you can't smoke in waffle house anymore

— Всё ещё думаешь, что это хорошая идея? — смеясь, спросил Изуку, наблюдая, как его парень шипит и жмурится. — Поздно уже что-то думать, я либо сдохну сейчас, либо буду самым, мать его, счастливым человеком на планете, — у Катсуки пальцы на ногах поджимались, и он еле сдерживался, чтобы не рычать на всю студию. — Не умрешь, я же здесь, — ласково произнес Изуку, позволяя Катсуки сжимать его руку до белой кожи, — И я же не умер, хотя пять минут назад чувствовал то же самое, — он посмеялся, сдерживая порывы прикоснуться к лицу любимого, что так напряглось, будто он вот-вот взорвётся, — Каччан, ну ты будто на родах, ахахах! — Заткнись! Они оба сидели в тату-салоне. Бакуго развалился на кушетке, а над его шеей навис мастер, аккуратно вырисовывающий небольшое тату. Почти закончил, а Бакуго дёргался, с самого начала жутко паниковал, хотя они и решились на это вместе. Но когда дошло до дела, блондин оказался тем ещё трусишкой, на что Мидория решил подкалывать его до самой смерти. Они сделали парное тату. Оба на шее. У Изуку — с левой стороны, у Катсуки — с правой. Само тату было простым и приятным, они выбрали рисунок вместе, долго фантазировали, но накидали примерное на листок, а тату-мастер уже дорисовал. Тату представляло собой ромб с двумя толстыми полосками, а внутри него — выполненный в дотворке пейзаж. У Катсуки это были солнце и хвойный лес, а у Изуку — луна и спокойное море. Им не хотелось набивать себе какую-нибудь ванильную хрень про любовь или брутальную хрень про волков, львов и тигров, которые выступают и не выступают в цирке. Абстракции их тоже не привлекли, поэтому решили, что это будет просто утонченная эстетика. Минимализм в виде ровных полосок и маленьких точек, но с картинкой, чтобы любоваться. Они сделали татуировки, чтобы это стало напоминанием друг о друге. На самом деле, когда Изуку однажды пришел и сказал: «Давай сделаем парное тату?», это не было чем-то страшно романтизированным и любовным, Изуку вообще сказал это таким тоном, как будто они каждый день набивают себе рисунки на коже, каждый день прокалывают себе тело, каждый день прыгают с парашютом и ещё много-много чего. Все их отношения, начиная со свиданий и прогулок и заканчивая путешествиями и сексом, были такими лёгкими и простыми, что даже такое, казалось бы, очень любовное предложение сделать парные тату они оба воспринимали как поход за пельменями в магазин. Обыденно. Легко. Привычно. Обозначить себя связанными друг с другом, запечатлеть на их телах метки принадлежности друг другу. Когда кто-нибудь потом смотрел на их шеи по отдельности, интересным тату восхищались и спрашивали о значении, но ответ у каждого всегда был прост — «да это просто эстетически красиво, вот и всё». Но когда Катсуки и Изуку стояли рядом, да ещё и с похожими татуировками, казалось, что они такая близкая парочка, не разлей вода, одно целое. И когда в постели они потом касались друг друга, проводили пальцами по незамысловатым пейзажам, касались губами, языками яркого солнца и скромной луны, ощущение того, что они связаны, наполняло огромным восторгом и умилением. — Эй, мастер, — подал уже расслабившийся голос Катсуки, и мужчина с бородой и весь в татуировках вопросительно промычал, — а можно будет кусать эти татуировки? Мастер отвлекся от работы, которую почти закончил. Блондин аккуратно водил пальцами по медленно заживающей на шее Изуку татуировке, пока тот, весь смущенный, сидел рядом. Изуку понял, что Катсуки имеет в виду, и, краснея ещё больше, зашипел: — Каччан! На что Катсуки только тихо и хитро захихикал, сплетаясь пальцами с чужими, что поспешили убрать его руку с шеи. Мастер же, сидящий с каменным лицом и наблюдающий такую «милую» гейскую картинку, только хмыкнул. И не такое видел. — Лучше воздержитесь. — Ц, о-о-о, как жа-аль, — ухмыляясь, протянул Бакуго, любуясь своим зардевшимся парнем, что уже не знал, куда деваться от всей этой неловкости. И окончательно вспыхнул от последнего: — Придётся кусать за другие места, да?

