Зайду за тобой после семи

Небо темнеет сумерками, полчаса и фиолетовое скрасится в чёрный, вой сирен тревожный и наперебой, всполохи сине-красные. Ряд патрульных машин преследует грузовик — приказ гнать по загородной и подальше от жилых домов, огонь не открывать из-за взрывоопасного груза в кузове. Хиджиката бросает взгляд на зеркало заднего вида — по машинам скачет силуэт, перепрыгивает с одной на другую и стремительно приближается к возглавляющей погоню. На крышу что-то с грохотом приземляется — Ямазаки от неожиданности дёргается и крепче вцепляется в руль — а с крыши перепрыгивает уже на капот. Хиджиката смотрит со спины на полусогнутую фигуру и волосы на ветру — Сого даже не оборачивается, держится в боевой стойке и готовится к следующему прыжку. — Паркурщик грёбаный, — цыкает он раздражённо. — Капитан Окита как всегда в своём репертуаре, — не скрывает своё восхищение Ямазаки. Хиджиката, на самом деле, восхищён не меньше. Сого в атаке всегда безупречен — смертоносная грация, отрицание гравитации и отточенное изящество прямиком из ада — красиво всё делаешь, любуюсь бесконечно, только ты давай выживи, ладно? Сого всё же оборачивается — ну и чего вы копаетесь, мать вашу? Хиджиката перехватывает его недовольный взгляд и тянется к рулю. — Жми на полную, Ямазаки, — приказывает он, берёт управление, пока Ямазаки прибавляет скорость, и выделывает зигзаги, подстраиваясь под заносы петляющего впереди грузовика. Расстояние между их машиной и грузовиком сокращается, и Сого наконец-то прыгает — наверняка под мимолётный микроинфаркт Хиджикаты — долетает до грузовика и хватается за перекладину кузова, взбирается на крышу и добегает до кабины, свешивается вниз, разбивает стекло и пронзает мечом водителя. Грузовик резко выворачивает вбок, съезжает с дороги, оставляя позади притормаживающие полицейские машины, катится в сторону заброшенных бараков и на полном ходу влетает в один из них. А потом раздаётся взрыв. /// Хиджиката докуривает, выбрасывает окурок и хрипло откашливается — горло саднит, прогреть бы горячим и самого себя увести бы уже в тепло, лучам не пробиться, грозы зреют и так и не случаются. — Мне идёт? Хиджиката запахивает камзол, ёжась от ветра, и оборачивается — Сого молчаливо на него таращится в ожидании комплимента. Они зачем-то остановились у ларька с заколками, и Сого прицепил на волосы цветок — коричневые-бежевые лепестки, будто листва осенняя, воздух тяжелеет предчувствием весны, которая никогда не наступит. Хиджиката когда-то сказал что-то грубое и глупое — в целом про то, что не стоит, мягко говоря, носить будущему воину на голове веночек из цветов. — Новая эра начинается, а вы всё ещё девчачье-мальчуковыми стереотипами живёте? — скривился тогда на него Окита, невозмутимо поправляя ободок из сплетённых стеблей, — Может, вернётесь тогда обратно в лес? Слова тогда в ответ сходу так и не нашлись — упрёк дерзкого одиннадцатилетки сумел припечатать немым ступором похлеще замечания влиятельного мудрого деда. Хиджиката смотрит на Сого сейчас — и в рёбрах цветёт, оплетает и оцарапывает шипами. — Вот этот попробуй, — показывает он на похожую заколку, но с бордовым цветком. — Будет ещё красивее. Сого удивлённо моргает, но к совету прислушивается. Хиджиката смотрит-засматривается, не скрывает даже — смысл скрывать, если красиво, если тянет, если страшно отвести взгляд и упустить как нечто привидевшееся. Что в тебе такого случайного — детали и мелочи, в которые влюбляться неминуемо, вновь и