

      Чон выезжает с тянущейся петлей дороги на широкую улицу с мелькающими из стеклянных плит игровыми комплексами, останавливая черный форд возле высокого здания собственного клуба. Внутри тишина и практически никого из персонала, лишь охранники и временные рабочие, проверяющие безопасность электричества и газопровода.       Входя внутрь наполненного безмолвием помещения, Чонгук делает глубокий вдох, огибая взглядом столики, лестницы и двери, ради которых он продал свою юность, отравив ее жадностью и хладнокровием.       Чонгук трет виски, вновь склоняясь над очередной огромной стопкой бумаг. Касаясь подушечками пальцев острых углов листа, он петляет взглядом по документам, рассматривая слегка размытые снимки и подчеркивая острым концом карандаша важные детали, оставляя на белых краях бумаги крестики напротив предложений, к которым еще стоит вернуться.       Прикрывая глаза и еще сильнее склоняясь над столом, Чон зарывается пальцами в свои же черные волосы, чувствуя во всем теле невероятную усталость. Каждая клеточка организма уже давно молит о пощаде, но Чонгук не дает себе и шанса на отдых, потому что не привык проигрывать, а самому себе — в первую очередь.       На часах уже около восьми вечера, а в голове восемьсот вторая мысль о Чимине. Он обещал ему приехать раньше, но документы словно и не уменьшаются на его столе, а вот усталость, наоборот, все сильнее сдавливает.       Чон выгибается в спине, решая, что на сегодня ему точно хватит работы. Поднимаясь с удобного кресла, парень выключает ночник, прихватывая с собой пиджак, и, доставая из кармана телефон, проверяет входящие сообщения. Но все входящие забиты лишь ворчливыми сообщениями Пака, надутыми: «я скучаю, когда ты приедешь?» и недовольными: «Пораньше это во сколько?» отчего на лице Чонгука расплывается теплая улыбка, а в мыслях проносится: «И только ради этого ты мог бы бросить все, к чему так долго стремился. Только ради Чимина».

