Немного любви

Мишка уже надевал бушлат возле двери столовой, когда его окликнул лейтенант Харитонов: – Шлиман! Дуй к Оксане Матвевне. Она тебе ужин для арестованного Вересова даст. Отнесешь ему. «Почему я?!», – злился на лейтенанта Мишка, топая по снежной дорожке к местной «губе». В одной руке у него была тарелка с ужином, в другой – видавший виды алюминиевый чайник. В кармане лежали два куска хлеба и кривая вилка, завернутые в салфетку. Ручка горячего чайника, противно скрипела при каждом шаге, что еще больше действовало Мишке на нервы. «Этот Вересов меня чуть не убил на стрельбище! Никогда не забуду этот взгляд», – Мишка остановился и тряхнул головой, чтобы съехавшая на глаза шапка вернулась на место. – «Вот за что он так со мной? Что за расовая неприязнь такая? Взять Богдана. Он хохол и, как настоящий хохол, он жадный. Но ведь его Вересов не ненавидит? Салимов – татарин. Хитрый и верткий. Так иногда ребят накрутит, что те чуть не в драку. А он и ни при чем. Реваз – настоящая граната. Только чеку тронь, он взрывается. А я всего лишь еврей. Что у Вересова есть против евреев? А может…», – Мишку бросило в жар от этой мысли, – «Может, он догадался, кто я? Тогда сказал бы мне прямо в глаза, за что ненавидит. Я бы ему объяснил, что лично он меня не интере… Хотя это неправда. Как раз он единственный, кто меня интересует. Вот тоже загадка. Почему именно он?» Само строение, предназначенное для наказания провинившихся, было чем-то похоже на здание штаба, только на окнах были установлены металлические решетки. С одной стороны коридора было расположено несколько комнат, закрытых снаружи на прочные засовы. – Стой, кто идет! – прикрикнул на Мишку солдат, стоящий на карауле в помещении гауптвахты. – Не ори, – буркнул Мишка, проходя мимо охранника. – По заданию Харитонова, ужин принес арестованному Вересову. – А чего там у тебя? – вытянул шею солдат. – Макароны, котлета, чай, – Мишка остановился посреди коридора и стал озираться по сторонам. – Вересов где? – Слушай, хлопчик, – солдат смотрел на тарелку в руках Мишки голодными глазами, – а ну его, этого Вересова. Давай с тобой ужин пополам разделим. А он обойдется. – Ты совсем, что ли? – Мишка хотел покрутить пальцем у виска, но руки оказались заняты, поэтому он просто сморщился и зачем-то потряс головой. – Даже в военное время арестованных кормили. А мы что, своего же товарища будем голодом морить? – Так мы никому и не скажем про то, – настаивал солдат, наступая на Мишку. – А если этот арестант вякнет что кому, скажем, что он вообще сбежать хотел. – Нет! – рявкнул Мишка. – Я не буду никому врать. А тебе должно быть стыдно. Открывай дверь! Вересов лениво поднялся с койки и с интересом посмотрел на Мишку. А ведь этот жиденок мог бы вполне просто сожрать его ужин, даже не делясь с охранником. Почему же не сожрал? И вообще… Почему он заступился за Вересова, несмотря на то, что тот мог пристрелить его сегодня. Не нарочно. Скорее случайно. За несколько часов, проведенных в одиночке, Мишаня прокрутил уже пару-тройку вариантов того, как он случайно стреляет и убивает Мишку. И самое удивительное, все эти варианты его не радовали. – Что сидишь? – хмуро спросил его Мишка, ставя на одинокую табуретку тарелку с ужином. – Иди, ешь. Правда, макароны и котлета уже остыли. Зато чай еще теплый. Где твоя кружка? Мишаня потянулся к подоконнику и подал Мишке эмалированную кружку со сколотой краской. – Я вот… – Мишка достал из кармана хлеб и вилку и, порывшись там еще, вынул две конфеты-подушечки, обсыпанные какао, – Оксана Матвевна отвернулась, а я с тарелки две свистнул. Там много было. Она и не заметит. – Пошему? – прошамкал Мишаня, запихивая в рот холодные макароны и сухую пережаренную котлету. – Что почему? – не понял его Мишка, пытаясь присесть на угол койки. Тонкий, но жесткий матрас наотрез отказывался