Зайду за тобой после семи

У чёрной дыры, паразитирующей внутри головы Сого, всегда было имя. Разросшееся и затягивающее, у границ которой всё преломляется и утрачивает изначальный смысл, надломленная реальность и безвозвратное падение — и звёзды за спиной мигают на прощание так красиво. Сого не любит такие опасные моменты — когда бок о бок на патруле в предзакатные часы, единение посреди обжитой повседневности, и в мысли какой только бред ни вползает. Хиджиката идёт чуть впереди — руки в карманах, задумчиво-ворчливая отстранённость и временное затишье, как будто к вечеру словам надоело складываться, но им двоим держаться в тишине какого-то чёрта уютно. Символизм лезет в голову сам. Хиджиката — это смотреть с перерывом на аритмию, смотреть снизу вверх, смотреть на удаляющуюся спину с отвратительным-облезлым-разодранным чувством, что тебя бросают. Самое ублюдочное в том, чтобы быть брошенным Хиджикатой — осознание, что ты всё равно не можешь его ненавидеть. Сого прищуривается от мазнувшего по глазам луча и оборачивается. Садящееся солнце слепит и под ресницы проползает цветными бликами, по облакам растеклось кроваво-огненное, догорает будто своё последнее. — Небо такое красивое сегодня, не находите? Хиджиката приостанавливается и задирает голову. Смотрит как-то скучающе — ну конечно, Хиджиката же у нас не романтик. У нас Хиджиката-циник, Хиджиката-меня тошнит, Хиджиката-разбуди меня, когда эта сцена с соплями и поцелуями наконец-то закончится. — Ага, — всё же соглашается он и закуривает. — Как перед концом света. Сого не удивлён. Где уютно и где красиво, там обязательно и погибель. — Очередной проходной или тот, который наконец-то нас прикончит? — Ты же знаешь, что мы — живучие сволоты, которых никакой апокалипсис не задавит? — Тоширо устало усмехается. — Мы очнёмся посреди радиоактивных руин и потащимся по мёртвому городу искать мне сигареты. Он идёт дальше — отстранённость по новой и шлейф дыма вдогонку, нечитаемая горечь и царапающая недосягаемость. Хиджиката — это земля из-под ног, земля под разодранными ладонями, земля долгожданной полосой после шторма, земля горстью на крышку гроба, земля-приём-земля-ответьте-земля, до которой не долетели из космоса оборвавшиеся сигналы. — Холодает, блин, — сам с собой ворчит Тоширо, подёргивая плечами. — Шарф что ли начать носить? Сого не любит, когда на Хиджакате шарф — хочется ухватиться за край, дёрнуть резко на себя и сделать глупость. Глупостей в последнее время хочется всё чаще. Особенно вечером, особенно с каким-то накатившим под горло отчаянием. Когда ты зациклен на человеке, когда о нём все мысли и под него выкручены эмоции, то здесь варианта два — либо ненависть, либо влюблённость. Сого изначально склонялся к первому, потому что второе — белый флаг над могилой и вывороченные расколотые рёбра, дотронься и доломай. — Ну чего ты там? Ох, Сого бы рассказал, чего он, зачем и почему. Если бы хоть немного понимал сам. В голове — подсвеченный солнцем бардак, пальцы беспричинно одёргивают рукав камзола, и земля будто гудит и пошатывается. Сого прибавляет шаг, чтобы догнать и идти рядом — спокойнее не становится. Вечера в комнате Хиджикаты всегда особенные. Здесь тени по углам гуще, отсветы на стены ложатся иначе, после семи накатывает порой чересчур, и говорить хочется тише и на сокращённом расстоянии. Хиджиката разбирается с отчётами — одна из привычных вечерних картин — заполняет бесконечные бумажки и набивает окурками пепельницу, пока Сого неподалёку играется в телефоне — разрубает мечом летящие фрукты и идёт на рекорд. Весной влюбляться банально — Окиту по Хиджикате ошпарило осенью, где-то в середине сентября, грозой нависало с полудня, город потемнел и у горизонта отзывался глухими раскатами. Хиджиката стоял курил и рассмеялся с шутки Сого — устало, но искренне, улыбка тёплая и гусиные лапки в уголках глаз, очаровательность до покалывающего пульса. Из такого без шрамов не выбираются — вот Сого и остаётся всегда рядом, чтобы даже не заживало. Хиджиката раздражённо вздыхает, сминает какой-то листок и не глядя кидает в мусорку. Сого невольно засматривается, как скомканная бумажка красиво пикирует и приземляется точно в корзинку — небрежное изящество, как-то так это называется. — Может, вам секретарша нужна? — заботливо интересуется Сого. — Моя “секретарша” в прошлый раз пролила мне на отчёты сок, — Хиджиката оборачивается — скептично-упрекающий прищур и тень усмешки. Сого отводит взгляд — ну пролил и пролил, чего припоминать