Немного любви

Мишка бежал по заснеженной дороге, тяжело бухая сапогами. Холодный ветер пронизывал тонкую шинельку насквозь. Избитое тело на каждый шаг отзывалось тупой болью. "Все так и должно быть! Ты заслужил это!", – думал Мишка, стиснув зубы. – "Чем тяжелее, тем лучше. Ничего... И это переживешь! Главное, мыслей в голове дурных нет!" Через полчаса дыхание начало сбиваться. Виной тому был сильный встречный ветер и боль в теле. Еще через несколько минут Мишка стал заметно прихрамывать и спотыкаться на засыпанных снегом кочках. – Быстрее! Не отставать! Шире шаг! – прикрикнул на него лейтенант, наравне со всеми участвующий в марш-броске. Мишка постарался ускориться, но у него перехватило дыхание, а в глазах заплясали черные круги. Он из последних сил ринулся вперед, но его голова вдруг стала легкой, как воздушный шарик, и полетела куда-то вверх, в стальное низкое небо. Словно через мокрую вату Мишка слышал какие-то голоса, но сам он был уже не там, не на заснеженной и голой равнине. Он стоял возле открытого окна. Вся комната была наполнена сладкими весенними ароматами. Напротив него за столом сидел Валька Шустрый и, прикусив губу, старательно рисовал что-то в тетради. – Правильно решил? – спросил он Мишку, пододвигая к нему тетрадку. Мишка даже не взглянул в нее. Все его внимание было приковано к полным искусанным губам Вальки. Мишкина рука медленно поднялась и потянулась к жестким завиткам пшеничных волос друга. – Ты чего делаешь? – удивленно поднял тот густые брови. – У тебя что-то в волосах застряло, – продолжал тянуть руку Мишка. В тот момент, когда он коснулся пряди волос, с них разноцветным роем вспорхнула стая бабочек и холодным дождем обдала Мишкино лицо. – Очухался вроде, – облегченно вздохнул лейтенант, глядя на очнувшегося Мишку. – Как себя чувствуешь, боец? – Что... случилось? – тихо выдохнул тот. – Обморок у тебя случился, – констатировал стоящий рядом Женька. – Так... Вересов! – окликнул Мишаню Харитонов. – Отведи рядового Шлимана в медсанчасть. Пусть его там осмотрят. И можешь пока заняться самоподготовкой до обеда. Мишка медленно брел по дороге, с трудом переставляя трясущиеся ноги. Вересов молча шел за ним и лишь изредка подталкивал Мишку в спину кулаком. – За что вы меня ненавидите? – не оборачиваясь, тихо спросил его Мишка. – Бесишь... – коротко пояснил Вересов. – Чем? Тем, что я родился в еврейской семье? Вы же совсем не знаете меня! – Мишка остановился и, обернувшись к Мишане, посмотрел на него, подслеповато прищурив глаза. – Не люблю таких, – Мишаня вплотную приблизился к Мишке и тяжело дохнул на него паром. – Каких "таких"? – Мишка удивленно приподнял брови. – Смазливых, – Мишаня брезгливо сплюнул на дорогу и, толкнув плечом Мишку, пошел вперед. – Кто смазливый? – удивленно спросил у Вересова Мишка и зашагал за ним, стараясь нагнать. Вересов молчал, а Мишка вспоминал свое лицо и пытался найти в нем признаки смазливости. Большие карие глаза с длинными пушистыми ресницами, изящно изогнутые брови, полные губы. Пожалуй, все портил длинный и острый нос, хотя, с другой стороны, он придавал всему образу некую аристократичность. Нет, смазливым Мишку назвать было нельзя. Тем более сейчас, когда он был полностью лишен своих кудрявых черных волос. Без них он больше напоминал смешного общипанного совенка. – Я сам себя ненавижу, – вдруг выдал Мишка, вспоминая недавний морок. – Убил бы себя, если бы смелости хватило. – Ты в армию за этим пришел? Чтобы наказать