Немного любви

«Бред какой-то», – думал Мишаня, бредя по узенькой тропинке вслед за Мишкой, – «Полтора года никаких симптомов. Вокруг парней много, и ни на одного не встал за все время службы. А тут на тебе! Явился этот чуднОй еврей и все. Я же нормальный парень. И девок у меня на гражданке много было. Юра не в счет. Это была случайная слабость. И тот второкурсник на тусовке не в счет. Я был пьяным в хлам. Он сам под меня лег. А девок много было. В школе Катька. На первом курсе училища Юлька и эта, как ее… Черт! Не помню. Правда…был еще Сережка. Целый год был, но это ошибка молодости. Да и бросил я его, а не он меня. Хотя… это вопрос спорный. Мне и осталось всего полгода в армии маршировать, и вот на тебе! Нарисовался этот жиденок!» – Шире шаг давай! – глухо сказал Мишаня, толкнув Мишку в спину кулаком. – Да иду я. Иду! – отозвался тот, втянув голову в ворот бушлата. «Подумаешь, глаза у него большие! Чего мне с его глаз? И губы… Хотя, губы хороши!», – Мишаня усмехнулся грязной мысли. – «И задница! Черт! Мне эта его задница теперь сниться будет! Хороша, падла! Мишаня, друг! Ты сейчас вообще о чем думаешь?» – Вересов поморщился и потряс головой. – «Это мужская задница! А ты нормальный парень. Понимаешь? Нор-маль-ный! Глаза… Что ты вообще нашел в этих его…» Вересов с ходу налетел на Мишкину спину. – Пришли, – тихо сказал тот, делая два шага по ступенькам санчасти. – Слушай меня, салага, – зло процедил сквозь зубы Мишаня, – если ты только кому сболтнешь, сука, что я… – Никому я не скажу, – Мишка развернулся к Вересову лицом и смело посмотрел в глаза. – Только ответь мне: за что? – За что? – взревел Мишаня, но, взглянув в темные омуты Мишкиных глаз, замолчал. Его рука поднялась и он, прихватив острый подбородок, провел большим пальцем по полным мягким губам Мишки. Тот удивленно поднял брови и хотел что-то сказать, но в этот момент Мишаня пришел в себя, и его лицо снова исказила злая ухмылка. Он три раза шлепнул ладонью по окровавленной Мишкиной щеке и, убрав руку коротко сказал: – Потому, что ты – жид пархатый и пидор. Ненавижу таких. Мишка растерянно смотрел на удаляющегося в призрачном свете фонаря Вересова. «Что это сейчас было?», – думал он, трогая пальцами свои губы. – «Бред какой-то! Показалось. Кто я и кто Вересов! Он прав, я мелкий жид и… пидор! А он такой красивый. Зачем ему такой, как я? Конечно, показалось!» Рана оказалась нестрашной. Как объяснила Мишке доктор Грач, в том месте, куда попала ветка, много сосудов расположено. Поэтому и крови тоже много. Она обработала ранку за ухом перекисью, помазала йодом и на всякий случай выдала Мишке очередную гематогенку. Уже через час после происшествия Мишка стоял перед дверью кабинета капитана Буряка. – Шлиман! – из соседней двери высунулась голова лейтенанта Харитонова. – Иди сюда. Капитан с сыном в город уехали, на выходные, к родственникам. Да и поговорить с тобой именно я хотел. Мишка кивнул и послушно пошел к лейтенанту. – Так вот, о чем я, – начал Харитонов, приглашая Мишку сесть за стол. Его кабинет был меньше, чем у капитана, да и обстановка попроще. На стене висели три грамоты в рамочках и несколько плакатов со схемами сборки-разборки оружия. – Я вот не первый год наблюдаю за жизнью солдат, и мне кажется, что новобранцам здорово достается от старослужащих. Или я ошибаюсь? – Не могу знать, товарищ лейтенант, – пожал плечами Мишка. – Погоди, – Харитонов остановил Мишку взмахом руки, – о нашем разговоре никто не узнает, обещаю! – Как скажете, товарищ лейтенант, – равнодушно ответил Мишка. – Вот как так получилось, что всего за неделю… Ты ведь у нас неделю уже служишь? – уточнил он у Мишки. – Десять дней, – кивнул ему тот. – Так вот. За десять дней ты упал в казарме. Это раз. Разбил свои очки. Это два. А сегодня завалился в сугроб и повредил ухо. Это три, – загибал пальцы лейтенант. – Не повредил. Просто царапина. – Мишка повернулся к лейтенанту боком и продемонстрировал рану за ухом. – Это неважно, Шлиман! – махнул рукой лейтенант. – Просто подозрительные совпадения. Тебе не кажется? – Никак нет, товарищ лейтенант, – Мишка улыбнулся, – со мной вечно что-то случается. Мама меня называла тёхой-непутёхой. Когда я был маленький, то три раза ломал руку, когда падал с дерева. Один раз в пионерском лагере я чуть не утонул в речке. Там реально было воробью по колено, а я умудрился упасть вниз лицом, и так, что не мог сам подняться. Потом я получил сотрясение. Это в школе, когда у нас были соревнования по перетягиванию каната. Я стоял самым последним, и когда мы выиграли, все отпустили канат, а я нет. В результате ударился головой о судейскую скамью. Еще… – Погоди, – лейтенант остановил его, – то есть ты хочешь сказать, что это не дедовщина, а твоя непутевость? – Конечно, – закивал Мишка. – Хорошо, Шлиман, – лейтенант поднялся со стула, показывая, что разговор окончен, – иди на ужин. И я тебя очень прошу, будь осторожен! Армия – это не школа и не пионерский лагерь. Тут все серьезно. А если вдруг что случится… В общем, обращайся ко мне. В столовой было шумно. Пахло солянкой, хлоркой и ваксой. Солдаты весело переговаривались и громко стучали ложками по тарелкам. – Ну, как все прошло? – спросил Женька, вытирая куском хлеба свою тарелку. – Да нормально, – пожал плечами Мишка, выковыривая из тушеной капусты куски жира. – С командиром говорил? – уточнил Богдан. – Командир в отъезде, – Мишка, поморщившись, проглотил ложку мягкой и безвкусной капустной массы. – Он с сыном на выходные в город подался. – В город? – почему-то оживился Женька. – А лейтенант что сказал? – снова спросил Богдан. – Он сказал, что если в части что не так, чтоб ему доложил, – ответил Мишка, глядя, как за соседним столом заерзал Вересов, – но я ему ничего говорить не буду. Я не доносчик, – Мишка снова сунул в рот капусту. – Ты дурак, – тихо отозвался Богдан, – тебя Вересов до смерти забьет. – И пусть, – мрачно отозвался Мишка, отодвигая от себя тарелку с недоеденной солянкой. Вернувшись в казарму, Женька тут же нырнул в тумбочку и достал из ее недр пачку печенья. Потом он провел рукой по щекам и, открыв одеколон, капнул им на ладони и протер шею. – Жень, – Мишка перехватил Женькину руку, когда тот уже снимал с крючка бушлат, – не делай глупостей. – Ты о чем, Миш? – весело подмигнул ему Женька. – Ты знаешь, о чем я, – нахмурился Мишка. – Я, как друг тебе говорю: не наступай на те же грабли. Армия не институт. Тут не отчислят. Узнает командир о твоих подвигах, пошлет на гауптвахту или еще того хуже, в горячую точку загремишь. – Не узнает, – похлопал его по плечу Женька, – ты ведь мне друг? – Друг, – вздохнул Мишка, прикрывая за ним дверь казармы