Немного любви

Женька вошел в казарму и остановился на пороге. Койки были пусты, и лишь на одной, отвернувшись к стене лицом, сидел Богдан и, быстро засовывая что-то в рот, усердно жевал. – А где все? – отряхивая сапоги от снега, спросил Женька. – Так в помывочной, – ответил Богдан, быстро убирая за шиворот гимнастерки еду, – пысками меряются. – А ты чего не меряешься? – Женька снял шинель и повесил ее на крючок. – А мне на кой? – равнодушно пожал плечами хохол. – У меня жинка есть. Пущай она мерит. Женька не стал дальше расспрашивать сослуживца, а быстрым шагом направился в помывочную. Раздевалка была заполнена солдатами. Все расположились полукругом, а в центре, как два ковбоя перед дуэлью, замерли Мишаня Вересов и Костян Мытищев. – На что бьемся? – уточнил Вересов у оппонента. – Может, на сгущенку? – Знаешь ты мое слабое место, – усмехнулся Костян, – но тут дело посерьезнее. Давай так: ты мне своего жиденка отдашь. – А ты мне что? Неужели земелей поделишься? – сощурил глаза Мишаня. – Не, земеля не продается, – покачал головой Мытищев, – да и ты не выиграешь у меня. Но если вдруг… То я тебе бутылку самогона ставлю. Сегодня у прапора себе взял на день рождения. А отдам тебе. По рукам? – Согласен, – Вересов кивнул и поискал глазами в толпе Мишку, – носатый, дуй сюда. Сейчас мерить будешь. Мишка неуверенно сделал шаг вперед и остановился возле умывальников. – Не! Я сам себе померяю, – замотал головой Мытищев и расстегнул портки. Бережно и любовно достав оттуда свое мужское достоинство, Костян нежно погладил его рукой, как живое существо и, зажав в кулаке, несколько раз подергал, пока член не встал дыбом. Приставив к лобку линейку, а к кончику члена карандаш, Мытищев довольно подмигнул, стоящему возле него солдату и объявил. – Восемнадцать! Теперь давай ты, Мишаня. – Жиденок, а ну-ка подь сюда, – Вересов бросил призывный взгляд на Мишку и достал из штанов повисший член, – счас будешь мерить. Только руки помой, прежде чем за моего красавца взяться. У Мишки бешено забилось сердце. Это было обидно и противно, при всех брать в руки член другого парня. Солдаты начали скандировать что-то типа «Хо-хо-хо!», а Вересов топнув сапогом по кафелю, громко закричал: – Сука, быстро давай! Мишка вздрогнул, открыв кран, быстро помыл руки и, подойдя к Вересову, двумя пальцами взял его член. – Ты, блядь, руки холодной водой, что ли, мыл? – поежился Мишаня. – Чего держишь, как использованный презерватив? И с этими словами Мишаня взял Мишкину руку, обхватил ею свое достоинство под радостный вой солдат, и сделал несколько поступательных движений. Оказалось, что держать в кулаке чужой орган не так уж и противно. Когда он стал оживать в руке и набухать, у Мишки перехватило дыхание от возбуждения. Чтобы никто этого не заметил, он опустил голову вниз и прикусил губу. А тем временем, Мишанин член явно достиг максимальных размеров. Видимо бром, который, по поверьям, подсыпали в чай, был просроченным. Или он просто не действовал на молодой организм. Член Вересова жарко пульсировал в Мишкиной руке. Точно так же пульсировала в голове кровь, кидая тело в жар, а проклятое Мишкино сердце отплясывало в груди горячее аргентинское танго. – Чего затих? – толкнул Мишку в грудь Мишаня. – Давай меряй! – и сунул ему в свободную руку линейку. Мишка отпустил член и дрожащими руками приложил к лобку Вересова линейку. Когда он поднес к головке карандаш, его палец случайно коснулся небольшой клейкой капли на конце. Вздрогнув, Мишка отпустил карандаш, и за его пальцем потянулась тонкая прозрачная ниточка смазки. – Мудак безрукий! – рявкнул на него Мишаня, толкая в грудь. Он поднял карандаш и прижал его к головке, –девятнадцать с половиной! – победно провозгласил он. – Погоди! – Костян подошел к нему ближе и с интересом посмотрел на линейку и карандаш. – Стас, ну-ка глянь. По-моему там нет девятнадцати. – Да иди ты, Кость, – сипло отозвался