теперь. Он вряд ли тогда извинился, но точно очень невинно и по-щенячьи круглил глаза. — Так что нет, спасибо, — Хиджиката снова отворачивается. — Обойдусь уж как-нибудь сам. Сого пожимает плечами — ну вот и не проси меня больше ни о чём, раз ты вечно всем недоволен. Игра вскоре наскучивает, и Сого откладывает телефон в сторону, валится на пол и лениво потягивается, утыкается лбом в пол и сдавленно мычит. — Вот купил бы тот набор для вышивания и не мучился бы сейчас от безделья, — поддевает Тоширо, шурша стопкой бумаг. Сого недовольно трётся об пол носом. — Не нужен мне никакой набор, я даже не умею вышивать. — Я помню, как ты в десять лет вышивал Пятачка. — Не понимаю, почему с таким компроматом на меня до сих пор позволяю вам жить. — Ну тебе же нравилось, верно? И я видел, как ты смотрел на эту канву, купил бы уже и не выпендривался. Сого кривится и переворачивается на спину. Ну да, позавчера в магазине тканей, куда они зашли купить чёрных ниток, и да, как-то подозрительно задержался он у стеллажа с картинками для вышивок, и да, Хиджиката же у нас такой внимательный, обратил внимание и что-то там уловил во взгляде. А ещё он помнит Пятачка, и это кошмар. Даже не в том, что Сого вышивал Пятачка, что получилось даже здорово — только нитки с обратной стороны спутаны и немного перетянута правая сторона — а что помнит настолько былое и прошедшее, и ведь сколько подобного у него в памяти, сколько их связывает, господи, сколько же их связывает. Оките иногда пугающе кажется, что Хиджикате легче его понять, чем ему самому себя. На полу как-то не лежится, и Сого подбирается к Тоширо ближе, прижимается к широкой спине и устраивает на плече голову. Хиджиката даже не дёргается. Сцепляет вместе два документа и достаёт из ящика большую печать — у Сого загораются глаза. — Ой, а можно шлёпнуть? — Тебя? — Грубо, — Сого тянется потрогать, но печать убирают подальше от его руки. — А почему у вас и у Кондо-сана есть печати, а у меня нет? — Не ври, у тебя есть целая коллекция. — С покемонами которые? — Ну, классные же? — Вы издеваетесь. — Никак нет. А фломастеры твои вот эти в горошек не засохли кстати? Сого цыкает и снова укладывается щекой на плечо. Хиджиката даже не скрывает, что веселится — как и то, что всё ещё временами считает Сого дитём. Сого, на самом деле, уже давно не вписывается — его поздновато называть ребёнком, но и до взрослого как-то до сих пор не дотягивает. Что-то среднее и неопределённое — подростковое упрямство вперемешку с мнимой стариковой мудростью, потерянность и сквозной прострел в голову — и как-то так он живёт, в какие-то дни просветлённый и наскучивший сам себе, а иногда посматривающий с завистью на группку смеющихся играющих детей, которые от Сого предпочитают держаться подальше. Сого к этому привык — мы не хотим с тобой играть, ты жуткий, тебя учат убивать, ты монстр, не ходи за нами — одиночество с ранних лет и непризнание ровесниками, палочкой ковырять песок и едва слышно шмыгать носом, притворяясь, что плевать и не ранит нисколько. А потом рядом нависает тень — у Хиджикаты лицо завешано волосами, длинные пряди постоянно выбиваются из хвоста, и он тоже что-то калякает на песке, злится и заметает нарисованное, потому что у кота лицо выходит какое-то человеческое и глупое, а насмешки Сого раздражают до рычания. — У меня раскраски антистрессовые кончились, — жалуется Сого, разглаживая складки на чужой рубашке. — Купим мне новые, чтобы не пропадали фломастеры. — Они тебе помогают вообще? Меня они наоборот раздражают, хочется разорвать и раскидать по комнате эту срань. — Вы просто нервный и неусидчивый. И у вас штришки за края выходят, вот вы и беситесь. — Ты видел эти узорчики милипиздрические? Естественно я буду выходить за края. — Это метафора на то, что вас не вогнать в какие-то там рамки. — Это метафора на то, что я заебался. Будь у Хиджикаты выбор, он бы тоже держался подальше, так ведь? Да вот только выбор у него был и есть до сих пор, а он почему-то не держится. И об это, наверное, каждый раз всё и разбивается. Сого хочет, чтобы разбилось вот прямо сейчас — тянется через плечо и целует в уголок губ. Хиджиката поворачивает голову — ни единой попытки отстраниться — и губы ловятся губами теперь как положено, и Сого цепляется одной рукой в плечо — чтобы держаться в этой реальности хоть за что-то — а другой касается щеки — чтобы точно не ускользнуло. Сого впервые поцеловал Хиджикату в шестнадцать — впервые пьяный и для себя открывший, что как-то он не в