Немного любви

В принципе идея Фетисова оказалась неплохой. Даже горячий и легковозбудимый Реваз с охотой согласился в ней участвовать. – Значит так, салабоны! – начал внедрять идею в жизнь Фетисов. – Ставим сказку. «Репку». Надеюсь, в детстве все ее слышали? – Посадил дед репку… – начать цитировать сказку Артур. – Вот-вот, – кивнул Сашка, – остается распределить роли и сделать костюмы. К работе над «постановкой» припахали еще несколько черепов. В их обязанности входило открывать «кулисы», которые сделали из двух одеял. Остальные «актеры» с энтузиазмом работали над костюмами. – А ты чо скучаешь без дела? – Фетисов толкнул в спину Мишку, который стоял у окна и задумчиво смотрел в ночную темноту. – А что я могу придумать? – не поворачиваясь, отозвался Мишка. – Ну-ка, примерь! – Фетисов рывком развернул его к себе и сунул в руки всклокоченную мочалку. – Я это не надену на лицо, – поморщился Мишка, брезгливо держа двумя пальцами мохнатое чудовище. – Неизвестно, кто и что ею мыл! – Как миленький наденешь! – зло прищурился Фетисов. – Наши дембеля заскучали и их нужно развлекать. – И ты думаешь, мочалка на моем лице их развеселит? – грустно усмехнулся Мишка. – Тебе нужно, ты их и весели. – Совсем оборзел, салабон? – рыкнул Сашка и, выхватив мочалку из рук Мишки, ткнул ему ею в лицо. – Надевай, я сказал! – Не надену, – прогудел из-за мочалки Мишка. – Ах ты падла! – взревел Фетисов и его тяжелый кулак врезался прямо в Мишкину скулу. Мишка чуть качнулся вбок и прижал руку к ушибленному месту. – А теперь бери мочало и иди гримируйся, Баталов, бля. Через полчаса, под «бой барабанов», а вернее, под удары руками по столу, из-за «кулис» вышел Сашка Фетисов и, распахнув руки навстречу «публике», произнес голосом Левитана: – Господа дембеля, деды и прочие черепа! Представляю вам свою постановку великого и, не побоюсь это слова, нетленного произведения. – Фетисов поднял руки вверх и проникновенно, словно молитву читал, произнес, – Сказка «Репка». Два солдата, держащие навесу одеяла, разошлись в стороны, пропуская на середину казармы Ивана Духова, верхняя часть которого была обернута простыней. На голове простыня была перетянута веревкой, из-за чего образовывался большой хвост. – Посадил дед репку, – зычно сказал Фетисов, сидя сбоку от «сцены» на табурете. Духов тяжело плюхнулся на пол и после слов «выросла репка большая-пребольшая» – чуть поднялся и уселся на корточки. – Дед… – продолжал дальше вещать зрителям Сашка, недовольно поглядывая на «кулисы». Из-за них вышел Мишка, низко опустив голову. На нем был чья-то старая шинель, перетянутая на талии ремнем, тапочки поверх портянок, шапка, уши которой были немного развязаны. А на Мишкином лице красовалась волосатая мочалка, привязанная за ушами веревками. Зрители громко заржали и захлопали. Мишка поднял голову и посмотрел в «зрительный зал» одним глазом. Второй глаз отек и заплыл, что вызвало у зрителей бурные овации. – Красава, Сашок! Правильно! Учить салаг нужно! – Красиво загримировал! – Сашка! Вересов вернется с губы, голову тебе за своего жиденка оторвет! – Не оторвет! – заржал Фетисов и, поднял вверх руку, требуя внимания. – Дед тянет- потянет… – Мишка схватился за «хвостик» «репки» и сделал вид, что тянет его. – Вытянуть не может! – обозначил это действие Фетисов. – Позвал дед бабку. – Мишка повернулся к «кулисам» и махнул рукой. – Пришла бабка, – объяснил происходящее Сашка и на его слова из-за одеял вышел Женька. На его голове был повязан «платок» из вафельного полотенца. Роль юбки исполняла чья-то простыня. Дальше все шло по плану, четко описанному в сказке. Бабка позвала внучку. Ее играл череп Вадим Козлов. На голове «внучки» был приделан бант из старого и тонкого шарфа. Шарф был повязан через подбородок и создавалось впечатление, что у бедной внучки флюс. «Внучка» позвала «Жучку». Артур с носками на ушах, вызвал просто бурю аплодисментов и хохот. Кошку блистательно сыграл Реваз. Он нарисовал себе черные усы, отчего стал смахивать на юного Сталина. Но самым запоминающимся стало выступление Богдана, которого Фетисов назначил мышкой. Увидев огромного мышару, с веревочкой вместо хвоста, Мытищев заплакал от смеха, а Дятлов натужно закашлялся и повалился ничком на койку. – Вытащили репку! – Фетисов встал и поклонился публике. Остальные «артисты» тоже стали раскланиваться, держась за руки. Только один Мишка стоял ровно и с тоской смотрел одним глазом на довольных представлением солдат. Утро всех встретило солнцем и крепким морозцем. Тяжело пробежав сапогами по хрустящему снегу, солдаты, жмурясь от яркого снега, встали на утреннее построение. – После завтрака первый, второй и пятый взвод – на разгрузку вагонов со стройматериалами, – скомандовал Харитонов, – четвертый – принимает машины на объекте. Третий взвод – дежурный по части. Три человека в столовую. Четверо в распоряжение прапорщика Тимошки. Сержант Дятлов! – Я! – хрипло отозвался Стас и сделал шаг вперед. – Василий Иванович просил дать ему в помощь Багратиони, – лейтенант кивнул Дятлову, и тот встал обратно в строй. – Шесть бойцов на охрану. Трое – уборка территории. Шлиман – сменишь охранника на гауптвахте. – Почему я-то? – возмущенно пискнул Мишка. – Это приказ, – строго посмотрел на него Харитонов, – а приказы у нас что? – Не обсуждаются, – буркнул Мишка и опустил голову. – Правильно, – кивнул Харитонов и с интересом посмотрел на синяк под Мишкиным глазом. – Опять упал? – спросил у него лейтенант. Мишка кивнул и снова опустил голову, – странно. Не должен был, – покачал головой Харитонов и снова обратился к солдатам. – Выполнять! Нале-во! В столовую шагом арш! Мишка шел по протоптанной дорожке в сторону гауптвахты, поскальзываясь и стараясь не выронить из рук чайник и тарелку с густой перловой кашей. Масло он нарочно брать не стал, а яйца, кладя себе в карман, раздавил, да так, чтобы скорлупа впилась прямо в белок. – Стой! Кто идет? – лениво спросил его охранник. – Смена пажеского караула, – прогудел Мишка, ставя на стул чайник и тарелку. – О! Отлично! – обрадовался солдат, – побегу в столовку. Может, успею позавтракать. А то тут не кормят нихуя. Со вчерашнего обеда тут загораю. Еще арестованный нервный какой-то. Весь мозг мне вынул. То посрать, то поссать, то попить. А если я отказывался, то он все про какую-то Женевскую конвенцию мне талдычил. Мишка не торопился нести завтрак Вересову. Он открыл тарелку с кашей и потыкал в твердую массу пальцем. Каша была еще теплой. Он достал из кармана яйца, еще раз пожамкал их в руках и вдавил получившееся безобразие поглубже в кашу. – Охрана! – послышался голос Вересова из-за двери. – В сортир веди. Мне приспичило. Мишка даже не шелохнулся. Он с улыбкой смотрел на получившееся блюдо, раздумывая, не полить ли все это сверху еще и остывающим какао с противной молочной пенкой. – Охрана! – снова гаркнул из-за двери Мишаня. – Савушкин! Уснул, что ли? Мишка не торопясь подошел к двери и открыл замок. – Опять ты? – нахмурился Вересов и с интересом посмотрел на Мишкин заплывший глаз с ярко-фиолетовым синяком. – Кто это тебя так? – А что, ревнуешь? – усмехнулся Мишка. – Думаешь, ты самый страшный? – он чуть отошел от двери, пропуская Вересова вперед. – Не, серьезно, – Вересов вышел из камеры и направился в сторону двери сортира в конце коридора. – Фетисов, – равнодушно ответил Мишка. – Я сторонник классической театральной школы, а он – школы Немировича-Данченко. – Не понял, – обернулся к нему Мишаня, стоя над писсуаром. – Неважно, – махнул рукой Мишка, – руки помыть не забудь. Я тебе там завтрак принес. Национальное еврейское блюдо. Яйца Шлимана в перловом креме. Подается с горячим шоколадом и хрустящим круассаном.