Рождённые под знаком Кипариса

      Чонгук раскрывает окно, наслаждаясь видом пасмурного неба, немного притупляющим невыносимое желание выкурить очередную сигарету. По ту сторону комнаты доносится слабый шум и еле уловимое напевание тонкого голоса, от которого Чон невольно улыбается. «Мне казалось, этот дом никогда не избавится от тишины».       Прикрывая окно и оставляя за стеклом городской шум утренней рапсодии, Чонгук выходит из комнаты, бесшумно проскальзывая в проем кухонной арки. Огибая взглядом профиль Пака, Чон невольно усмехается от его слишком серьезного выражения лица, с которым тот пытается аккуратно выложить зелень на только что приготовленную яичницу.       Чонгук хотел хранить Чимина где-то внутри себя, чтобы его образ был в венах, огибал сердце и просвечивался под тонкой кожей на внутренней стороне запястья. Он читал его движения, мимику, каждую выпущенную наружу эмоцию, как свою любимую книгу, обращая внимание на любую незначительную, случайно уловимую деталь. Чон хотел изучать этого парня, в одежде и без нее, оставляя поцелуями закладки на самых излюбленных местах, чтобы в любой момент вновь вернуться к ним.       — Рано ты сегодня что-то, — Чонгук пытается сдержать усмешку, когда плечи Пака вздрагивают от неожиданности, а брови изумленно приподнимаются.       — Я… просто хотел пораньше все сделать, чтобы мы, наконец, позавтракали вместе, — Пак расплывается в своей самой очаровательной улыбке, а затем с легким волнением оглядывает лицо Чона. — Ты выглядишь каким-то уставшим.       «Если бы я спал столько же, сколько думаю о тебе, то наверняка бы выспался».       — У меня бессонница, — Чонгук делает неспешные шаги к Чимину, а затем, обвивая руками его талию, прижимается со спины, зарываясь носом в русые волосы и вдыхая свежий аромат, сравнимый с запахом сирени после холодного дождя.       — Нужно будет добавить немного мелиссы или мяты в чай, — Пак расплывается в улыбке, укладывая свои теплые пальчики на тыльную сторону ладоней Чона.       «Мне бы хватило и немного тебя».       Чонгук ощущает легкую вибрацию телефона, доносящуюся из кармана, и в раздражении поджимает губы от прерванного момента. Нехотя выпуская Чимина из объятий, Чон достает мобильник — на экране номер отца, отчего вдоль тела невольно проходят мурашки. Каждый раз, когда он звонил сыну, Чонгук ощущал немыслимое волнение и озноб, словно внутри ребер нарастал каменный дождь.       — Что-то важное? — Пак поворачивает голову, пытаясь заглянуть в экран, но Чон тут же переворачивает дисплей, скрывая номер.       — Да, это по работе, я скоро вернусь, — Чонгук оставляет на макушке Чимина поцелуй, а затем выходит из кухни, нервно следуя к собственной спальне.       Прикрывая за собой дверь, Чон отвечает на звонок, поднося мобильный к уху и проговаривая холодным, металлическим тоном:       — Да, отец?       — Какого черта ты вытворяешь, мелкий подонок?! — голос отца прозвучал яростно, дрожа от зашкаливающей ненависти, что пробирала его, словно переполненный графин с водой. — Как ты, только смеешь подставлять мою репутацию своей ублюдочной безрассудностью?!       — Что? О чем ты говоришь? — Чон чувствует это ненавистное чувство переживания, когда внутри все сжимается, дыхание прерывисто учащается, а по венам пульсирует холодная волна тока.       — Видимо, ты действительно спокойно живешь, пока все новости говорят о том, какая ты у меня сволочь, — мужчина практически рычит в трубку от раздражения и гнева, сжимая до скрипа зубы и шепча словно змей, выплевывая каждую букву вместе с ядом. — Кто-то выложил видео с камер наблюдения одного из клубов, где ты избиваешь человека, а затем оставляешь его тело на дороге и уезжаешь, словно ни в чем не бывало.       