порядке. Поцелуй толком не вышел, просто что-то смазанное по губам и озлобленный укус — будто оса ужалила, как сказал Хиджиката — но Сого зато понял, что ему нужно, что по Хиджикате ноется как-то невыносимо, и это порывистое и отчаянное в губы и впивающееся пальцами в плечи, пока укладывали на футон — чтобы оставить и уйти, так и не прикоснувшись. И Сого тогда корчился и приглушённо рычал что-то в подушку, не понимая даже, кого он сейчас больше ненавидит — Хиджикату или себя — а на следующий день писал Мицубе письмо о том, что всё у них хорошо. Сого кусается и сейчас — из вредности и потому что нравится, и Тоширо шипит секундно и всё равно позволяет, и это как раз именно то, что их и сгубило — Хиджиката позволяет. После того недопоцелуя в шестнадцать прошло два года, а потом Сого попробовал снова, вот так же вечером в этой же комнате, и тогда до мурашек правильным казалось то, как Хиджиката отвечал и прижимал к себе, и было бы правильным, если бы он оттолкнул с отвращением, если бы заехал по лицу и велел убираться, любое его решение показалось бы на тот момент правильным и неоспоримым, потому что Хиджикате доверишь любую свою концовку. В этот раз Окита заканчивает сам — отпускает так же внезапно, как нахлынул — подбирает с пола свой телефон и поднимается сам, лицом к выходу и обратно в своё натренированное безразличие. — Я думал, ты останешься на сериал, — немного удивляются вслед. Сого задерживается у дверей и дотрагивается до своей нижней губы. — Это повтор, я эту арку уже видел и не особо хочу пересматривать, — отзывается он и выходит из комнаты. В коридоре не нужно больше прятать взгляд — стены в отблесках ламп, полосы ровные и перекрёст перекладин. Выломать бы одну и налететь на остриё, чтобы проткнуло насквозь. — … и поэтому я и говорю, Кондо-сан, что этих ублюдков надо было брать ещё после первого случая со складом, а не ждать, пока эта зараза расползётся по всему Эдо, как ебаная опухоль! Сого шмыгает шумно носом и отрывает от лица сложенный платок — носокровь не останавливается, то ли медицинский феномен, то ли просто Сого решил откинуться в честь атмосферного дождливого вечера. Хиджиката нарезает неподалёку круги по лужам, курит уже вторую и отгавкивается Кондо в трубку. Сого тычется носом в платок и молча разглядывает подсвеченную фонарями рябь залитого асфальта. — Я не… Что? О, хорошо, Кондо-сан, а где же тогда граница между соблюдением закона и боязнью подпортить межрасовые союзные отношения? Охуенно они там устроились в верхушке своей. Хиджиката злой, давно такой не был. Ещё бы — вляпаться в дела группировки, на которую Шинсенгуми, оказывается, по приказу сверху должны были закрывать глаза. Сколько планировали закрывать — хер их теперь знает, но верхушка может дружным строем пройти на хуй, потому что Хиджиката о своих действиях не жалеет — ни о том, что обнажил меч против преступников, ни о том, что даже не пытался остановить Окиту, которого знатно сегодня понесло. — Да нормально всё с нами, что нам может сделаться? — Хиджиката притормаживает стряхнуть пепел в урну и обменивается с Сого взглядами. — Ну естественно Сого их раскидал! Или мы должны были сначала позвонить Мацудайре и уточнить, какому клану Аманто мы можем предъявить обвинение, а какому мы жопу лижем? — Хиджиката затягивается, пока слушает ответы на той стороне, и раздражённо кривится в фонарном свете. — Да хер с ними с проблемами, в первый раз что ли? Ничего они Сого не сделают, пусть только попробуют. Сого хочет прижать этот чёртов платок сильнее на всё лицо и задохнуться. Злой Хиджиката всегда ругается чаще, всегда рвётся бунтовать против вселенной, в глотки готов вгрызаться за близких, которым хоть что-то смеет угрожать. Сого до одурения рад быть этим близким, за кого Тоширо поругается, побунтует и погрызётся. — Ну чего ты тут? — Тоширо подходит к нему, закончив разговор. — Нормально всё, башка не кружится? Сого медленно мотает головой. Хиджиката стоит перед ним растрёпанный-расхристанный, без нашейного платка — его он сорвал в ту же секунду, как увидел у Сого кровь — у рубашки не застёгнуты первые две пуговицы, и отчего-то очень хочется прижаться и мазать белое красным. — Остановился соплепотоп твой? — Тоши заглядывает в залитый кровью платок. — Мне что, в скорую тебя везти? — Да глупости, у меня всего лишь инсульт, — Сого морщит нос — кровь противно подсыхает, скорее бы умыться. — Или неведомая нам пока что болезнь, привезённая с хер знает какого конца галактики. Сого даже по лицу не