***

      Чонгук выходит на улицу, тут же вдыхая приятный вечерний воздух и ощущая невыносимую ломоту в плечах. Прямо сейчас, забывая об усталости и тяжести в спине, его радует лишь одно — маленькое чудо, что с нетерпением ждет его дома. Стоит вспомнить теплую улыбку Чимина и долгожданный привкус его поцелуя, как перед глазами тут же появляется ощущение присутствия в жизни смысла, подталкивающее и дальше существовать в этом мире, которое Чон никогда не ощущал, возвращаясь в удушающую тишиной квартиру.       Парень ступил кожаными ботинками на промерзший от осенних дней асфальт, предвкушая скорейшую встречу с Паком, но стоило ему выйти из машины, он невольно заметил до боли знакомую покачивающуюся фигуру.       — Чон Чонгук… — Намджун произносит сдавленным, хриплым от алкоголя голосом, не спуская с представшего перед ним парня туманного взгляда.       — Какого черта ты здесь делаешь? — Чон даже не меняется в лице, видя старого друга в этом отвратительном опьяненном облике.       — Я пришел просто напомнить тебе о том, какой же ты ублюдок! — глаза Джуна наливаются яростью, а на губах расцветает ядовитая ухмылка, вот только в лице напротив все то же равнодушие и непроницаемость.       — Ты пьян… — Чонгук делает шаг к парню, протягивая ему руку, когда того ведет в сторону, вот только чужая ладонь со злостью бьет по протянутой руке, не желая принимать помощь.       — Да, я пьян, но завтра я буду трезв, а вот ты так и останешься прогнивающей скотиной! — Нам пытается добиться хотя бы какой-то реакции, но хладнокровные глаза стоящего перед ним парня заставляют его усомниться в хотя бы каком-то наличии внутри него эмоций. — Я видел как ты вчера заступился за того парня. Кто он? Очередная шлюха или любовник?       — Заткнись, Ким Намджун, — Чонгук чувствует невероятную злость, что заполняет его тело, смешивая в себе гнев и ярость. — Не оскверняй его имя своим гребаным ртом.       И Джун лишь улыбается в ответ, потому что он нашел ниточку, за которую будет тянуть, побуждая Чона не просто к действиям, а самой настоящей мести.       — Значит, я прав. Ты винил меня в общении с какой-то потаскухой, пока сам трахал чей-то товар, — Намджун с упованием наблюдает за тем, как кулаки Чона сжимаются, а глаза наливаются нестерпимой яростью. — Ну и каково тебе было делить одно тело с тем мерзким стариком?       И Чонгук срывается. Движения становятся бесконтрольными, а по венам начинает пульсировать ток адреналина, смешанный с гневом и ненавистью. Чон видит сквозь наливающуюся туманом пелену, как Нам падает на колени от сильного удара, выплевывая на грязный асфальт сгустки крови с отвратительным металлическим привкусом. Поднимая глаза, он видит перед собой своего личного Дьявола, которого сам же призвал, подставив свою плоть в качестве основного блюда.       Джун давится своей собственной кровью, получая очередной удар в печень, и, опуская голову, длинные пальцы Чонгука тут же зарываются в его сальную челку, зажимая ее в кулаке и заставляя парня с болезненным мычанием вздернуть голову. Напротив лишь наполненные безразличием и пустотой глаза, блуждающие по его истерзанному телу с таким наслаждением, что Намджун чувствует, как к горлу подступает мерзкая тошнота, но даже это не останавливает его.       — Когда придет твой гребаный конец, я буду танцевать на твоей могиле и безбожно ругаться, смотря в твои каменные глаза на портрете, а затем принесу к твоему ничтожному памятнику завядшие цветы, что б ты задыхался ими в собственном гробу… — голос Джуна звучит низко, с обрамляющей каждую букву хрипотцой, а на залитых кровью губах появляется довольная усмешка.       Чон наносит очередной удар, оставляя следы разодранной кожи на щеках, губе и подбородке парня. Намджун рушится на землю, выплевывая бордовую жидкость, а затем пытается вновь подняться, но Чонгук не собирается его отпускать, прижимая истерзанное лицо Джуна ботинком к сырому асфальту. Внутри Чона лишь злость; яростная, раздражающая, прикрывающая темной пеленой глаза и манипулирующая телом злость.       Перед ним не Джун, а лишь бессмысленная, не имеющая лица и тела оболочка. Чонгук вдавливает парня в землю носком ботинка до тех пор, пока со стороны не доносится истошный вопль. Чон убирает ногу, наблюдая за лежащим на земле Намджуном, давящимся собственной вязкой слюной.       Чонгук переводит взгляд на разодранные костяшки пальцев, когда пелена перед глазами медленно проясняется. Ему совсем не жаль Джуна, потому что то, с какой грязью он выплевывал изо рта любимое имя Чона, не достойно даже смерти. Чонгук молча уходит, оставляя Джуна наедине с собственной болью и унижением, ему наплевать, как этот парень доберется до дома и доберется ли вообще, потому что перед глазами лишь его искривленное усмешкой лицо, заставляющее Чона ощутить очередной приступ гнева. Он падает в собственную пучину, стоит лишь прикрыть глаза, и больше не может проснуться, окутав собственное тело в мятой вуалью коматоза*.