вновь на замедленных секундах. Тоши знает наизусть эти случайности-мимолётности, считанные привычки и улавливаемое с полувзгляда. Торчащие после сна непослушные прядки — одна такая сложилась однажды в форму кошачьего уха, и Хиджикате всё думалось, что забавно будет открыть на полном ходу дверь машины и со свистом вывалиться на шоссе. Хрюкающие смешки, которые Сого зажимает ладонью, но они всё равно прорываются, и щёки разъезжаются, а щёки в детстве были пухлее и надувались обиженно-трогательно. Погрызенные ручки, фантики по всем углам, дорисованные ручки и ножки у чернильных клякс, мусорные коллекции натасканных с магазинов бесполезных вкладышей. Ухмылки скептичные и почти ублюдские, но контрастно — улыбки чуть ли не цифрой три, улыбки умилительные, улыбки очаровательные под переливы искорок в слегка сощуренных глазах. Мальчик-весна, мальчик-наваждение, мальчик-тревожное-закатное-на-краю-вонзившегося-зрачка. — Ну так что, цацки покупаешь или на место кладёшь? — Кладу, — Сого снимает с головы цветок и вешает обратно на витрину. — А то ж будете на меня такого красивого отвлекаться, подрыв дисциплины, сами понимаете. Хиджиката понимает. И спорить даже не лезет — да, ты красивый, да, я буду пялиться. И нет смысла выделываться, когда столько уже пережито и друг другом признано, когда давно переросли бессмысленную грызню, когда сосуществование и взаимозависимость, беспечная повседневность, в которой они оба учатся говорить вслух о том, что их тревожит. Сого говорит про замёрзшую реку, что снится ему по ночам. Сам он будто бы особого значения этому не придаёт, но Тоширо знает, что в Сого важно всё — моменты-детали-мелочи, не доглядишь хоть раз и встречай потом катастрофу под вой сирен. Хиджиката по части рек ничем не поможет — ему снятся оборванные вызовы и короткие гудки в трубке, повторный звонок и тишина по ту сторону, дурацкие цифры, которые не дают дозваться, дурацкое молчание, которое всё никак не нарушит привычный усталый голос. А сегодня не снится ничего, сегодня вообще как-то и не засыпается. Это одна из ночей, когда Сого приходит. Неспешно и невесомо — как скользнувший порыв ветра в открытое окно. Хиджиката его не видит, притворяясь спящим, но слышит, как он подходит осторожно и садится рядом — будто своя же тень оторвалась и потерялась где-то днём, а к ночи нагулялась и вернулась прирасти и обнять холодным силуэтом. Ближе не подбирается, не прикасается и не шевелится, затихает мгновенно — наверняка разглядывает, размышляет о чём-то. Ни дрогнувшего вздоха, ни шороха невпопад — и замахивается мечом. Что в тебе такого опасного — спонтанное и непредсказуемое, порывистое и невысчитанное, лезвие в сантиметре от артерии, но никогда не ближе. Хиджиката открывает глаза — кончик меча замер у кадыка — перехватывает хищный взгляд Сого и ухмыляется. Только глянь на нас, какие мы поехавшие. — Тебе это нравится. Хиджиката наигранно удивляется. — С чего ты взял? — Ты никогда не запираешь двери. Интересное наблюдение, вот это здорово ты подловил. Даже возразить нечем. И что вообще можно было из себя строить, когда всегда была одна дурная истина, с которой никто из них не спорил — один приходит, а другой всегда ждёт. Сого откладывает меч в сторону и развязывает пояс, скидывает с себя юкату и обнажённый садится Хиджикате на бёдра. — А так нравится? — спрашивает он, картинно и завораживающе ловя телом лунные мазки. Тоширо оглаживает подлезшее под руку колено — в голову ничего кроме “ты охуенный” не лезет. — Глупый