получал — просто после боя почему-то хлынула кровь, оставалось лишь смотреть удивлённо на кровавые следы на ладони и утираться рукавом, а потом Хиджиката подлетел и прижал к хлюпающему носу свой нашейный платок, ругался и держал прямо чужую дурную башку. Держать её прямо как-то всё же не хочется, и Сого покачивается вперёд и роняет голову Хиджикате на плечо — просто от усталости, просто из солидарной злости на весь мир, просто им так привычно — всегда находить опору друг в друге. Тоши стоит смирно, давая им обоим момент на передышку. Сого смотрит искоса на полумрак улицы, на искрящий чёрный асфальт, на мозаику отражений в дрожащих лужах. — Я так-то мог бы и своим платочком нос заткнуть, знаете ли. Хиджиката опускает взгляд, смотрит на почти нетронутый платок Сого и на свой окровавленный — долго так смотрит, значка прогрузки над головой не хватает. — А. — Вы всегда паникуете, когда я в беде. — Всего лишь немного волнуюсь. — Но всё равно умудряетесь взять себя в руки и помочь. Вы перепуганный, но полезный. Сого однажды кое-что понял. Вся его злость по отношению к Хиджикате — это злость больше на самого себя из-за неприемлемых чувств и собственной уязвимости. Понял он это ночью, где-то во втором часу, и до утра потом так и не уснулось. Причины для своей якобы “ненависти” Сого не может вспомнить даже сам для себя — ненавижу тебя, потому что ты надёжный до вытья, благородничаешь направо и налево и всегда поступаешь правильно? Ненавижу, потому что перенимаю от тебя привычки и мировоззрение, ведь ты с детства самый главный мой пример для подражания? Ненавижу, потому что из всех людей довериться я могу только тебе? Ненавижу, потому что ты мне ближе всех? Блядский цирк, и как только Хиджиката его терпит. А Хиджиката ведь именно терпит — с пониманием ещё таким, мать его — не говорит вслух, что у Сого синдром обиженной малолетки, ведь он ублюдски благородный и до омерзения чуткий. Не говорит ты охуенно устроился, обвинив во всём меня одного. Не говорит ты вообще-то тоже её бросил. А ведь ты был единственный родной ей человек. Сого понимает ещё и такую вещь — Хиджикату он не заслуживает ну вот нисколько. — Будут проблемы теперь, да? — бормочет он в платок. — Пусть лучше у меня тогда, а не у Кондо-сана. — Если и будем получать, то мы с тобой вместе, — фыркает Хиджиката над ухом. — Горение задницы Мацудайры я ещё вытерплю, тем более было и не раз, но кто-то выше пусть даже не вякает. — Вы не попрёте против правительства, Хиджиката-сан. — А вот и попру, настроение у меня такое. Сого невольно улыбается. От Хиджикаты чуть ли не искрит, когда он озлобленный и скандальный, и он никуда не попрёт, конечно же, он не будет доставлять лишних проблем ни Кондо, ни Сого, но зато он будет злобно курить весь вечер, комкать бумажки на столе и скалиться, и можно будет подлезть осторожно, коснуться щеки и развернуть лицом к себе, отвлечь на себя всё негодующее и рвущееся. Сого никогда не задавался вопросом, что сестра вообще нашла в Хиджикате — уж ему бы и не знать. Просто ты бегаешь от этого годами, открещиваешься и глушишь в подушке истеричные усмешки, а потом оно загоняет в угол и обрушивается потолком, и ты воешь под обломками и тянешь руки, до панической дрожи боясь быть отвергнутым. У него даже переданная по наследству участь — смотреть, как Хиджиката уходит. Но сейчас он здесь — снова убирает от лица платок, оглядывает оценивающе и хмурится, пальцами зажимает замученный нос и задорно пощипывает. Сого протестующе дёргается, но всё равно остаётся пойманным и смотрит на Хиджикату недовольно — тот усмехается тепло, уголок рта маняще вверх и что-то родное до скулежа, и перед ним можно побыть ослабевшим, уставшим и запутавшимся, побыть перед ним таким, каким не явишься даже самому себе. Ну и как нам в такого не влюбиться, сестра? — Пошли давай, носопырка, — поторапливает Хиджиката, пряча озябшие руки в карманы. — На сегодня с нас приключений хватит. Сого ловит на вдохе порыв ветра, ёжится от озноба и комкает в кулаке запачканный платок. Они уходят прорезью в вечере, всплеском луж под шагами почти в унисон и разговорами о бесценных бессмыслицах. Не хватит никогда и ничего — но сегодня дышится легко, до непривычного и отчаянного желания жить. Сого проводит пальцем по выступающей ключице, ёрзает щекой по оголённой коже и зевает, жмурясь обступившей темноте. Тишина тоже наползает и сгущается, осязается и растекается воском, слишком резкая после всего того шума, что совсем недавно здесь творился. Тоши