Чонгука накрывает тяжелой плитой гнева, переплетающейся с бешеным порывом безумия, когда он готов растерзать человека просто за то, что тот появился на этой земле. «Так вот для чего ты играл передо мной вчера, Ким Намджун. Видимо, ты решил, что это слишком большой спектакль для такой маленькой аудитории и, не задумываясь, сбросил видео в сеть. Око за око, верно? Хотя с фотографиями и письмом ты был более аккуратен».       — Отец… — Чон размыкает губы, но хрипящий голос мужчины тут же его перебивает.       — Я даю тебе пятнадцать минут, чтобы приехать ко мне домой, а посмеешь опоздать…и я уничтожу тебя. — Отец отключается, не давая сыну и шанса на ответ. Он не просто зол, он в самой настоящей ярости, прожигающей его тело, словно пожар, и это самая настоящая утопия, что тянет Чонгука с собой на дно.       Чон открывает шкаф, переодеваясь из домашней одежды в удобный светлый свитер и черные штаны. Перед отцом он должен всегда выглядеть роскошно и не важно, что это: деловое собрание, семейный ужин или же мимолетная встреча, он всегда должен заставлять мужчину испытывать чувство гордости.       Укладывая телефон в карман, Чонгук выходит из комнаты, не ожидая столкнуться возле дверей с Чимином. Пак смотрит на него взволновано, с сияющей в глазах обидой и самый искренней влюбленностью.       — Что-то случилось?       — Прости, у нас не получится позавтракать вместе, важные дела в клубе, — Чон с сожалением огибает унылое лицо напротив, видя, как шоколадные радужки угасают в волне огорчения.       Чонгук заключает персиковое личико в своих ладонях, медленно опуская голову и нежно проводя кончиком носа по щеке Чимина, заставляя того в удовольствии улыбнуться. Чон касается до изнеможения сладких губ Пака, заключая их в поцелуй с приторным карамельным привкусом. Как только они отстраняются, Чимин обнимает напоследок парня, прижимаясь к телу Чонгука так, словно полностью хотел раствориться в запахе его кожи.       — Я скоро буду, обещаю тебе, — Чон улыбается, оставляя невесомый поцелуй на виске Пака и тут же выпутывается из его цепких объятий, обещая себе, что покончит со всем этим как можно раньше и навсегда останется в его крепких, чарующих объятиях.

***

      Выходя из подъезда, Чонгук скрывается за углом шершавой, раздробленной поверхности здания, доставая из кармана пальто кончающуюся пачку сигарет. Обнимая губами фильтр, парень подносит горящий огонек зажигалки к кончику сигареты, делая первую за это утро расслабляющую затяжку. Из головы не выходят слова отца, его тембр, высота голоса, все это Чонгук так умело заучил, что мог по одному лишь голосу определить весь спектр его эмоций.       Вдыхая ментоловый привкус, сладкий дым не успевает дойти до легких, застревая где-то в горле и вызывая вслед за собой нестерпимый кашель. Чон сгибается, ощущая, как воздух с трудом проталкивается в гортань сквозь клубы табака и, когда из тонких пальцев выпадает сигарета, Чонгук прикрывает рот пропахшими никотином руками, ощущая удушающий приступ боли в груди.       Чон чувствует, как ноги становятся ватными, а в горле пересыхает, он рушится на колени, подпирая ладонями землю и делая глубокие, надрывистые вдохи. Подобные приступы в последнее время случались с ним каждый день, но обычно они проходили практически сразу же, грудь сжималась, а затем вновь наполнялась воздухом, но в этот раз боль отступала медленно, оставляя в груди неприятный осадок.       