Немного любви

Женька бежал по расчищенной дорожке к дому капитана, зажав в руке пачку печенья. Он даже не знал, дома ли Алена Ивановна. Но почему-то он был уверен, что дома. Последние слова Мишки, про грабли, его не задели. Да и о каких граблях может идти речь? Алена была полной противоположностью Соне. Та зацепила и покорила молодого студента своей уверенностью и смелостью. Она, не боясь, высказывала на лекциях свое мнение, даже если оно расходилось с общепринятым и утвержденным министерством. Студенты просто боготворили сильную и смелую Софью Павловну. И многие вздыхали по знойной и красивой преподше. Но выделила она именно Женьку. После факультатива по «Значению марксистско-ленинской философии для науки и практики», она попросила Женьку задержаться и продолжить диспут, начатый раньше. Диспута не было. Они просто пили чай из термоса прямо в аудитории и болтали. А потом… Потом Женька проводил ее до дома и еще полчаса целовал нежные губы прямо в парадном. Алена была совсем другая. Теплая и мягкая. От нее веяло такой добротой и уютом, что Женька просто таял. Нет, у него не было грязных мыслей по поводу жены командира. Ему просто хотелось сидеть рядом с ней на кухне, пить чай, разговаривать и тонуть в ее глубоких серых глазах. В окошке дома горел свет и слышалось тихое бухтение телевизора. Женька обстучал сапоги от снега и решительно стукнул в косяк двери. – Женя? – удивленно вскинула брови Алена. – Вы сами пригласили меня выпить чая, – ответил он и протянул ей пачку печенья. – Да, но Козьма Петрович и Лешка… – промямлила женщина, прижимая к открытой груди клубок ниток и спицы. – Так мы же чай будем пить и разговаривать, – уверенно ответил Женька и шагнул в коридор. – Ты раздевайся, – засуетилась Алена Ивановна, – тапочки в тумбочке. И проходи на кухню. Я сейчас, только телевизор выключу. Она не только выключила телевизор и убрала вязание. Вместо простого халатика с открытым вырезом на ней теперь было платье и шаль, которой она прикрывала грудь. – Сейчас я чайник поставлю, – закружилась она по кухне, ставя на стол чашки, блюдца, банку варенья и розетки для него. Женькино печенье перекочевало на блюдце, стоявшее рядом с небольшой масленкой. – А расскажите о себе? – попросил Женька, когда чайник уже стоял на плите, а стол был сервирован. – Да нечего рассказывать, – пожала плечами Алена и села на табурет напротив Женьки, – родилась я в Угличе. Там же закончила школу. Город небольшой, и учиться дальше там негде было. – Знаю я Углич, – кивнул Женька, – убийство царевича Дмитрия. Смута. Бояре. Спас на Крови. – Да. Это город-музей, но поверь, он – обычная деревня, где все друг друга знают, – улыбнулась Алена. – Вот я и поехала в институт поступать. В Ярославль. Не поступила. Не рассчитала силы. А обратно ехать не хотела. Стыдно было перед родными и знакомыми. Они на меня почему-то большие надежды возлагали. Осталась в Ярославле и пошла на ткацкую фабрику. Вот, в общем-то, и вся моя жизнь, – Алена поднялась и, выключив чайник, плеснула кипяток в заварку. – А как стали женой командира части? – спросил Женька, наблюдая за мягкими кошачьими движениями Алены. – Сначала я стала женой лейтенанта, – засмеялась она. – Помню, Новый год отмечали. Нам танцы организовали от фабрики, а так как коллектив был в основном женским, пригласили курсантов военного училища. Стоим мы с девочками у стеночки, пританцовываем. А напротив нас, у другой стены, стоят молоденькие курсанты. И мы, и они стесняются подойти. Я его сразу заприметила. Высокий, стройный. И взгляд такой… как сказать? Геройский. Смотрит он на меня и не подходит. Ну, я думаю: была не была! И к нему через весь зал пошла. – То есть это вы его подцепили? – улыбнулся Женька. – Я в него влюбилась, – ответила Алена, разливая по чашкам заварку, – с первого взгляда. Как молнией шарахнуло. – А он? – спросил Женька, наливая