лениво тянется рукой до пепельницы — курит прямо в постели, пока Сого лежит головой у него на груди — притянутый и обнятый — киношно и вульгарно, как только докатились. Сого наблюдает-любуется — притихший и разморённый, шевелиться сейчас не захочется даже под угрозой апокалипсиса. — Ты знаешь, что нарушаешь сейчас технику пожарной безопасности? Хиджиката затягивается, глядя ему в глаза, и нарочно медленно выдыхает в сторону дым. — Какое мне лицо скривить, чтобы ты понял, насколько мне насрать? — Не напрягайся, оно у тебя такое постоянно. На самом деле у Хиджикаты лицо сейчас расслабленное. И довольное. И красивое. У Хиджикаты свежие царапины на спине — незримо и тайно, порывисто и собственнически — Сого никогда не опишет, как у него внутри стреляет и обрывается белым шумом, когда он порой смотрит на эти царапины по утру, пока Хиджиката надевает рубашку. — Мне река снится, — делится Сого — сам себе удивляется, что словил волну для откровений и решился раскрыть рот. — Вся льдом скованная, и ночь кругом. Хиджиката тушит сигарету и подкладывает освободившуюся руку под голову. — Издалека смотришь или прям ходишь по ней? — Хожу. И лёд под ногами трещит. Лежу на ней ещё иногда. И со льда холодит даже во сне. Хиджиката гладит его по голой спине — тёплая ладонь вскользь по позвонкам под накинутым покрывалом. — Может, ты просто мёрзнешь во сне? — Может, я просто символично хожу по тонкому льду и всё никак не провалюсь, — Сого зависает взглядом чуть в сторону, прицелом зрачков на тёмный угол, неподвижность и беспричинная настороженность. Тоширо осторожно приподнимает ему отросшую чёлку — для пожизненно отыгрывающего похуизм как-то уж сильно он боится что-то проглядеть. — Что-то тревожит тебя? Сого фыркает. — Всегда. Хиджиката хмурится — не удивлён, но хотелось бы помочь. — Хочешь поговорить? — Вряд ли. Хиджиката водит пальцем по его руке — эй, я здесь, давай-ка не замыкайся, ведь ни к чему хорошему это никогда не приводило. — Может, всё-таки попробуешь, и оно прям попрёт? — Да не люблю я говорить. — Нет уж, приучись, будь добр. — Мне просто снится херня, херня вертится в моей голове, херню я думаю о себе и обо всём вокруг, — Сого прерывисто вздыхает. — Разгребаю себя потихоньку, в общем. Однажды я справлюсь. — Если не получается разгрести в одиночку, то не тупи и всё вываливай, — Тоши ведёт рукой от запястья до плеча, и Сого невольно вздрагивает. — Если в голове вертится херня — тогда и неси херню, будем расшифровывать и разбираться. Сого скользит невесомо пальцами по груди, замирает ладонью там, где пробивается пульс, взглядом снова застывает на углу, до которого по полу дополз свет, разбитый квадратиками на окнах. Поразительно, как это порой спасает — без гарантии, что всё будет хорошо, потому что всё равно не поверишь, но обещание постараться сделать так, чтобы стало хотя бы легче. В голове снова по новой не заслуживаю господи не заслуживаю я тебя совершенно. Сого, как он сам считает, заслуживает разбитый нос и петлю на шее. И не быть разгаданным, быть кому-то важным и ценным, лежать безмятежно-обнажённо в обнимку, как будто имеешь право на мимолётное и хотя бы мнимое ощущение собственной нужности. — оно не мимолётное и не мнимое, ты заебал. — мне слишком сложно осознать, что я кому-то могу быть нужен, это какой-то сюрреализм. Сого встряхивает слабо головой — да пошло оно всё, серьёзно, пусть хоть сейчас не тревожит ничего извне, да и внутреннее пусть уже заглохнет это осточертевшее. Такие редкие моменты, когда не жалеешь, что жив — так хоть сам их не порти. — У меня нога затекла, — жалуется Тоши, пытаясь пошевелиться под закинутыми на него чужими конечностями. Сого ситуации не помогает и даже не дёргается. — Мне лень корчить лицо, с которым мне насрать. Хиджиката бурчит что-то ему в макушку, и Сого закрывает глаза — тени сбегаются со всех углов и заползают под веки. Скованная льдом река снится нелюдимым, замкнутым и боящимся довериться и открыться. Сого закрывает сонник — хорошая попытка, ребят, но скажите мне что-то, чего я не знаю. Скованная льдом река, ночь и холод волнами в ладони, по берегу зубцами чёрные тени многоэтажек с погасшими окнами, бесконечная тоска, помноженная на вьюгу, зловещий вой и ознобы царапинами под одежду. Это во сне, а в реальности Хиджиката жмётся плечом — садится вплотную с двумя стаканчиками кофе, не помня, какой из них чей. Пробует один, кривится и отдаёт Сого. — Твоя говнина с перцем, прошу. — Не желаю слушать критику от человека, который вчера