подниматься, а пачкать грязным бушлатом сероватую, но чистую простынь Мишке не хотелось. – Почему ты защищал мой ужин? – Мишаня заглотил последний кусок и с жадностью запил его теплым чаем. – И еще эти конфеты, – Вересов с брезгливым выражением лица отодвинул пальцем подушечки на самый край табурета, – или это месть какая-то? – Месть? – Мишка удивленно поднял брови. – Ну, да… – кивнул Мишаня. – Я тебя хотел пристрелить, а ты решил меня прибить благородством. – Дурак, – нахмурился Мишка и поднялся с койки, – и то, что убить меня хотел. И то, что думаешь про меня так, – он взял с табурета пустую тарелку, кинул в нее сухую корку от хлеба, аккуратно обернул салфеткой вилку и сунул ее в карман. Мишка поднял с пола чайник и потянулся к конфетам, но Мишаня быстро перехватил его руку. – Оставь, – Мишаня сгреб конфеты в кулак и, отвалившись на стенку, громко рыгнул. – А теперь вали, салага. Мне спать охота, – и он по-барски махнул рукой на дверь. Мишка вздохнул и, тихо поскрипывая ручкой от чайника, пошел к двери. – Эй! – окликнул его Вересов. Мишка замер на полушаге. – Прости… – тихо сказал Мишаня. Мишка удивленно оглянулся, но увидев ухмыляющееся лицо Вересова, снова отвернулся и вышел за дверь. «Вот дурак!», – Мишаня несколько раз ударился затылком об крашеную стену камеры. – «Зачем я так? Ведь виноват перед ним! Мог и правда пристрелить парня. И за что? За то, что он… Он тебе нравится? Нет, Вересов! Погоди! Тебе не нравятся парни! Это просто болезнь. И, как у каждой болезни, есть вещи, которые провоцируют ее обострение. Этот еврей и есть катализатор!», – Мишка закрыл глаза и перед его взором возник неясный образ. – «Это симптомы. Обычные симптомы, как у любой болезни. Сначала ты чувствуешь нервозность рядом с парнем. Потом от его прикосновения тебя обдает жаром. Потом от мысли о нем ты сразу бежишь дрочить. Но раз это болезнь, значит должно быть и лекарство. И главное, спросить о нем не у кого. Не в санчасть же бежать и просить лекарство от пидорства. Хотя одно лекарство там найти можно! Катька! Она девка что надо. Да и не отказывает никому в профилактике заболеваний. Точно! Выйду с губы, наведаюсь к ней. Надо будет только у прапора шоколадку прикупить и винца». И Мишаня, довольный собой, закинул в рот сразу обе подушечки, обсыпанные какао. Ночь не задалась сразу. Как только объявили отбой, дембелям захотелось зрелищ. – Скучно мы живем, – вздохнул Мытищев, раскинувшись на койке и устремив взор на дно второго яруса, – вот нас с тобой, Стас, гоняли. Помнишь сержанта Саржина? – Помню, – просипел Дятлов. В принципе Стас был единственным, кто до этого почти не обращал внимания на новичков, но после того, как досрочная демобилизация ему улыбнулась и помахала ручкой, он был зол. Воспаление легких оказалось банальным бронхитом, и ему приходилось терпеть болезненные уколы антибиотиков, которые ему ставила сама Грач. – Особенно, как он усадил нас голыми жопами в раковины и заставил кудахтать, как кур. Типа мы яйца высиживаем. – Эй, дедушки! – крикнул Мытищев. – Кто придумает для салаг задание, которое нас со Стасом повеселит, получит от меня лично пачку сигарет. – Может, пусть табуретки всю ночь на вытянутых руках держат? – предложил Салимов. – Банально, Алан, – покачал головой Мытищев. – Пусть в хоккей играют швабрами, – как в школе поднял руку Гришин. – Черепам слово не давали, – нахмурился Дятлов. – Но согласись, предложение интересное, – кивнул ему Мытищев, – вот только жалко, что швабры у нас две. А хоккей – это игра командная. – Тогда футбол, – радостно ответил ему Гришин, но словив недовольный взгляд Дятлова, замолчал. – Ну что, Сашок, – подмигнул Фетисову Мытищев, – какие есть мысли? – Эх, жалко, Вересова нет, – почесал затылок Сашка, – он бы поинтересней чего придумал. Но есть и у меня мыслишка одна. Только время нужно и небольшие приготовления...