вопрос. — Просто захотелось уточнить. Хиджиката не отрывает взгляд и ведёт рукой вверх — приковывающий изгиб и опаляющая кожа. Сого наклоняется вперёд и впивается поцелуем — а то вдруг Хиджиката собрался куда-то уходить, мало ли захотелось попить воды, принять лекарство, помолиться. Хиджиката у всех божеств в чёрных списках — молиться остаётся только темноте с температурой под потолок. Опаляющее хочет новых ожогов — себе даже больше — и Тоширо прижимает к себе разгорячённое и тянущееся, не заставляя ждать. — Ну так и что вообще вы думаете по поводу дискотеки на похоронах? Хиджиката постукивает по столу сложенной стопкой бумаг, черновики в привычных кляксах с ручками и ножками. На этот раз нарисованные не только Окитой — у них с Хиджикатой было творческое соревнование. — Сого, ещё раз говорю — у тебя отбитые друзья. — У нас с вами общие друзья, если вы вдруг не помните. — Но я так отчаянно пытаюсь забыть. — Ну блин, почему ей можно организовывать собственные похороны, а мне нельзя? — Она ничего себе не организовывала, всей этой хернёй занимался ты. — Потому что я хороший друг. — Хорошие друзья не хоронят своих товарищей живьём. — Я потешный хороший друг. — Ты уебан. Сого отфыркивается и успевает щипнуть в бок, приваливается спиной к спине и достаёт из кармана пересчитать свои дурацкие вкладыши. То ли он припугнул кассиров, чтобы откладывали ему этот мусор, то ли просто никто больше в Эдо не занимается этой хернёй, но Сого уверенно собирает свою коллекцию и из-за этих переливающихся карточек доволен как детсадовец — зрелище умилительное, нужно быть совсем уж мудаком, чтобы прервать. Хиджиката так и вертит в руках стопку бумаг, задумывается и застывает взглядом на дорисованных кляксах — ручки с потёками в стороны, у одной есть хохолок и почему-то три ноги. А если Сого однажды умрёт раньше него — даже при нём, даже на его глазах — и Тоширо понесёт его на руках с поля боя, и будут кружить кричащие хриплые вороны, или же наоборот тишина будет перерезанная, не хлынет дождь и даже молния не сверкнёт на горизонте — будет отвратительно неизменчивый и непошатнувшийся мир. И дальше как страшный сон с белым шумом на фоне — писать в отчёте, при каких обстоятельствах погиб капитан Окита. Выбирать фото на похороны. Стоять у гроба в ирисах. На неизлечимой скорби прожить от силы год и потом в тёмной пустой комнате пустить пулю в висок. Но Сого рядом и живой, о чём-то нудно ноет и периодически трётся носом об плечо — не дай бог вытирает сопли, дрянь. — А ещё я считаю, что в Эдо стоит ужесточить наказание несовершеннолетним, — у Сого сейчас рубрика наболевших жалоб, часть которых Тоши прослушал в раздумьях. — Правительство должно лучше контролировать этих малолетних преступников. — Те дети всего лишь выиграли в автомате брелок, который ты хотел себе. — Вот и кто поверит, что они это не специально? — Дурачок ты. — Меня можно облапошить, но не сломать. Хиджиката оборачивается и целует Сого в щёку. Просто порыв, просто рад, что ты здесь — со мной и мой. Сого просто молчит — тоже ведь надо быть мудаком, чтобы съязвить, а они больше не. Спокойствие из этого и складывается — спина к спине и тишина, из которой не ускользает даже непроизнесённое. Сого играется со складным ножом — вертит в руке, щёлкает и прищуривается на остриё, подкидывает в воздух и ловит на лезвие отблески лампы, пока Хиджиката с Кондо обсуждают утреннее совещание с начальством. Чуть позже поднимается со скучающим видом, убирает нож куда-то