Вперед, Чэн-Чэн!

Когда Ши Цинсюань только начал танцевать, показывая Хуа Чэну свои движения, тот старался запомнить все и воспроизвести у себя в голове. Он принципиально не смотрел в зал, хотя кожу покалывало от прикованных к его спине десятков пронзительных взглядов. Однако вскоре Хуа Чэн все же не выдержал и перевел взгляд на Се Ляня. Щеки его великолепного Принца покрыл лихорадочный румянец, а глаза странно блестели. В горле у Хуа Чэна пересохло. Ши Цинсюань на пилоне был… хорош. Его отточенные движения обладали магнетической силой, и все же… даже они меркли перед смущенной улыбкой Се Ляня. Хуа Чэн тяжело сглотнул, невольно коснувшись пальцами воротника, и никак не мог отвести взгляд от стремительно краснеющего до самых кончиков ушей Се Ляня. Ши Цинсюань, зная, что этим двоим вечности не хватит, чтобы насмотреться друг на друга, оторвался от шеста, чтобы спустить снова поплывшего в своих фантазиях Хуа Чэна назад, на грешную землю. Грозный взгляд лучшего друга его не обманул: Хуа Чэн готов был сломаться под напором гула голосов, дразнящих и ободряющих, и сделать шаг навстречу своим чувствам. Он даже не заметил, как Ши Цинсюань убрал ладонь с его запястья. Яркие лучи прожекторов мелькали перед ним все чаще, обжигая взгляд. В горле пересохло от волнения, а в ушах стучала кровь, но все это было далеко, гораздо дальше пилона, который вдруг оказался волнительно близко. Наконец, он прикоснулся… Стальная поверхность показалась обжигающе холодной, и Хуа Чэн одернул руку, упрямо поджав губы. А что если у него не получится? Вдруг он собьется с ритма? Или вспотеет и соскользнет, а потом упадет прямо на пятую точку и выставит себя полным дураком? Тогда какой уж из него соблазнитель получится? Нет, он просто не сможет… Ши Цинсюань под подбадривающие крики девушек подошел почти вплотную к Хуа Чэну, положив ладони на его лицо и развернув к себе. — Нужно было тебя напоить, прежде чем тащить сюда, так было бы намного веселее, — посетовал он, проскользив руками дальше за голову Хуа Чэна, коснувшись шелковых волос и прижавшись неприлично близко, буквально обняв его за шею. Хуа Чэн даже при желании не смог бы сказать, осталось ли между их губами хотя бы три сантиметра. И, казалось, почти услышал, как хрустнуло стекло бокала под сжавшимися пальцами Хэ Сюаня. — Я никогда не пьянел, — улыбнулся Хуа Чэн, глядя в сияющие золотистые глаза друга. Он мог бы с легкостью врезать Ши Цинсюаню, но не стал. Не стал даже тогда, когда шаловливые руки огладили сильные плечи и вцепились в пуговицы на рубашке. Ши Цинсюань расстегнул первые две или три очень медленно, будто спрашивая разрешения, но не встретил сопротивления и, справедливо решив, что возместит ущерб деньгами, резко рванул ладонью в сторону. — Уверен, рано или поздно у меня бы получилось, — эта фраза почти утонула в оглушительном визге слившихся воедино тонких девичьих голосов. Ши Цинсюань усмехнулся. — Не стесняйся, Хуа Чэн, выкинь лишние мысли из головы, — его лицо было так близко, что Хуа Чэн без труда смог расслышать каждое слово, произнесенное почти с придыханием. — Сегодня важно только одно — один человек. Посвяти этот танец только ему — ему одному… Руки девушек в зале поднялись в воздух, будто каждая мечтала поймать отлетевшие пуговицы. Ши Цинсюань медленно, задумчиво провел ладонями по прекрасно развитому телу и, чуть повернув голову, сверкнул глазами в сторону покрывшегося пятнами гнева Хэ Сюаня. У того аж вены на шее вздулись от простого осознания, сколько человек это видит. Да еще и Хуа Чэн… Хуа Чэн предусмотрительно держал руки при себе, Цинсюаня не трогал, но позволял ему играться со своей одеждой. Так вторая рубашка счастливо отлетела в зал следом за первой. И только когда пальцы Ши Цинсюаня опустились чересчур низко, зацепившись за ремень на брюках, Хуа Чэн сделал короткий шаг назад. Ши Цинсюань тут же поднял руки, будто преступник, показывающий пустые ладони и бархатным шепотом с наслаждением проговорил: — Твоя очередь. Что-то обжигающее зажглось в душе Хуа Чэна. Хотя без рубашки он чувствовал себя чуть ли не голым, но виду старался не подавать и держать марку отпетых хулиганов, какими они с Цинсюанем прославились еще со времен средней школы — Хуа Чэна не за дьявольски красивую улыбку прозвали «Демоном». Он медленно провел по шраму на своей груди, оставленному на его теле во время одного из их приключений, и облизнулся. Хулиганить — так без ограничений! Все мысли живо улетучились из головы даже без алкоголя, когда Хуа Чэн снова взялся за пилон налитой стальной силой рукой и раскрутился. Перед взором вновь вспыхнул Се Лянь, глаза которого сверкали чем-то таинственным, необузданным, непривычно темным, так что Хуа Чэн прикрыл глаза, чтобы представить его во всей красе. Как он томно закусывает свою губу, оставляя на нижней алый след от зубов, как потом мелькает язык, который оставляет на месте укуса блестящую полоску слюны… Слова Ши Цинсюаня, произнесенные ранее, вдруг вторглись в его сознание и приобрели совершенно новые краски. «Ты тигр…» Низкие, угрожающие звуки зародились глубоко в груди Хуа Чэна, когда он остановился и медленно прогнулся в спине, точно ленивый кот, против его воли вызванный на бой. «Не верю.» Продолжая удерживать свое тело на весу, Хуа Чэн коснулся лбом ледяного пилона и понял, что его кожа пылает от пробежавшего по позвоночнику импульса. Его сердце учащенно забилось в груди, вынуждая глотать ртом раскаленный воздух. Повинуясь странному импульсу, он неукротимым и буйным движением очертил круг одной, потом другой ногой, не прерывая энергичного движения, сделал завершающий круг и низким, полным природной, неистовой страсти голосом прорычал в зал: «Арррр…» Пространство взорвалось оглушительным шумом: визг, стон, вой — все смешалось воедино, перекрывая учащенные удары сердца в ушах. Хуа Чэн властно оглядел зал, думая о том, что, вероятно, верно понял, как работает эта Цинсюанева «практика». Огонь страсти в его сердце абсолютно не оставил место смущению.