***

Мужскую уборную офиса, подсвеченную слабым белым светом маленьких плоских лампочек на потолке, сотряс звук захлопнувшейся двери. Бакуго резво открыл кран с холодной водой и тут же хлестнул ею по лицу. Резко и быстро, не давая себе шанса опомниться. Холодная вода стала ледяной, а сильный поток забрызгал белую рубашку и попал на брюки. Бакуго снова и снова бросался в воду, словно желая захлебнуться. И когда воздуха перестало хватать, остановился. Выключил кран. Опёрся руками на белую раковину и начал судорожно вдыхать и выдыхать. Посмотрел в зеркало. В отражении на него смотрел блондинистый парень, с мокрыми волосами и каплями воды, стекающими с них и с лица, то падая на кафель раковины, то убегая по ключице куда-то под рубашку. Уставшие алые глаза, в которых отражалась боль и отчаяние, паника и неизбежность. Бакуго усмехнулся отражению, понимая, как он жалок. — Что мне делать? — прошептал он в тишину уборной, надеялась, что отражение подскажет ему верный путь. Но в ответ он получил лишь тишину, звонкую, проезжающуюся по ушам ножами, как будто ультразвук застрял в голове. Вчера он сбежал. Трусливо и грубо. Попросил счёт, стараясь не смотреть на выражение лица Изуку, который точно поджал губы, помедлил и повернулся выписать ему чек. В этот момент Катсуки просто бросил купюру на стойку и сбежал. Он действительно выбежал из бара, как из огня, и бежал, бежал, бежал, пока не остановился на светофоре. Пока не захлебнулся собственной горечью и сожалением. Пока не добрался до дома и не проорался на всю квартиру, потому что не мог больше сдерживать этот ком, рвущийся наружу. Он не плакал, но этого очень хотелось. В голове судорожно мелькали вопросы. Почему он об этом подумал? Почему он сказал другое? Чего он вообще хотел добиться? Что они вдруг сойдутся? Что оба скучают? Что всё нормально, если он вдруг позовет его на свидание?! Слова Изуку не выходили из головы, и Катсуки бросался то в огонь, то в воду, обвиняя себя сначала за то, что он всё испортил, а потом за то, что в целом подумал о втором шансе. Глупо, глупо, глупо, бессмысленно. Нет! Так не бывает! Катсуки прекрасно знал, что связываться с бывшими — это словно добровольно из раза в раз наступать на одни и те же капканы, только, в отличие от них, в итоге выходит гораздо больнее. Рану от железа можно очистить, залатать, она заживёт. А та «рана», что осталась у Бакуго — вечная, неизлечимая, она гниёт и разрушает его изнутри. Ему так плохо. Так отвратно от самого себя, что он втянул в эту тупую идею ещё и самого Мидорию, который, если бы Бакуго не появился, так и остался бы в неведении и жил бы себе дальше спокойно. А своим появлением блондин только подлил масла в огонь. Катсуки продолжал смотреть на своё отражение в зеркале и застыл на ромбе, что красовался на шее. Невольно прошёлся по нему мокрыми, дрожащими пальцами. Криво усмехнулся, чувствуя, как новый ком подкатывает к горлу. Эта тату — доказательство их когда-то пылающих чувств. Они единственные, кто знал её истинное значение. И оно было вовсе не в пейзажах, а именно в наличии таких ромбов на их шеях. Как парные браслеты. Как подвески из сердечек, что вызывали смех. Только эти рисунки останутся на их теле навсегда. И Катсуки видел в баре на шее Изуку его татуировку. Его ромб, его часть их связи. Он не убрал её, хотя мог, если бы захотел, сейчас это не проблема. Катсуки ногтями вёл по яркому солнцу в ромбе, оставляя на нём лишь красные полосы. Раньше они были связаны. Сейчас же — просто прокляты. Вчера лицо Изуку было таким грустным и робким. И это никак не хотело мириться с воспоминаниями о том, каким оно было безразличным, когда три года назад Изуку сказал, что им надо расстаться. Что ему всё надоело. Будто два разных человека, и Бакуго не мог понять, кто из них настоящий. Все мысли выпорхнули из головы, когда Бакуго услышал, как открылась дверь в уборную. Он перевёл взгляд в зеркале на дверь и увидел, что там стоит ошарашенный Киришима. — Ты как?! — рыжий в два шага приблизился к Бакуго и положил руку на спину, осматривая друга, — Чувак, тебя что, тошнило? Я видел, что тебе хреново, но я даже не думал… — Спокойно. Меня не тошнило, я в норме, — отозвался Бакуго, пытаясь привести в порядок мокрые волосы, уложить их как-нибудь. — Но… — Недостаток сахара сказался, — попытался отшутиться блондин, глядя на Киришиму. Но тот конечно же ему не поверил. Печально улыбнулся в ответ, про себя