за пояс, насвистывает и уходит. Кондо где-то с минуту смотрит ему вслед и встревоженно оборачивается. — У Сого нож, — говорит он тихо. — Я знаю. Кондо скрещивает руки и неуютно ёжится. В нём это тоже — хроническая боязнь недоглядеть. Да только проглядели уже всё и неисправимо. — Как думаешь, Тоши, где мы проебались? — Когда дали в руки этой малявке меч, — Хиджиката с тяжёлым вздохом лезет за сигаретами. Разглядывает зажигалку в виде поросёнка — по пьяни выиграл в баре, когда метал дротики. Вроде и позор, а вроде и гордость — Хиджиката только так и живёт. — В комнате у него этот нож лежит рядом с баночкой мыльных пузырей, — рассказывает он зачем-то — и зачем-то знает. — Думаю, это многое о нём говорит. Кондо особо утешенным не выглядит, выдавливает полуулыбку какую-то побитую и виноватую. — Присматривай за ним, Тоши, — просит он, глядя отстранённо в пол. — Никто не знает его лучше, чем ты. Хиджиката отмалчивается затяжкой. И не поспоришь даже — простая истина в дыму, скользнувшая мимолётной царапиной и осевшая на потолок. Так и есть, и другие ведь не знают, как у Сого сочетается — затягивающий мрак и переливы солнца, язвительное подкожное и невесомое осторожное, циничное и трогательное, ледяное и раскалённое, мёртвое и живое. Не знают, как он пытался однажды просто из интереса научиться вязать — чёртовы спицы с матом полетели в стену уже спустя пять минут. Как он оглядывается порой тоскливо на смеющихся и беззаботных, на несущихся куда-то с мячом, с санками или с воздушным змеем. Как он прячет в карманы руки и прыгает в классики, пока Хиджиката курит в стороне и думает, кем Сого был бы, если бы его с ранних лет не учили убивать. Что в тебе такого печального — упущенное и невосполнимое, обречённое и необратимое, неизлечимый разлом и стихийное бедствие, в глазах весеннее цветение и очертания надгробий. Вечером Сого лезет под руку — в прямом смысле подползает к Хиджикате, пока тот размышляет, как бы в очередной раз изловчиться и не упоминать в отчёте нанесённый патрулирующим капитаном Окитой ущерб городскому имуществу. Оките ожидаемо не стыдно — давай отмазывай меня, переживай за меня, мне это нравится-нравится-нравится. — Мур-мур, — здоровается Сого. — Ага-ага, — отзывается Тоширо и машинально гладит русую макушку, не отрываясь от бумаг. Сого вообще-то тактильный до ужаса — тянется ручонками и щупает всё подряд, а ещё любит щупаться сам. Зацелованный и затисканный мальчик, с детства привыкший, чтобы чмокали в щёки и гладили по голове перед сном, — детство кончилось, а привычки остались. А ещё остался Хиджиката, к которому, как оказалось, можно в любой момент пристроиться и улечься головой на колени, и тот не прогонит и даже проведёт ладонью по растрепавшимся волосами, как по спине подлезшего гладиться кота. Они оба такие дурацкие — и нуждающиеся друг в друге бесконечно. Сого протяжно зевает и сонно наблюдает, как Хиджиката путается в буквах и вместо какого-то слова пишет “пупочный”, жмурится совсем по-кошачьи, тянет руку и резко сбрасывает со стола сложенную по алфавиту стопку актов. — Да твою ж! — орёт на взметнувшийся ворох Хиджиката и хватает Сого за ухо. Сого сдавленно шипит, изворачивается и кусает Хиджикату в руку, выскальзывает и уносится прочь из комнаты. Тоши трясёт укушенной рукой и злобно оглядывается на дверной проём, куда только что умчалось непредсказуемое чудище. Вот таким Сого часто и бывает — кошачьим и придурковатым. И никого не волнует, что с такого набора Хиджикату тянет