всасывал кофе с грибами и радовался жизни. Плечи так и соприкасаются, но никому не мешает нисколько. Их повседневность — спаянная и настроенная друг на друга, сшивается мелочами и привычками, шутками на двоих и ворчанием на одной волне, два хот-дога и спор из-за соуса, перерыв на кофе в девятом часу утра под синхронное шмыганье носов, и холодает, но до зимы ещё как будто полжизни. А ночью снова снится река. И надоело ждать, когда она уже проломится и утянет в ледяную черноту. Сого на реке всегда один, а в этот раз прижимает к себе тело — тяжёлое и безвольное, с повисшей рукой и окоченевшими пальцами на льду. Сого отстраняет от своей груди чужую голову — чёлка сбилась вбок, во лбу дыра от выстрела, кровь багровыми змейками расписывает застывшее лицо, кожа белая и губы под цвет, взгляд пустой и отныне только такой и будет. Окиту трупами Хиджикаты не удивишь и не напугаешь — он их привык считать на ночь вместо барашков — больной ублюдок, как любил напомнить Тоширо. И казалось бы — плевать, ну надо же, наконец-то, ну сдох и сдох, так нелепо, так бессмысленно, так красиво лежишь не дышишь холодный глядишь неподвижно в промёрзшее никуда. Но вот Сого смотрит на мёртвого Хиджикату — и понимает, что хочет прикончить себя следом. Когда-то в мыслях кружило-жужжало насмешливое — ты же обещал ей умереть, так что же не выполняешь? Если твоя жизнь прям так полна опасности и риска быть убитым, так почему же ты каждый день возвращаешься домой? И если ты отводишь себя — как беду — от людей, так почему же мы с тобой таскаемся такие неделимые? И вот ведь какой у нас итог — её уже нет, а мы с тобой какого-то чёрта всё ещё здесь. Река заметается снегом — стеклянная крошка вместо снежинок по щекам — и Сого видит могилу — ледяной камень, которым всё заканчивается, иероглифы подкожно, а до сознания как-то не долетают. А потом за спиной появляется Хиджиката и выглядывает через плечо — мертвецки бледный, синеватые губы ядовитой ухмылкой, глаза чернотой по контуру, радужка выбелена, зрачки застывшими штрихами на пустом и безжизненном. Приобнимает издевательски бережно и шёпотом на ухо интересуется: — Ну что, стало тебе легче? Окиту вышвыривает из сна толчком в грудь, спиной на холодные простыни и перебоем на вдохах в пустоту комнаты. К своей комнате обычно никаких особых чувств, но вот в такие моменты — повышенная ненависть. Резко чужая, отяжелевшая от темноты и грозящаяся раздавить. Да ну хватит, ничего не случилось — вдох-выдох, всё под контролем, посчитай до десяти и успокойся, уймись, задохнись. раз — удивительно, и откуда только у стен берётся способность душить. два — потолок плывёт и рябит, расползается по стыкам прибитых планок, расходится незримыми трещинами и осыпается. три — Сого помнит, как ловил по потолку пятна, пока Хиджиката нависал сверху и просил дышать. четыре — Хиджикаты было много, слишком много для одного тела, для одной комнаты и для одной вселенной. пять — Сого иногда упрямо пытается быть чем-то острым, едким и невыносимым, но Хиджиката всё равно переплавляет, перешивает и подстраивает, заполняет собой во всех смыслах. шесть — поищи идиотов и им рассказывай, как ты не влюблён. семь — Сого рывком сбрасывает с себя одеяло и поднимается с футона, трёт заспанные глаза, давит с силой на зажмуренные веки и выходит из комнаты. Заявляться к Хиджикате среди ночи — обычное дело, никогда не возбранялось и не запрещалось, не было серьёзных разговоров и щеколд на двери — наведывайся в гости, приходи с лезвием или со своей подушкой. Сого садится сбоку от спящего Хиджикаты — привычный пост, пристальное наблюдение и бессовестное любование, ни одного вздоха мимо, ни одной причины себя объяснить и оправдать. Какой-то исковерканный вид ангела-хранителя, который иногда из ебанутости приставляет к шее своего подопечного меч. Хиджиката открывает глаза и визиту Окиты нисколько не удивляется — молчаливые переглядки вне комментирования, усталое и легко читаемое — и молча поднимает руку. Вот так просто — ложись и укрывайся мной. Сого пытается что-то из себя строить — секунды две, не больше — и ложится Хиджикате под бок. Тоширо накрывает его одеялом, притягивает к себе и обнимает одной рукой — оставайся, раз пришёл, под мою ответственность, под моей защитой. Сого потерянно прижимается — Хиджиката тёплый и живой, картинки-обрывки ублюдочного сна разлетаются и тускнеют, из пульсирующих запястий больше не вырывается истерия. Темнота укутывает, а не наваливается грудой камней — обнимающая рука как