Дроздов, – мне счас только на ваши хуи смотреть не хватало. Никто не заметил, как Мишка, весь красный, как рак, выскочил из помывочной и кинулся в комнату отдыха, где еще час назад взвод смотрел телевизор. Он, тяжело дыша, подошел к окну и прижался к холодному стеклу лбом. Рука, которая только что держала член Вересов, была все еще сжата в кулак. Мишка поднял ее, разжал пальцы и понюхал ладонь. Запах чужого тела, такой острый и резкий, ударил ему в нос, тяжелым толчком отозвавшись в паху. Мишка второй рукой сжал свой набухший член в штанах. Продолжая нюхать ладонь, он наглаживал себя до тех пор, пока горячая белесая струя не выплеснулась ему прямо в исподнее. Мишка прерывисто вздохнул и с облегчением закрыл глаза. – Вот ты где, – услышал он за своей спиной. – Смотрю, а тебя уже в умывальне нет. Я в казарму, там один Богдан жрет сидит. Ну, я сразу и догадался, что ты тут, – говорил Женька, подходя ближе к Мишке. – Как ты? Очень расстрои… Женька замер, глядя на Мишку. У того ярко пылали щеки, глаза горели, и одной рукой он зажимал что-то в штанах. В голове Женьки быстро выстроилась логическая цепочка, от результата которой его передернуло. Он уже был готов сказать все, что думает по этому поводу но, взглянув в испуганные и полные боли глаза Мишки, Женька сдержался. – И давно это с тобой? – спросил он у Мишки. – С детства, – вздохнул тот и, отойдя от окна, сел на свободный стул, – в школе влюбился в друга. – Стой, Миш, – остановил его Женька, – только не обижайся, я правда пытаюсь это все как-то понять, но… – Не надо, Жень, – покачал головой Мишка, – я сам себя за это ненавижу и хочу избавиться. – И поэтому ты пошел в армию? – Женька неуверенно сделал шаг к Мишке и сел через стул от него. – Да, – тихо отозвался Мишка, – думал, армия из меня это выбьет, но… видимо это сильнее меня. – А ты уже это? Ну… – Женька запнулся. – Нет, что ты! – затряс головой Мишка. – Я и не рассказывал про это никому. Ты первый. – Спасибо конечно, – улыбнулся Женька, – но если честно, я предпочел бы этого не знать, – он пересел на стул ближе. – Мне это все очень сложно понять, но я попытаюсь. – Спасибо, – слабо улыбнулся Мишка и попытался перевести тему разговора. – А почему тебя из института-то выперли? – У нас вечер признаний? – ухмыльнулся Женька. – Ну да ладно. У меня роман был. С женщиной старше меня. Намного старше. Она у нас преподавала философию. Я как на первом курсе ее увидел, сразу влюбился. Долго ходил вокруг нее, добивался. Она оказалась женой декана нашего факультета. В общем… Однажды нас застукали. В аудитории. Глупо все вышло. Мы просто целовались. Ну, и понеслось. Меня затаскали по собраниям, песочили по комсомольской линии. А потом меня вызвал декан и сказал, что либо я от нее отказываюсь, либо меня отчисляют. – И ты не отказался? – восторженно выдохнул Мишка. – Я не отказался. Забрал документы и ушел в армию, – он хлопнул себе по коленям и поднялся со стула, – давай закончим на этом. Надо спать ложиться. Завтра с утра на стрельбище. А то мы с тобой вместо мишеней всех ворон перестреляем. Казарма уже громко храпела и свистела на все лады, когда Мишаня поднялся со своей койки и тихо, стараясь никого не разбудить, прошлепал по холодному полу в уборную. Он оперся спиной о крашеную стену сортира, прикрыл глаза и вынул из штанов своего победителя. Медленно водя по нему рукой, Мишаня тяжело задышал и, облизнув пересохшие губы, тихо застонал. Перед его глазами стоял Мишка. Его большие темные глаза смотрели на Мишаню с укором, а полные чувственные губы были слегка приоткрыты. Его рука потянулась к Мишаниному члену и, крепко обхватив его, стала медленно двигаться вверх и вниз. Вересов чуть согнулся и выплеснул на пол свое возбуждение, громко выдохнув сквозь зубы. – Чертов жиденок! – прошептал он, бережно убирая свое хозяйство обратно в исподнее. – Убью сучонка! – и Мишаня снова пошлепал замерзшими ногами в казарму.