укатиться на скорой чуть ли не каждый вечер. Позже Сого возвращается — ни раскаяния, ни инстинкта самосохранения — садится снова рядышком, живёт какой-то своей копошащейся жизнью и в наушниках что-то смотрит на телефоне. Наушники на нём не для того, чтобы любезно не шуметь, а чтобы Хиджикате было любопытно, что там такое Сого смотрит, чтобы было завидно и обидно, что он пока занят и не может отвлекаться на ерунду. Хиджиката про него почти забывает, а когда наконец-то оборачивается, то застаёт уже уснувшим и свернувшимся калачиком. Да, Сого и так умеет. Это на патрулях он спит уверенно и гордо, руки за голову и нога на ногу, а тут сон настиг внепланово и подловил обманчиво беззащитным, сжавшимся как будто в ознобе или даже в боязни, но Хиджиката знает — руку только протяни и сам будешь виноват, если откусят. Что в тебе такого абсурдного — логика на минимуме и спутанный клубок, противоречие на противоречии, маски от чужих или больше всё-таки от себя самого. Хиджикате нравится, что они хотя бы наконец-то разговаривают. Пусть и зачастую коряво и со спотыканиями, но они правда стараются. — я не всегда пойму, что именно у тебя в голове, но точно замечу, что с тобой что-то не так. — вы такой наблюдательный, хиджиката-сан, как будто вы детектив или полицейский. Мицуба всегда говорила, что Сого хороший. И на самом деле ни черта не сложный. Один из таких разговоров — веранда и вечер, она и Тоши годами ранее, у обоих волосы в хвосты и друг к другу неровное, и тема для беседы — маленький паршивец, наглый и нарывающийся, безнаказанный и избалованный. Мицуба понимает сама, где и что упустила, у неё эти вечные вина и просьба — пожалуйста, разглядите его, услышьте его. Полюбите его. — Он… Как бы тебе объяснить, — Мицуба задумчиво склоняет голову — брата она обожает, но говорить о нём всегда нелегко. — Его просто надо приручить. — Какой-то дикий он у тебя, тебе не кажется? — Хиджиката мог бы притвориться и подмазаться, но от Сого у него чуть ли не трясучка, и скрывать он этого не будет. — Ты просто обрати внимание и сам поймёшь со временем — он относится к людям так же, как они относятся к нему. Кто-то начал с драки — он ответит дракой. Кто-то начал с ним по-хорошему и с намерением подружиться — он не станет этому препятствовать. Ему вообще очень нужны друзья, пусть он и сам пока этого не осознаёт. — Я помню, что я точно не начинал с ним драться первый, — упрямо ворчит Тоши. — Я ничего не сделал, а он уже на меня скривился. — А ты всегда будешь для него исключение, — отвечает она загадочно, убирает прядь за ухо и улыбается, и за эту улыбку — в бой и там же и погибнуть. Как в воду глядела — господи, она действительно была святая. Хиджиката для Сого и правда исключение — об него ломается выстроенное, рушится отрепетированное и вообще как-то летит всё к чертям весело и красиво, хотя вроде и внешнее равнодушие отточил, и взгляд отрешённый, и в голосе выкрутил на максимум скучающие нотки. Как тут не возненавидеть. А ещё Хиджикате доверяется. У Сого доверие строится из важнейшего, оно у него о том, чтобы не бояться ляпнуть бредовое, о том, чтобы показаться нелепым или запутавшимся, предстать обнажённой раной, пронзиться оголённым нервом. Или о том, чтобы не прятать слёзы, или свернуться тем же калачиком и уснуть под угрюмым присмотром. Плачь при мне. Спи при мне. В одну из ночей Сого мёрзнет и приходит подлечь Хиджикате под бок. Тоширо ещё не засыпал, мычит ворчливо-сонно и щурится в темноту, приподнимая одеяло. Сого