думая, что он хочет, но ничем не может помочь. Бакуго словно ещё больше покрывался иглами, никого к себе не подпуская. — Тогда, может, уйдёшь пораньше? Всё равно сегодня суббота, работы почти нет, все просто бездельничают. Бакуго хотел было возразить, что нет, каким бы ни было его состояние, работа есть работа. Но прикинул, что до конца смены и так осталось полтора часа, и ему правда особенно нечем заняться, разве что заполнить документы, но это можно сделать и дома. С минуту поколебавшись, он ответил: — Да, ты прав. Уйду пораньше. И хотя бы такой ответ устроил Киришиму, который, готовясь к обратному, облегченно выдохнул. Он хотел бы узнать, что тревожит его друга, попытаться помочь, но все три года, что они знакомы, Бакуго не подпускал к себе никого настолько близко, чтобы считаться прямо закадычными друзьями, готовые разделить всё и в горе, и в радости. Да, они с Ашидо и Каминари неплохо так забратались в качестве коллег, а второй блондин их компании — Денки — вообще стал для Эйджиро незаменимой опорой, но Бакуго, хоть и тусил с ними иногда, оставался непробиваемым булыжником, который, если попытаешься хоть чуть-чуть пробиться, становился всё твёрже и недоступнее. Эйджиро пытался, поверьте. Не получилось. Он смирился. Парни перекинулись ещё парой фраз, и Бакуго, собравшись, ушёл домой. Улицы привычно шумного города утопали в красно-оранжевом свете заката. Час пик, народу было много, воздух в центре застыл на месте. Катсуки застрял на многострадальном перекрестке, щурясь от тонны запахов духов, самых разных, от всей той кучи девушек, что стояли рядом. Когда загорелся зеленый, и все они двинулись вперед, Катсуки ускорил шаг и счастливо вдохнул более-менее свежий воздух, когда перешёл дорогу и направился к станции. Кусочки осеннего солнца согревали, и в пиджаке было даже немного жарко, но снимать его слишком лень. Когда же блондин спустился в метро, там он вовсе съежился от внезапной подземной прохлады и вмиг захотел вернуться на заходящее солнце. Его поезд должен был приехать через пять минут. Если честно, теперь Катсуки точно не знал, что ему делать. За два дня у него успела перевернуться жизнь, а за один вечер — пропасть аппетит и желание жить дальше. Нет, он вовсе не думал о суициде, просто в один миг всё стало так бессмысленно. С появлением в его жизни Изуку, его мир окрасился столькими красками, что любой художник позавидует такому разнообразию. Когда Изуку из неё ушёл — мир из цветного превратился в черно-белое старое шоу с паршивым звуком. Неприятно, но всё ещё можно смотреть. После вчерашнего пропал даже звук. Картинка на черно-белом экране застыла, а в кинотеатре отключили электричество. Его генератор, работающий три года, тоже сломался, и Бакуго опустил руки, думая, а зачем чинить, если хорошего качества он так и не дождется? Катсуки чувствовал собственную жалость к себе, и от этого было очень мерзко. Он никогда так не ломался. Раньше. Мог преодолеть любую преграду, решить любую проблему, всё было легко и просто. А сейчас он какой-то кусок дерьма. Ноющий хлюпик. Тряпка. Катсуки будет не против, если за эту кислую рожу его изобьют где-нибудь в подворотне. Поезд приехал. Катсуки выдохнул, запоздало делая шаг в распахнутые двери метро, когда зашла вся толпа перед ним. И так и не сделал шаг, встал на месте. Распахнул глаза. Потому что кто-то схватил его за руку. — Каччан!.. Знакомый голос выбил всю дурь из головы и заставил повернуться. Под приятную женскую речь, огласившую, что «двери закрываются», и под оглушающий лязг колёс по рельсам, Катсуки удивленно в упор смотрел на Изуку, схватившего его запястье и пытающегося отдышаться. Веснушчатый парень в своём бежевом пальто и в обычных синих джинсах с коричневыми ботинками стоял перед ним весь запыхавшийся. — Ты что тут делаешь? — опешив вообще от всего этого, спросил Катсуки. — Я видел тебя… издалека, как ты спускался в метро, и… и, ох, еле догнал. Хорошо, что… успел, — через раз, справляясь с одышкой, говорил парень, — Каччан, нам надо поговорить. — Если ты о вчерашнем, то лучше забудь. Мне не следовало приходить, — Катсуки попытался вытащить запястье из цепкой хватки Изуку, но тот только сильнее сжал пальцы. — Да нет же! Я… Я рад, что ты пришел. Это было… неожиданно и на самом деле странно, — Изуку не выдержал пристального взгляда алых глаз и отвел свой куда-то вниз, — Н-но! Взамен поднял на Бакуго решительный и одновременно полный сожаления