Золото да сталь

Он приходил мало не каждую ночь. Хан Баату, у тебя ж целый гарем, зачем тебе птичка-невеличка? У птички кости на пальцах неумело поломаны, а в медовых волосах серые нити: -Такой счастливой я должна быть, Нуршалах? Нурш и та, сорока серая, уже не смеётся. Грустная ходит, чёрные брови хмурит. Жаль ей чужоземки. И Мсладе себя жаль. Её земля и ту не любит, кашляет от каждой песчаной бури. Ночью холодно, днем сонце так светит, что на балкон и тот не выйдешь. Ходит она бледная, будто приведение, только слышно её шаги. — А я ведь счастья хотела, Нурш. И ребёнка, и мужа смелого. Богатства не хотела я. Ни золота, ни серебра. Я травы собирала. Ах, не ростут у вас такие травы как в моем лесу. Горько так, будто она полынь ложками ела. Да ещё уксусом винным запила. А хан на войну собирается. Куда ему дорога идти будет совсем не её дело, да лучше бы не возвращался. У него есть брат младший в далёком морском городе, поэтому не плакать за ним не земле, не единственной жене. — Куда войско идёт, Нурш? — На твои родимые дали. Сорвалась Мслада с кресла, даже в глазах потемнело. Вспомнилась и тётка, и дом родной, и даже могила чёртового дядюшки. И где-то под серцем заболело. А потом на смех разобрало: -Иди, Нурш, зови Хана, а то жена соскучилась. А Мслада собирается: жемчуга одела, платье лучшее нашла — с парчи тяжёлой, серебряной. И в кубки золотые вина налила, ещё сладкого яду налила, еще с дому привезла. Сладок яд с её трав, да только не решилась она напиться. Другого напоит. Иди Хан, напейся вина и больше ничья жена не станет вдовою от твоего меча. Пришёл, как ветер он смел и резок. Смеётся, и она смеётся. Целует его, как никогда в жизни, сама объятья дарит. Любит тебя, Хан, жена, смерти не желает. Пей, мо1 милый, вино, каким она тебя поит. Мслада и сама вино пригубила. Первый глоток, второй. Захрипел хан, будто дышать стало нечем. Мслада только глазами напугаными смотрит. Страшно, пусть и сама отправила. -Ведьма, — не его голос шипит. Дьявол говорит, да только в ней он сидит. Захрипел ещё что-то на своём языке да умер. И Мслада, как мертвая повалилась. Да не умерла. Ожила через пару часов, будто только спала. -Живая, святые боги, живая! Нурш смотрела ей в глаза, да ещё весело улыбалась, — да ещё госпожа наша ребёнка родит. Мслада смотрит только, как ребёнок глупый, не понимает ничего. Как? Они не поняли, что она убийца? Да поняли все, вот только Нурш возьми и скажи, что госпожа беременна. А она и вправду беременна, ребёнка носит. Родить ей дадут, а тогда и посмотрят, кто и кого убил. Кровь. Много грови и ребёнок не кричит. Не страшно ей уже, глупой, пусть родится и даст ей спокойно умереть. Она знает как женщины рожают, она сама не рвз помогала, но себе уже ничем не поможет. Умереть ей только и судьба. Если не в крови на кровати, ьак от меча. Она ж ведьма, ей даже никто в глаза не посмотрит. Кричит. Она кричит и ребёнок. Дочь у неё, и слава Божине. Девочка будет счастлива, она знает, мальчик бы умер. Она в сына судьбу отобрала и девочке скормила. Взяла, милая, в отца пошла вот и взяла. В Мсладе гордости много, в её дочери будет много ума. Такого ума, что жить помогает. — Нуршалах, дай ей имя, — хрипит, как тот дьявол когда-то, — я же ваших имен не знаю. — Анириэ, госпожа. Счастливая. Мслада улыбнулась. И крышка гроба закрылась.