ныряет тут же, стучит зубами и прижимается, оплетает руками и под коленом проезжается ногой — ледяной даже через носок. — Достать обогреватель? — Да нахуй его, — Сого злобно дёргается, сжимаясь в сердитый замёрзший комок. — Не растрясай тепло, лежи и грей меня. Хиджиката послушно обнимает своего ночного гостя и проверяет у него на всякий случай температуру — вдруг простыл и теперь отмалчивается — прижимается губами ко лбу и задумчиво отводит взгляд в сторону, вскользь по застланным тенями стенам к дурацкому огромному кувшину в углу — хрен теперь вспомнишь, для чего он здесь вообще стоит, но раньше Тоши сбрасывал туда окурки. Зачем-то вспоминается, как Сого лет в четырнадцать вот так же завалился ночью какой-то аномально горячий, трясся вот так же, ворчал и стаскивал из шкафа второе одеяло, хозяйничал в чужой комнате как в своей собственной, наглость была неслыханная. А потом улёгся, мазнул соплями по подушке — Хиджиката всё видел — скукожился весь и сжался. Хиджиката потянулся неосознанно, обнял и попробовал губами лоб — и понял, что дурачьё весь день от всех скрывает, что заболевает. Тогда как-то впервые и особенно накатило — ты старше, и это балбесище отныне и навсегда под твою ответственность. А дальше оба и сами не заметили, как пугающе отчаянно сроднились и срослись. У Хиджикаты едва лицо не рвётся от зевка. День сегодня был отвратительный, а с одного вызова нависает тяжёлым и не отпускает. Пришлось со скорой помощью вламываться в дом к девушке — чтобы найти её уже бездыханной и с опустошённой банкой из-под таблеток. Бледная рука была откинута в сторону, раскрытые глаза мутные и взглядом мимо потолка, и окна завешены, и не пришёл вовремя кто-то, кто мог бы остановить. — Как думаешь… — Сого вдруг оказывается неспящим. — Если бы просто рядом оказался кто-то, с кем она могла бы поговорить, она бы не сделала это с собой? — Вряд ли мы теперь узнаем наверняка, — Тоши сдувает подлезшую под нос прядь. — Такой человек у неё мог и быть, но всегда ли разговоры могут спасти? И не в этот вечер… — …так в какой-нибудь другой она бы всё равно наглоталась этих таблеток, — договаривает за него Сого и силится держать глаза открытыми. Хиджиката наблюдает за его безуспешными попытками бороться с сонливостью, вслушивается в его размеренное сопение и привычно гладит по голове — успокаивай, удерживай, приручай. Плачь со мной. Спи со мной. Сон укрывает их одновременно, темнота заботливо прячет сросшийся кокон и не тревожит до первых нот дурацкой мелодии будильника. — Поехали в караоке. — Да господи ты блять. Сого смеётся со свистом и укатывается на бок. В штабе пьянка, в стенах гогот и духота, у Сого в голове звонкая весна и очаровательная юность — всё то, что он обычно так старательно в себе душит. Пьяный Сого кошмарен. Болтливость и музыкальность, интонации расшатанные и крикливость, капризы и нытьё, потребность в тисканьях и закинутые на колени Хиджикате ноги. — Я, блять, хочу петь опенинг Тёмного Дворецкого до рассвета, у меня что, нет прав? — Вот прямо сейчас — нет, — Хиджиката пытается отобрать у него бутылку. — Арэ кара икура ка ёру! — запевает Сого, и кто-то из пьяного сборища подбадривающе аплодирует. — Я щас кому-то похлопаю там! — гаркает Хиджиката и шипит — цепкие ручонки отпускать бутылку не торопятся. — Хитори ни-и-и шинаи дэ-э-э! — тянет Сого мимо нот — но душу рвёт, доставайте платочки. — Бля-я-я, давай сезон пересмотрим? — Только если ты заткнёшься, — Тоширо наконец-то выхватывает бутылку. — Или