горячий чай в блюдце. – И он, – Алена ложечкой зачерпнула из банки варенье и переложила в розетку. – Сначала, правда, приглядывался ко мне. Потом, когда уже поженились с ним, он мне сказал, что увидев меня, сразу понял, что я настоящая офицерская жена. – Что, познакомились, и вот так сразу поженились? – Женька намазал печенье чуть подтаявшим маслом и добавил поверх него варенья из своей розетки. – Нет, – Алена тоже намазала маслом печенье и положила туда же варенье. – Мы только через три года поженились. Я работала и ждала, когда Козьма закончит учиться. Он знаешь, как за мной ухаживал? – Алена подставила под щеку кулачок и посмотрела в темное окно. – Стихи мне читал. Правда, все про армию, – она тихо засмеялась, – цветы дарил. Я знала, что он их с клумбы в парке рвет, но радовалась каждому букету. А как он песни пел! «Окрасился месяц багрянцем, где волны бушуют у скал. Поедем, красотка, кататься. Давно я тебя поджидал», – пропела она. – Да-а-а… Потом поженились. Мотались по гарнизонам, воинским частям. Съемные квартиры, бараки… Но знаешь, он всегда находил в этом всем что-то романтичное. То на день рождения мне сто шариков надует. Я глаза открываю, а комната вся в них. То пойдет в столовку и сам мне торт испечет. И мы сидим с ним и объедаемся. – Не знал, что Козьма Петрович такой романтик, – усмехнулся Женька. – Был романтиком, – Алена убрала руку, опустила глаза и вздохнула, – потом его работа у меня забрала. Дома одни разговоры – про дела части. Придет под ночь, поест и спать. – Обидно, – согласился Женька. – Да что я все про себя? – махнула рукой Алена и, наконец, откусила кусочек печенья. – Расскажи про себя! В казарму Женька вернулся поздно. Мишка демонстративно отвернулся от него к стене, не сказав ни слова. – Ничего и не было, Миш, – Женька потрогал друга за плечо, – мы просто чай пили. Она мне про свою жизнь рассказывала. А я про свою. – И ты ей про преподшу свою рассказал? – повернул к нему голову Мишка. – Нет, конечно, – нахмурился Женька, – а чего ты сегодня злой-то такой? – Жень… – Мишка сел на койке и вздохнул, – я и не знаю, что думать. – Ты о чем? – не понял его Женька. – Мне поговорить нужно, а кроме тебя, никто больше не знает, – Мишка мялся и комкал в руках старенький журнал «Советский экран». – Пойдем в помывочную. Там никого нет, – Женька поднялся с койки. – Если тебе неприятно это слушать, то я… – начал Мишка, но Женька его остановил. – На что человеку друзья, если они не могут выслушать? – и он кивнул в сторону помывочной. Там действительно никого не было. Усевшись на подоконник, Женька достал из кармана бумажку от печенья и протянул Мишке кусок, помазанный маслом. – С вареньем не смог бы донести, – объяснил он, – перепачкался бы. Ты ешь и рассказывай, что там у тебя. – Вот скажи мне, – начал Мишка, с удовольствием откусывая печенье, – я могу нравиться? – Ой, не, Миш! – засмеялся Женька. – Ты не в моем вкусе. – Слишком молодой? – засмеялся Мишка. – И слишком мужчина, – усмехнулся Женька, – так к чему был такой вопрос? – Мне сегодня показалось, что я небезразличен Вересову, – Мишка засунул последний кусок печенья в рот. – Вересову? – Женька даже поперхнулся. – Да, – кивнул Мишка, – мы стояли у санчасти и он вдруг протянул ко мне руку. Но не ударил. А как бы погладил, что ли. И смотрел он на меня так странно. С нежностью. – Миш, а ты случаем головой не ударился, когда падал? – улыбнулся ему Женька. – Да ну тебя, – отмахнулся Мишка, – я серьезно. – Миш, запомни! – Женька спрыгнул с подоконника. – Такие, как Вересов, никогда не обратят внимания на таких, как ты. Даже если предположить, что ему нравятся парни. Вересов – гнилой человек. Животное. Ему плевать на то, что ты чувствуешь. Он всех ненавидит. Так что не тешь себя напрасной надеждой. И еще… – Женька подошел ближе к Мишке и, взяв его за плечи, легко тряхнул, – не влюбись в него.