укрытие от шаткой реальности и играющегося с рассудком небытия. — Ну и пошли они нахер, я считаю. — Аналогично. Хиджиката недоволен, Сого искренне поддерживает. Хит-парад по итогам недели не должен быть настолько важен, но с него почему-то хочется возмущаться и позлиться на мир. — Кто вообще голосует за этот убогий дуэт? — Тоши закидывает в бардачок фантики, хотя сам просит Сого так не делать. — У всего Эдо настолько хуёвый вкус? — Не говорите, даже мы со своей помойкой и то шарим в шедеврах, — Сого подтягивает на сидение согнутую в колене ногу и вертит пуговицу на рукаве. — Концерт песен года вообще с полыхающими жопами смотреть будем. — Бан всему этому говну, — Тоши злобно вырубает радио, вбрасывая салон машины в резкую тишину. У Сого уголок рта дёргается дурашливо вверх — какой же весёлый был день, когда он впервые понял, что ему нравится злой Хиджиката. Беготня детсадовская, топот на весь штаб и адреналин мурашками у затылка, угол-капкан и спина упирается в стену, и под пристальным взглядом всё сковывается и совсем уж не по плану подгибаются колени, расширенные зрачки дрожью по синеве, раскалённое и остужающее одновременно. Сого даже копался и изучал — цвет глаз Хиджикаты вроде как называется “глубокий атлантический”. Океан без дна, ледники сбрасываются со скал, талый снег в горло и осколочные порезы по вискам. А потом выяснилось, что необязательно Хиджикату злить, чтобы привлечь его внимание. И атлантический затягивающий можно увидеть в его глазах близко-близко не только при ссорах. Сого вместо радио решает включить что-то из своих плейлистов — роется в списках песен и едва не хохочет нервно с того, как все песни внезапно кажутся смущающими и про них. — Скорее бы двенадцатое, — Сого держит в голове календарь всех важных сериальных и анимешных дат. — Я существую от хиатуса к хиатусу, что за жизнь я живу? — Паршивую, — честно отвечает Хиджиката, щёлкает зажигалкой, но так и не закуривает. — И при этом лучшую. Сого выбирает песню и сбавляет громкость — строчки про чёрную воду и поцелуи, под биты и проигрыши хочется скорость на всю и с обрыва мимо поворота — смотрит, как зажигается-гаснет огонёк, отсвечивая мазками по лицу и отсылая сигналы в ночь по ту сторону стекла. А вот на солнце глаза Хиджикаты светятся лазурным, и из-за этого всегда хочется скулить. Сого смотрит сквозь лобовое — трава в свете фар кажется изумрудной, и Сого почему-то ждёт, что Хиджиката его поцелует — с чего бы вдруг — в полумраке затихшей машины, как-то особенно резко повернувшись, вжав в сидение и не особо удобно перекинув руку — почему бы и нет. А ещё бывает иногда настроение — отравленная земля. Недосягаемое дно глубоких чёрных вод. И Хиджиката действительно целует — смазанный момент по краю мыслей ни о чём, неуловимое и неминуемое сближение, и Сого лишь слегка наклоняет голову вбок и закрывает глаза. Сого раньше думал, что у них не получится вообще — продолжиться за чертой, отвыкнуть от уже неактуальной грызни и не сбегать от правды, что друг по другу отвратительно кроет. А потом накатило и осозналось, что только друг с другом они оба и получаются. И влюбиться в Хиджикату — это провалиться под лёд и тонуть, пока он спокойно и безучастно смотрит. Чтобы в последний момент схватить за руку. Тоширо целует и одновременно возится с сидением, пытаясь откинуть назад спинку. Сого может и помочь, но не будет — внезапно как-то хочется быть слабее, поддаваться и ждать, что сделают всё за него. Иногда хочется, чтобы земля — промёрзшая и омертвевшая — нахлынула и затопила. Хиджиката рывком толкает сидение — что-то щёлкает, вполне возможно, что сломалось к чертям — и Сого резко горизонтально и под ним, ловит ртом воздух, которого мало, ловит атлантическое-гипнотическое зрачки в зрачки, и по ту сторону стекла трава изумрудом, пропахший дождём асфальт и ночь раскатывается ртутью под кожей. — Ты как-то притих, — подмечает Тоширо, освобождая чужую шею от повязанного платка. У Сого ухмылка срывается выдохом невпопад. — Ну так сделай так, чтобы я покричал. Хиджиката не отвечает, отбрасывает платок в сторону и переходит к пуговицам — хэй, земля, столкни меня живьём в свежую могилу, откуда по размытому грунту уже не выбраться. В Эдо дожди. Проливные, разъедающие, щёлочь вместо росы по утрам. Сого оглядывает себя мельком — чужая кровь не вызывает никаких чувств, даже отвращения. Не вызывала никогда, если вспомнить. — а может, дети про меня правду говорили? ну что я жуткий, что у меня взгляд маньяка, что правильно