косплей замутим, точно-точно, бля-я-ять, — Сого цепляется за Хиджикату и лихорадочно шарит по нему руками, ошарашенный собственной идеей. — Представь себя во фраке, а меня в цилиндре и в шортиках. — И в чулочках? — Непременно! — М-м-м. — М-м-м, блять, а я о чём! Хиджиката цепляет его за край ворота и поднимает с пола — по глазам вспышкой режет и проносится, как поднимал его мелкого за шкирку в воздух, и тот пинался на весу и озлобленно кряхтел. Сейчас Сого не кряхтит и не брыкается — повисает обессиленно и жмётся ватным телом, оголённое плечо и щёки огнём. Хиджиката тащит Сого по коридору, пока тот поёт-завывает ему на ухо и радуется жизни. Весёлый и шальной — как часто ты таким бываешь, как сильно ты себя сдерживаешь, загнав самого себя в какие-то идиотские рамки заторможенности и безразличия? — О, так а мы не к тебе? — Я на вечер не заказывал пьяный концерт, так что да, отправляешься к себе. Сого оказывается у себя в комнате на футоне и что-то возмущённо кричит на своём выдуманном-алкашном. Потягивается и весь изворачивается, юкату всё свою распахивает. Тоши закрывает — Сого опять распахивает. И так бесконечно. — Иди на хуй, — огрызается Сого, задирая подол. — На хуй тут напрашиваешься только ты. Сого хмыкает и отворачивается. Тоши подлезает убрать запутавшийся в его волосах коктейльный зонтик, чтобы не воткнулся дураку в голову. Сого сам хуже всего острого и наточенного — впивается взглядом, доверчивым таким и отчего-то печальным, зрачки-червоточины и галактики из бликов и отсветов с потолка. Хиджиката сглатывает кольнувший ком и сжимает кулак — маленький зонтик хрустит бумажными спицами и вонзается остриём в ладонь. Что для тебя есть бессилие — капитулировать и признать, что один ты не сможешь. Надломанная гордость, воспалённая привязанность и от самого себя тошно — нет ничего унизительного в том, чтобы в ком-то нуждаться, Сого, когда ты уже это поймёшь, мать твою. Сого протягивает руку, гладит Тоширо по волосам и соскальзывает ладонью к щеке. — Так чё насчёт косплея, мы договорились? — Да, мой лорд. Сого расплывается в улыбке и закусывает губу, как будто сдерживает визг, раскрасневшийся и по-дурному счастливый — такого ронять в поле, вплетать в разметавшиеся волосы цветы и зацеловывать до ломоты в рёбрах. Сого тянется к нему первый — Хиджиката помнит как сейчас такой же рывок, Сого-шестнадцатилетка, поцелуй неуклюжий и отчаянный, цепкая хватка в плечи и в глазах что-то просящее. Но сейчас Сого не целует, а просто утыкается носом в шею, вцепившись и повиснув, — я сегодня приставучий и обнимательный, держи и не отпускай, пережди и потерпи меня вот такого. Какие же глупости — Хиджиката его не отпустит любым, ну ей-богу за столько лет можно было бы и догадаться. Хиджиката опирается на локоть, другой рукой поддерживает Сого под спину — неудобно и по-дурацки, поэтому он ложится на бок, не расцепляя объятий и не тревожа, поглядывая с опаской и готовясь перехватывать пинающие коленки. Но Сого благополучно вырубается — конечно, умаялся за вечер петь и икать, мечтая о шортиках и чулках с оборочками. Хиджиката вспоминает, что вообще-то тоже набрался, и пора бы уже выпутаться из обвивших рук и уйти к себе, но что-то в голове заклинивает и тикает — останься, присматривай, оберегай. И Хиджиката остаётся — пьяный патрульный на страже чужого сна. Неизменный и самый надёжный. /// — Вот же блядство! — рявкает Хиджиката, выскакивая из притормозившей машины. Чёртов грузовик полыхает. От взрыва всё