***

      Громкие постукивания по деревянной поверхности проносятся вдоль комнаты широкой квартиры. Чимин выходит в прихожую, открывая входную дверь, тут же в удивлении вскидывая брови. Перед ним Чонгук, с разбитыми костяшками и каким-то отстраненным, пустым взглядом, от которого мурашки проносятся по телу, словно пальцы пианиста, касающиеся клавиш.       — Что с то… — но Пак не успевает договорить, потому что Чон врывается в квартиру, с силой хлопая входной дверью.       Чимин пытается всеми силами удержаться на ногах, пока Чонгук толкает его к стене, прижимая хрупкое тело к каменной поверхности. Лопатки с болью утыкаются в холодную стену, но у Пака нет и шанса, что бы выбраться, потому что Чон впивается в чужие губы жадно и властно, игнорируя толчки в грудь. Чимин пытается отстраниться, отталкивает чужие плечи, мычит и вырывается, но Чонгуку наплевать, он прижимает парня к себе за талию, заставляя его размякнуть в насильственных объятиях.       Пака пробирает до мелкой дрожи от этого хлесткого взгляда напротив, словно дай Чону волю — и он разорвет тебя, выжмет все соки и выбросит, оставив кровоточащее тело на полу. Чонгук опускает Чимина вниз по стене, укладывая его на холодный паркет, и, оставляя последний поцелуй на распухших губах, переворачивает парня к себе спиной, приподнимая за плоский живот.       Пак встает на колени, прикусывая губу до крови от страха и волнения, что разгорается холодным пожаром в его израненных ребрах. Чон стягивает с парня штаны и боксеры, огибая длинными тонкими пальцами худые лодыжки и приподнимаясь вверх с блаженным, томным взглядом. Чимин остается в широкой футболке, слегка прикрывающей ягодицы, заставляя Чонгука сжать свисающую ткань в кулак. Чон нависает над хрупким телом, снимая с себя штаны, но не спеша приставлять к чужим бедрам член. Парень целует Пака в макушку, нежно и приторно сладко, спускаясь сухими губами вниз к шее и изгибам плеча до широкого ворота футболки.       У Чонгука перед глазами сейчас вовсе не Чимин, а чужое, искривленное силуэт, что обладает его гневом, заставляет подчиняться вовсе не разуму, а желанию. Пак набирает побольше воздуха, переставая дышать в момент, когда Чон приподнимает его бедра, а затем проводит головкой между половинок, словно дразня его этим. Чимину страшно, потому что такого Чонгука он не видел никогда, будто перед ним не человек, а… монстр.       Чон входит резко, прижимая Пака к себе за талию, словно насаживая его на себя. Чимин дышит глубоко, загнанно и шумно; колени неприятно трутся об пол, а кончики пальцев сводит спазм, но парень терпит, продолжая ломать ногти о швы между деревянных плит. Чонгук делает очередной грубый толчок, сжимая бледную кожу до покрасневших следов, заставляя Пака задержать дыхание до следующей резкой вспышки. Чимин зажимает пальцы между зубов, но боль никуда не исчезает, вступая в ошеломительный симбиоз с удовольствием.       У Чона в голове какой-то собственный ритм, отчего Пак не успевает подстраиваться под него и от каждого неверного движения тело прошибает неприятный спазм. Чонгук никого не слушает, он замедляется, когда Чимин хочет быстрее и никак не останавливается, когда Паку становится совсем невыносимо от его скорости.       Чимин безмолвно молится в собственной голове, чтобы Чон остановился, дал ему отдышаться и сменил позу, но у парня лишь пелена перед глазами и ни капли нежности, отчего сердце сжимается и болит сильнее, чем истертые в кровь колени. Пытаясь подстраиваться под Чонгука, Пак ловит короткие секунды отдыха, когда тот замедляется, но времени хватает лишь на пару вдохов. Чимин облизывает то и дело пересыхающие губы, ощущая, как тело прошибает неприятный озноб.       Пак приподнимается на локтях, но резкие непрекращающиеся толчки Чона заставляют его вновь и вновь падать, подпирая бледной щекой пыльный паркет. Чонгук впивается в чужие волосы, тонкими пальцами оттягивая голову назад и вслушиваясь в тихое мычание. Чимин не сопротивляется этой грубости, послушно поддается и протяжно стонет, содрогаясь от резкого удовольствия, которое уже само по себе приносит боль.       Чон делает последние толчки, кончая на чужие бедра с протяжным стоном и глубоким прерывистым дыханием. Перед глазами лишь пелена, сквозь которую просвечивается чужое дрожащее тело, а в груди отвратительный привкус отвращения к самому себе.       Парень не сразу осознает собственную ошибку, падает на колени, наблюдая за дрожащими плечами своего чуда, того самого, которого поклялся защищать.       — Прости меня… — голос Чонгука хрипит, он накрывает голову руками, пряча в них собственное лицо. Он только что собственными руками вывернул крылья своему ангелу вместе с лопатками, истерзав чистое тело своими внутренними монстрами.        Прохладные пальчики Пака нежно касаются тыльной стороны ладони Чона, а его слегка обрывистый голос тихо произносит:       — Все хорошо, если тебе станет от этого легче, я обещаю терпеть, — Чонгук поднимает глаза и их взгляды спутываются, как нити, а в мыслях проносится мимолетное: «прошу, пусть цветы в твоих глазах всегда остаются живыми».       — Я люблю тебя, — Чонгук прижимает к себе Пака, укладывая кончик носа в изгиб его шеи и с упованием вдыхая приятный карамельный аромат кожи. Если бы Чон знал, что в конце пути у него появится Чимин, он бы ни разу никогда ни к кому не прикоснулся.       «И даже, если прекрасное принадлежит немногим, ты, Пак Чимин, принадлежит именно мне».