себя? – неожиданно спросил Вересов и остановился. Мишка с разбегу налетел на него и испуганно заморгал глазами. Широкая грудь Мишани загораживала его от пронизывающего ветра, а близкое расстояние позволило Мишке разглядеть своего оппонента. Михаилу Вересову армия явно пошла на пользу. Он здорово прибавил в весе за счет подкачанной мышечной массы. Будучи достаточно высоким, а теперь и с рельефной мускулатурой, Мишаня стал просто Апполоном. Даже то, что волосы были сбриты, его не портило. Небольшие серые глаза тяжело смотрели на Мишку из-под низких густых бровей. Ровный прямой нос и небольшие, но резко очерченные губы. Все это делало его похожим на матерого волка. Мишка не выдержал тяжелого взгляда и, сглотнув, опустил глаза. Вересов, не дождавшись ответа, снова развернулся и направился в сторону видневшегося вдали забора части. "Как он догадался?", – думал Мишка, бредя вслед за Мишаней. – "Неужели все настолько очевидно, что даже этот тупой и жестокий дед сразу все понял? И при чем тут смазливость? А вдруг...?!", – от пришедшей в голову мысли, Мишку бросило в жар. – "Вдруг это видно? Вдруг уже все догадались, кто я, и просто ждут удобного момента, чтобы поиздеваться?" – Стой! Кто идет? – крикнул постовой у ворот. – Свои, Тарас, – махнул ему рукой Вересов. – Харитонов прислал. Вот этого Грачу показать. Салага на марш-броске чувств лишился, как девственница при виде члена. Тарас громко гоготнул и открыл им ворота. – Медчасть вон там, – махнул рукой Мишаня в сторону одноэтажного аккуратного домика, – сам дойдешь. Авось не заплутаешь. А я часок покемарю, пока наши по пересеченной местности бегают. Ничего страшного у Мишки не нашли. Врач санитарной части, Анна Сергеевна Грач, померила ему давление, посветила в глаза, зачем-то постучала молоточком по коленям и, дав гематогенку, выпроводила со словами: – Акклиматизация. Ничего, привыкнешь. В казарме царила тишина. Пошарпанный пол блестел чистотой, койки были идеально ровно заправлены грязно-синими одеялами, и на одной из них раскинулось крепкое тело Вересова. – Чо принес? – спросил Мишку Мишаня, открывая один глаз. – Гематоген, – Мишка протянул Вересову небольшой батончик. Мишаня приподнялся, и уже было протянул руку к лакомству, но вдруг передумал. – Сам жри, – пробурчал он, снова откидываясь на подушку, – а то еще и правда сдохнешь. Над кем я тогда измываться буду? – Спасибо, – Мишка спрятал гематогенку в карман и хотел уже отойти от Мишани, но тот остановил его взмахом руки. – Ты мне тут в благодарностях не рассыпайся! Качай люлю и песню пой, – он прикрыл глаза и довольно улыбнулся. – Какая там у вас, евреев, песня любимая? «Семь-сорок»? Не... «Хава нагила»! Вот, ее давай. Мишка взялся рукой за перекладину и слегка качнул койку. – Может, колыбельную? – уточнил он у Мишани. – Ладно! – согласился тот. – Только на своем, еврейском. Мне так прикольнее. Когда Женька вошел в казарму вместе с остальными бойцами, то увидел странную картину. Мишка стоял возле койки Вересова, качая ее, как детскую люльку, и тихо пел песню на незнаком языке. – О! Какая идиллия! – заржал Мытищев, глядя на происходящее. – Правильно все! Младший по званию поддерживает крепкий сон старшего, – одобрительно закивал головой Фетисов. – Слышь, Лебедушка, а ты мне украинские колыбельные сегодня петь будешь. Меня голос Горбатого не устраивает. – Стрельникова к командиру! – крикнул от двери дневальный. Женька бросил недобрый взгляд на храпящего на койке Вересова и вышел из казармы.