растят из меня машину для убийств, потому что другое из меня всё равно не получится? — хватит, сого, ты не убийца. — но я убиваю людей как бы? — и как бы других людей ты при этом спасаешь. — может, мы просто придумали себе эту иллюзорную благородную миссию, а на деле мы просто отморозки — ты и я? есть идеи, что нам делать по такому поводу? — держаться друг друга и никогда не расставаться? Сого рукой зачёсывает назад волосы — тебе красиво без чёлки, носи заколочки — смотрит безразлично, как лезвие меча омывается дождём от крови — отвали, у меня нет заколочек — вроде и операция по устранению прошла успешно, и в самом бою нахально хотелось жить и хищно улыбаться перед роковым замахом — тебе подарить? — а потом голова устало опустилась, и выдох вышел какой-то задолбавшийся — да, но не заколочки, а ободок — и собственная дефектность накатила тошнотой, как только всё утихло. Бывает состояние, когда мир замедляется, застревает иглой на потёртой пластинке, шипение и треск, бессмысленность и в голове эфир из помех, потоку собственных мыслей не выкрутить громкость на ноль, самого себя не придушить — Сого пытался. — ты слишком привык к трагедиям и катастрофам, а цинизм и недоверчивость будут мешать тебе обрести покой и счастье. — охуенный психоанализ, хиджиката-сан, то же самое могу сказать и о вас. — слушай, ну даже мы заслуживаем хорошего, верно? — хер знает — мир рухнет, когда мы в это поверим. Сого ложится на землю — посреди лужи, под редкими каплями по косой, сливаясь с рябью, искажаясь и теряя очертания. Окиту не вымотала битва, он просто прилёг по дурости, просто одна из его спонтанных выходок, над мотивами которых слишком лениво задумываться. Просто перерыв от работы, перерыв от жизни, перерыв от себя — о последнем только мечтается. Небо несётся, завешенное дымом от большого взрыва, который никто не заметил. Держится на последних прожжённых нитях, вот-вот рухнет или расползётся по швам, проронив на землю парочку созвездий. И мутная бирюза сквозь тучи — странная, ядовитая, будто мерещится. Хиджиката появляется над Сого как затмение — запыхавшийся после битвы и обеспокоенный не на шутку, заглядывает в лицо, с мокрой чёлки капает и падает на щёку. — Ты не ранен? — Тоширо наспех отгибает края камзола, боясь увидеть на рубашке Сого кровавые пятна. — Ты окончательно деградировал в поросёнка или что это за представления у тебя такие? Хочется хихикать. Или выть. Потому что заботящийся Хиджиката — слишком красиво, слишком отчаянно, слишком незаслуженно. Хэй, земля, растопчи меня и размажь в одно целое с растёкшейся грязью. — Я в порядке, просто захотелось полежать в луже. — Не лежат в луже те, кто в порядке. — Ладно, раскусил, — Сого пожимает плечом и шлёпает ладонью по дождевой воде. — Не знаю даже, был ли я в порядке хоть раз. И что это значит, как оно чувствуется вообще. Спине мокро, блин, — Сого ёрзает и морщится от мерзкого ощущения сырой одежды. — Но мне так плева-а-ать. Хиджиката смотрит с упрёком — ему-то ну вот никак не плевать — хватает Сого за руку и дёргает вверх, притягивая к себе. Сого поддаётся безвольно и безразлично, валится в объятия и прирастает тут же, смотрит, как разгоняются в никуда облака — чернильные потёки по измятой просевшей картонке, рассветы в дыму, слякотная осень перетечёт в зиму с чёрными сугробами у автострад, весна налетит приступом и лепестки на ветру будет мешать с крыльями мёртвых бабочек, под талым снегом найдутся осколки и цветы в крови. — Когда починится? — спрашивает Сого, вжимаясь подбородком в плечо. — Что починится? — Ну во мне вот это всё — когда? Хиджиката с тяжёлым вздохом поднимает взгляд и проверяет, как там небо — не рухнуло лишь из-за упрямства. — С чего ты взял, что тебя нужно чинить? — он поглаживает беспокойную голову, растрёпывая намокшие на затылке волосы. — Ты такой, какой должен быть. — Но я же дурацкий? Хиджиката цыкает раздражённо-устало и умудряется прижать к себе ещё крепче. — Для меня — самое то. Сого не придумывает слов в ответ и вдыхает глубоко и с какой-то обречённостью — озон, сигареты и морская соль, хотя до океана отсюда километры. Лёд темнеет, рябью заходится заждавшееся выстуженное под коркой — но всё отступает, пока Хиджиката повторяет своё упрямое “нужен”. ___________________________________________________________________ просто напоследок — чтобы уж по полной поехать кукухой на всём этом деле — вбрасываю инфу, что иероглиф 土 в “хиджиката” означает “земля”. такие вот дела. в ту ночь я так и не уснула.