Поднимаясь с асфальта, Чонгук отряхивает катышки земли со своих штанов, делая глубокий вдох, словно пытаясь ощутить аромат пасмурной осени полной грудью. Медленно ступая вдоль тропы, Чон снимает сигнализацию с форда, тут же забираясь в удобный салон и откидываясь на обивку кожаного сидения.       Выезжая на тянущуюся ленту дороги, Чонгук огибает пару кварталов, укрытых морозным дыханием осенних дней. Чон нажимает на педаль газа и, когда машина проносится мимо домов, оставляя позади их размытые силуэты, тело пробирает чувство, будто он с бессовестной наглостью заглядывает в глаза смерти.       Парень останавливает машину возле широкого здания отцовского дома, выходя из автомобиля и оглядывая цокольные, бетонные основания, вальмовую крышу и тянущуюся от входных дверей балюстраду. Этот дом выглядит невероятно роскошно, влюбляя в себя лишь одним только аккуратным внешним видом.       Чонгук поднимается по каменным ступеням, проходя через деревянную террасу с парой удобных кресел-качалок, и, открывая входную дверь, бесшумно заходит внутрь. Огибая прихожую, Чон входит в просторный зал, покрытый вдоль стен широкими шкафами, на полках которых стоят книги в кожаных переплетах и редкие фотографии с поездок семьи. Чонгук ощутил витающий в воздухе запах старых бумажных страниц, замечая отца, сидящего в самом центре зала на кожаном диване. Склонив голову, тот делал неспешные глотки из стеклянного тамблера, даже не морщась от лазурной жидкости коньяка. По его тусклым радужкам и дрожащим рукам несложно было догадаться, что это уже не первая выпитая за утро бутылка.       — Папа? — Чонгук проходит к дивану, оглядывая тусклый взор мужчины, а затем осторожно присаживается на край мягкой поверхности рядом с ним.       — Я не хочу слышать от тебя никаких оправданий… — в комнате проносится прогнивший от сигарет голос отца, с низкой, драной хрипотцой. — Ты всего лишь против воли поставленное клеймо на моей дряхлой коже, чей взгляд — эпицентр любого взрыва, я пытался воспитать тебя, как своего приемника, но мой мальчик… мой послушный мальчик вырос очередным ублюдком. — Чон Шиен расплылся в легкой ухмылке, беря в руки полупустую бутылку и огибая мутным взглядом золотистую, переливающуюся в редких лучах солнца жидкость.       Чон прикусывает внутреннюю сторону щеки, оглядывая лицо мужчины так, словно смотрел на расцветающий апокалипсис. Напротив него были глаза, полные разочарования, гнева и ненависти, и, смотря на это лицо, Чонгук невольно вспоминал свое отвратительное детство, наполненное упреками и вечными наказаниями.       За самую, даже малейшую, провинность мальчик ел столько, сколько могло уместиться в его ладони, пил воду из выжатой тряпки и весь день сидел в пыльном, темном шкафу, заучивая бессмертную классику Шекспира и Гете в оригинальной рукописи. Он никогда не был в безопасности в собственном доме, где в пыльных углах, можно было найти остатки счастья и его беззаботного смеха, уже давно загнившего среди плесени и паутины. Но так было лишь до тех пор, пока он не научился защищаться, медленно пробуждая в глубине своей разорванной на лоскутки души беспощадного зверя. С того дня улыбка стала для него лишь ссадиной чуть ниже носа, оставив после себя горечь и маниакальное стремление разоблачить и иссушить любое представшее перед ним очарование.       — Я принесу извинения за свое поведение и найму людей, чтобы вывести это видео из сетей. — Чонгук смотрит безразличным взглядом на человека, о чьем существовании хотел бы навсегда забыть, словно о самой большой беде или печали.       — Нет… ты не просто извинишься, ты сядешь на колени и склонишь голову перед ногами этого парня! — Шиен поворачивает голову на сына, видя в его глазах немыслимое противостояние и непокорство.       — Твои слова лишь пустой звук для моих ушей, отец. Я сделаю так, как решил сам, — Чон видит, как на лице мужчины расцветает отвратительная ухмылка и, делая очередной глоток дрянного алкоголя, он поднимает хладнокровный, прожигающий кожу взгляд из его детских кошмаров.       Мужчина хватает парня за край рубашки, тут же нависая над Чонгуком и практически вжимая парня своим весом в угол дивана. Шиен сжимает шею сына одной рукой, с силой сдавливая большим и указательным пальцами пульсирующие венки под тонкой кожей.       Чон в ужасе сжимает ослабевшими руками широкую кисть отца, ощущая, как к горлу перестает поступать воздух, а в ушах отдается лишь оглушающий вопль, смешивающийся с приторным ароматом алкоголя из чужого рта: «Сволочь! Это я воспитал тебя! Это моя кровь течет по твоим венам!».       Глотая ртом воздух, Чонгук выгибается всем телом, пытаясь отпрянуть от мужчины, но тело пропитывается слабостью, а разум паникой. Шиен скалит зубы, с раздражением осматривая побледневшее лицо сына, а затем подставляя к его губам бутылку коньяка, сильнее надавливая на щитовидку. Парень мучительно вскрикивает, и мужчина заливает горькую, опаляющую жидкость прямо в гортань Чона, заставляя его захлебываться в собственных страданиях. Тело парня пробивает ужас и раздирающий грудь кашель с отвратительным привкусом режущего глотку алкоголя. Сердце бьется так, что с болью задевает клапанами ребра, и вдоль тела проносится невыносимое чувство, словно его ковыряют гнилыми ногтями изнутри.       Мужчина с упованием рассматривает поблескивающее от бронзовой жидкости лицо Чонгука с застывшим на нем ужасом. И, стоит отцу разжать пальцы, отпустив бледную кожу на шее, Чон тут же переворачивается на бок, отхаркивая отвратительные капли крепкого напитка, надрывисто глотая крупицы свежего воздуха.       — Жалкое зрелище, — лицо Шиена искривляется презрением и, отбрасывая бутылку в сторону, он выходит из комнаты, больше не оглядываясь на собственное дитя.       В комнате повисает истошная тишина, в которой сквозь шепот стен доносится прерывистое дыхание Чонгука. Парень выплевывает на пол вязкую слюну, поднимая взгляд на раздробленную бутылку возле стены. Он ненавидит себя только за то, что рядом с отцом его демоны засыпали, в страхе прижимаясь к изгибам души и не решаясь дать отпор.       «И все-таки в тебе до сих пор остался тот забитый мальчик, смотрящий через щель приоткрытого шкафа и наблюдающего за разъяренным отцом».       Чон поднимается с дивана на ватных, дрожащих ногах. Пытаясь привести себя в порядком и собрать мысли в кучу, он то и дело надрывает собственное дыхание. Выходя из зала в прихожую, Чонгук огибает взглядом пустующий дом, погруженный в давящее безмолвие.       «Ты разочарован во мне, отец? Ты же невероятно разочарован, верно? Кем я теперь стал в твоих глазах? Безрассудным ублюдком или же равнодушной сволочью? Я знаю, что упал в твоих глазах и, если честно, мне этого совсем не жаль».       Чонгук выходит на тянущуюся террасу, прикрытую деревянным навесом, вытягивая вперед руку и вслушиваясь, как впиваются в ладонь слезы неба. С жадностью вдыхая аромат дождливой осени, Чон ощущает приятную эйфорию, когда душный воздух мягко касается стенок легких. Ступая на мокрую тропинку под звуки рассыпающихся серебряных триолей, Чонгук идет вниз к машине, даже не оборачиваясь на дом отца. Он знает, что мужчина наблюдает за ним из окна собственной спальни, но не хочет сталкиваться с его презрительным взглядом.