ещё гул расходится эхом, пламя пляшет отсветами по раздолбанному бараку и разбросанным по земле стеклянным осколкам. Хиджиката ищет взглядом придурошного акробата и с облегчением выдыхает, заметив в отдалении силуэт с мечом. Из патрульных машин высыпают полицейские, скопившиеся мигалки отбрасывают своё световое сине-красное шоу чуть ли не до неба, а Хиджиката отбегает к замершей в пелене дыма фигуре. — Сого! Сого медленно оборачивается — какой-то скованный, как будто в штырях весь вместо костей. И прикрывает рукой правый глаз. Хиджиката холодеет так нехорошо и подлетает к нему. — Что такое, тебя осколком задело? — он тянет руку к спрятанному глазу. — Дай посмотреть. Но Сого дёргается в сторону, не давая до себя дотронуться. — Да убери ты руку, мать твою! — Прикинь, если там глаза нет, — Сого вдруг срывается на нервный смешок. И Хиджиката понимает, что перед ним творится. Сого позволяет себе бояться — страх элементарный и почти панический. И не счесть ведь, сколько этих ранений было, но здесь больше страх неизвестности — осколок просто прилетел, просто резануло секундно, и теперь страшно оторвать от лица ладонь и оценить масштаб травмы. Страх нескрываемый и доверенный — вот же, полюбуйся и непременно мне помоги. — Тихо, не паникуй раньше времени, — Тоширо говорит тише и успокаивающе гладит по костяшкам. — Медленно убери руку, я проверю, что у тебя там. Сого недоверчиво кривится, но всё же делает, как просят. Хиджиката настороженно ждёт, что ему откроет окровавленная ладонь — как оказывается, ничего катастрофичного. — Всего лишь рассечена кожа над веком, — он осторожно дотрагивается до брови, рассматривая порез. — Глаз целый, всё остальное заживёт. Сого дышит шумно через нос, в неверии приоткрывает глаз и тут же снова зажмуривает. Но хотя бы успокаивается. — Бля-я-ять, нашли где рассекать, охуели там? — тянет он негодующе. — Глаза — это самое красивое, что во мне есть. Хиджиката на порыве гладит его по голове и целует в висок рядом с залитым кровью прикрытым глазом. — Я понимаю, что ты собирался серьёзно подходить к своему косплею Сиэля, но чтобы настолько. Сого задирает голову — улыбка вымученная и окровавленный прищур. — Даже глаз тот же. Я профессионал. Хиджиката гордо кивает. Вот зато у него быть профессионалом сейчас не получается — у них задание, последствия погони в виде пожара, а ему как-то и некогда разбираться, как-то не выходит сейчас отпустить Сого и перестать смотреть, как в его раскрытом неподвижном глазу переливается огненное и сине-красное. Сого в какой-то момент вжимает пальцы в плечо Хиджикаты. — Давай по пути домой заедем поищем мне те палочки кукурузные. — Я говорю тебе, что не найдёшь ты ничего, их перестали выпускать, когда тебе было лет двенадцать. — Грибные и сгущёнковые, мои любимые, кому они мешали? — Всё когда-нибудь заканчивается, смирись. Сого выпячивает губу — совсем как в те самые двенадцать, когда впервые не нашёл на прилавке свои любимые вкусы с весёлым поварёнком на упаковке. — Ну, — Тоши дурашливо тычется носом в его холодную щёку, — всё, кроме нас. Сого косит на него взгляд. Всё ещё прикрытый правый глаз, растрёпанная ветром чёлка, полуулыбка едва заметная, но бесконечно важная. Небо темнеет к ночи, полчаса и дым рассеется, так и не коснувшись погасших облаков, и в далёкую весну ведут вовсе не числа с календаря — иногда она прямо здесь и сейчас, щурится на цветные вспышки, подбитая и кровоточащая. Беспечная-бесконечная — за такую под пули и летящие осколки.