взгляд. Приблизился. Бакуго на автомате захотел сделать шаг назад, но Мидория, всё ещё удерживая его руку, не дал ему этого сделать. — Когда я тебя увидел вчера, меня как холодной водой окатило. Стало страшно, так сильно, что руки затряслись… — Мидория говорил, и Бакуго будто сам чувствовал всё это. Он вспомнил свои ощущения, когда только решился подойти, — Но когда мы заговорили… Я не знаю, как это описать. Вдруг стало так приятно, так хорошо на душе, и мне этого так не хватало… Каччан, я безумно соскучился! Последняя фраза пронеслась отчаянным криком на всю станцию, и куча недовольных пар глаз оглянулись на них двоих. Изуку, заметив это и осознав, что он сейчас вообще-то закричал, неловко отпустил руку Катсуки и отошёл, заливаясь краской. Катсуки же стоял, как громом пораженный, не в состоянии сказать ни слова. Всё в голове смешалось, а в глазах сквозило недоверие. Это шутка такая, да? — Пожалуй, здесь не лучшее место для разговора, — промямлил смущенный Изуку. — Да уж, — только и выдавил из себя Катсуки, не в состоянии отвести ошарашенный взгляд. — Слушай, может… Может встретимся завтра, а? Если ты не против, конечно. Я знаю, что это правда неожиданно и странно, но я сам ощущаю себя сейчас как в бреду, — почесал затылок Мидория, — Мне всё это кажется сном, ха-хах… «Как я тебя понимаю, Деку» Эти слова уже были против правил. Катсуки подошёл ближе и схватил Изуку за плечи, опустив вниз голову, скрывая лицо волосами. Изуку вздрогнул. — Да. Давай встретимся завтра. Решим всё это, наконец, — сказал, как отрезал. Невольно поднял взгляд и столкнулся с отражением себя в глубине зеленых глаз напротив. «Он видит меня насквозь» — пронеслось в голове. Катсуки хмыкнул. «Как и всегда» — прочиталось в улыбке на родном лице. — Дай мне свой номер. Созвонимся завтра. Бакуго убрал руки, сумев перебороть желание обнять. Вытащил телефон, Мидория достал свой. Они приблизили экраны, и Бакуго вообще-то не запоминает модели телефонов, но ему показалось, что у Мидории всё тот же. — Я так-то не менял номер, — сказал блондин и с удивлением посмотрел на то, как чужие ловкие пальцы быстро набирают его собственные цифры. Через пару мгновений экран его телефона загорелся, а на нём отобразилось до боли родное: «Д е к у ❤» Подняв брови, он перевёл взгляд сначала на чужой телефон, где ожидаемо горело: «К а ч ч а н ❤» А потом на самого Изуку, чьи глаза светились безумной нежностью. — Хах, я тоже. Заблокировав телефон, Мидория аккуратно коснулся бледного лица Бакуго, который смотрел в ответ, не мигая. Поднялся на носочки. Приблизился. — Каччан… Выдохнул его имя в самые губы, до которых оставалось несколько сантиметров. Сердце колотилось. Секунды шли вечность, мир застыл, море высохло, пустыни смыло, люди вокруг вымерли, солнце выключилось. Они пропали во вспышке света, когда подъехал новый поезд. Этого было недостаточно. Губы, что были всего в паре сантиметров от собственных, так и не коснулись. Изуку поджал их, не решившись на это. Не поцеловал. Должен был, хотел. Не поцеловал. Мир снова стал вращаться, а время возобновилось, когда он отпустил Бакуго и развернулся. Блондин обнаружил, что не дышал почти минуту. — Увидимся завтра! — крикнул ему Изуку, убегая вверх по эскалатору. Последнее, что Катсуки запомнил, была грустная и нежная улыбка, смущенное лицо и собственное возобновившееся сердцебиение. Он опомнился только тогда, когда, захлопнув дверь в квартиру, выкинул все вещи, разбросал их по гостиной и сполз по стенке на пол, прикрыв рот рукой. Поцелуй, которого не было, горел на губах, вызывал жжение, и Катсуки раз за разом облизывал их в попытке избавиться от навязчивого ощущения. В голове творилось чёрти что. Бакуго выругался и посмеялся. Что он там думал о капканах? Пошли они нахрен. Что он сказал Изуку? Что они решат всё это завтра? Кажется, Бакуго готов умереть дважды. Разбросанная одежда, невыключенный с утра телевизор, горящая на кухне подсветка — вся его квартира пестрила цветами. Всё вокруг вдруг снова вернулось в HD качество, с чётким звуком и приятной картинкой. В груди разливалось забытое ощущение радости. Предвкушения. Щенячьей нежности. И, наплевав на собственные же запреты, Бакуго отдался всем этим чувствам, отдался забытым воспоминаниям, отдался во власть случая, случайности, неоговоренности. Так глупо. И хочется верить, что правильно. Судьба либо даст им второй шанс. Либо сожжет их обоих в синем пламени.