***

      Останавливая машину возле собственного дома, Чон чувствует лишь неутолимую усталость и тоску по Чимину, его губам и нежным поцелуям. Чонгук пытается оставить позади всю тяжесть и уныние, что свалились на него после встречи с отцом, потому что не хочет волновать Пака своими нерешенными проблемами.       Заходя в квартиру, Чонгук замечает лежащего на диване Пака и, стоит тому поднять свои сияющие глаза, Чон не чувствует ничего, кроме той безмерной любви, что расплывается вдоль его тела.       «Чимин, если однажды луна обратится к тебе по имени, пожалуйста, не удивляйся, ведь я обещаю рассказывать ей о тебе каждую ночь».       Оставшуюся часть дня они лежали в кровати, смотря друг другу в глаза и наблюдая за тем ярким миром, что открывался в их зрачках. Их крепкие объятия чередовались с поцелуями, сначала нежными, будто бы робкими, а затем более страстными, глубокими и влажными. В губы проскальзывали глухие стоны, а руки не переставали блуждать по чужому телу, словно изучая подушечками пальцев каждый изгиб мышц.       Чонгук и сам не понимал, как этот парень стал для него настоящим цветущим апрелем в этой холодной, истошной осени, и от света, что источал Пак, глаза Чонгука могли с легкостью пропитаться тяжестью глаукомы*.       Чимин был для Чона строчкой из стихотворения, которую хотелось вырезать на коже, чтобы сжавший ее шрам остался на его теле вечным воспоминанием. Каждый раз, произнося его имя, через гортань будто бы прорастали цветы, мягко касающиеся своими лепестками неба и связок. Пак невероятно доверчиво прижимался с Чонгуку, оставляя на его шее невесомый поцелуй, а затем тихо шептал:       — Знаешь, я понял… что божественное, оно в тебе, а не понятиях и книгах.       Чонгук тихо усмехается, заключая этого парня в свои самые крепкие объятия, не зная, почему полюбил его, не понимая, как судьба расположила карты их судеб рядом друг с другом, но где-то в глубине души осознавал — они вместе, потому что они ужасно похожи, ведь отчаявшимся нужны отчаявшиеся.

***

      Сокджин становится напротив зеркала, ощущая ломоту в плечах, этот день был для него слишком сумасшедшим и сейчас он мечтал лишь снять костюм и коснуться головой подушки.       Вдоль стен разносится громкая знакомая трель мобильника, оповещающая о нежданном звонке. Сдергивая со своей шеи ткань аксессуара, Джин берет с тумбочки не прекращающий вибрировать телефон, видя на дисплее знакомый номер. Где-то внутри разгорается волнение и страх, заставляющие руки трястись, а кончики пальцев покалывать.       — Что тебе нужно? Мне казалось, наше сотрудничество уже закончилось, — Ким отвечает на звонок холодным, словно сталь, голосом, не желая больше разговаривать с этим парнем.       — Я позвонил тебе всего лишь пригласить на шоу, — по ту сторону связи разносится пробирающий до дрожи хриплый голос, с легкой, пронзающей словно ножом усмешкой.       — Какое шоу… — Джин сжимает тонкими пальцами телефон, в недоумении хмуря брови. — О чем ты, черт возьми, говоришь?!       — Я уверен, ты завтра сам все увидишь, просто хотел немного обрадовать тебя этим предстоящим сюрпризом, — Ким улавливает в голосе насмешку, но не успевает сказать ни слова, как звонок обрывается, оставляя после себя лишь тишину.       «Гребаный псих…».       Сокджин откидывает телефон на кровати, тут же зарываясь длинными пальцами в собственные волосы, опуская голову с тошнотворным привкусом недосказанности. Его знобит и тело пропитывается горечью, но вовсе не за себя…       «Ты когда-нибудь поплатишься за это… и твое имя будет написано размазанными буквами на мятных листах сводок некрологов*. Ты будешь мертвенно-бледный, изношенный и стянутый вдоль груди и рук влитой нитью собственного греха».