Немного любви

Мишаня съел все. Даже не побрезговал вынуть из яйца и каши скорлупу. Потом выпил какао прямо из чайника и даже противную пенку сожрал. Мишка, морщась, наблюдал за поеданием. Под конец трапезы он забрал тарелки и чайник и завернул в салфетку грязную ложку. Посуду он поставил на единственный колченогий стул, стоявший в коридоре, и закрыл дверь камеры. Стоять не хотелось, а сесть было некуда. Подумав, что начальство вряд ли посетит сей мирный уголок, Мишка бросил на пол бушлат и уселся, откинувшись спиной на дверь камеры. – Слушай, Шлиман, – услышал он голос Вересова. Тот говорил так, словно сидел рядом. Отсюда Мишка сделал вывод, что Мишаня, так же, как и он, расположился под дверью. – Ты за каким хером в армию поперся? – С каких пор я стал Шлиманом? – усмехнулся Мишка. – Наверное, с тех пор, как родился евреем, – хохотнул Мишаня. – Не, я серьезно, – сказал он спокойнее, – ты ж откосить мог. Вон у тебя и зрение херовое. Аллергия. Потом, в весе явный недобор. Плоскостопие, наверное, тоже есть. – Нормально у меня все с весом, – обиделся Мишка, – и плоскостопия у меня нет. А в армию пошел, чтобы стать… настоящим мужчиной. – Ну, это да! Армия – хорошая школа, – согласился Мишаня, – ты уж на меня не очень злись, – Вересов тихо вздохнул. – Понимаешь, тут такие законы. Естественный отбор. – Это какие-то звериные законы, – покачал головой Мишка, – унижать человеческое достоинство, и морально, и физически. Глупо и подло. – Думаешь, мне легко было, когда я салагой был? – начал рассказывать Мишаня. – У нас был сержант Хабилаев. Зверь еще тот. Однажды на кухне он меня заставил картошку зубами чистить. Правда, разрешил ее помыть и кожуру выплевывать. Вот я так кило картохи и почистил. Еще был Давгаров. На тот момент он дедом еще был. Нас послали косить траву на поле. А я человек городской, и не знал даже как косу держать. Ну и погнул ее о камень. Так Давгаров черенком от косы меня так отлупил, что два ребра мне сломал. – Объясни, зачем это? – вздохнул Мишка. – И зачем теперь ты издеваешься? Из-за закона, или потому, что тебе это самому нравится? – Нет, – коротко отозвался Вересов, – не нравится. И ты мне не противен. И то, что ты еврей, мне тоже пофиг. У меня друг на гражданке вообще таджик. Так лучше него у меня друга нет. – Почему тогда для издевательств ты именно меня выбрал? – задал наболевший вопрос Мишка. – Ты смазливый, как баба, – ответил Мишаня и после недолгой паузы добавил, – а у меня бабы не было почти два года! – и Вересов громко рассмеялся. – Да пошел ты! – Мишка резко поднялся и стукнул сапогом в дверь. – Я думал, в тебе хоть что-то человеческое есть. А ты… ты… – он не нашел нужного слова, поэтому просто махнул рукой и отошел к окну. Мишаня ненавидел. Сидел возле двери и тихо ненавидел. Ненавидел себя, больного странной болезнью, которую не мог побороть. Ненавидел армию с ее законами и порядками. Ненавидел эту темную и вонючую комнату. Эту еду, которая забивает желудок будто камнями, но не дает чувства сытости. Вот только Шлимана он не мог ненавидеть. Он честно пытался заставить себя злиться на него. Ведь именно этот еврей был причиной всплеска его болезни, но при мысли о том, что Мишка совсем рядом, где-то там, за толстой стеной камеры, на душе Мишани становилось теплей и уютней. А вот Мишка злился на Вересова. До того, как устроиться на завод, он мечтал поступить на литературный факультет института в Ростове. Приходя со смены, Мишка брал в руки очередную книгу, взятую в библиотеке, и читал. Ему нравились психологические драмы, и он часто натыкался в них на какие-то медицинские термины, типа Стокгольмского синдрома. Тогда это ему было непонятно. Но сейчас этот самый синдром, похоже, начинал им овладевать. Мишкины мысли постоянно возвращались туда, к ступенькам санчасти, и он снова чувствовал теплое прикосновение Мишаниной руки к своей щеке. Мишка не подходил к двери, за которой находился Вересов, до самого обеда. Он старался занять себя, сначала вспоминая последний фильм, который посмотрел на гражданке. Потом он маршировал по коридору, громко стуча каблуками по дощатому полу. Потом он достал из кармана гимнастерки старенький блокнот и кусок карандаша и стал набрасывать стихи. После обеда на гауптвахту забежал взволнованный Женька. Он водрузил на табуретку тарелку с картошкой и куском вареной рыбы. Чайник с компотом туда уже не поместился, поэтому Женька поставил его на пол. – Миш, отойдем. Разговор есть, – сказал Женька и потянул Мишку за рукав к окну. – Эй, охрана! – раздался из-за двери голос Вересова, и за ним последовал тяжелый удар кулаком. – Жрать давай! – Погоди, Жень, – Мишка освободил из Женькиного захвата рукав гимнастерки и, взяв тарелку и чайник, вошел в камеру. – Наконец-то, – недовольно буркнул Мишаня, усаживаясь на койку и пододвигая к себе табурет с обедом, – а суп где? – Может, тебе еще десерт подать? – буркнул Мишка, отходя к двери. – Ну, можно было бы поговорить со мной, – Мишаня запихнул в рот полкуска хлеба и целую ложку картошки. – Я должен тебя охранять, а не развлекать, – нахмурился Мишка. – Погоди, – зло ухмыльнулся Мишаня, – вот выйду с губы. Все тебе припомню, жид пархатый! Мишка отвернулся и вышел из камеры, громко хлопнув дверью. – Идиот! – выдохнул Мишаня и, бросив ложку в тарелку с недоеденным обедом, откинулся на стену и сжал кулаки. – Миш, тут такое… – начал разговор Женька, нервно прохаживаясь вдоль окна, – я только тебе могу рассказать. – Мишка кивнул ему в знак того, что внимательно слушает. – Стою я на дорожке, посыпаю ее песком. Никого не трогаю. И тут подходит ко мне Алена. Покраснела такая вся и говорит: «Женя, а ты не хотел бы завтра после ужина со мной прогуляться?» Ну, я растерялся и ляпнул: «С удовольствием, Алена Ивановна!» А она мне: «Тогда завтра в восемь буду ждать тебя возле хозблока.» И ушла. – На свидание тебя пригласила? Сама? – удивленно открыл рот Мишка и тут же, замотав головой, подытожил: – Не ходи! – Ты с ума сошел! – Женька остановился и посмотрел на Мишку. – Она сама меня позвала. Понимаешь, сама! А ты мне – не ходи! Лучше прикрой меня так, чтобы никто не заметил. – Как прикрыть? – удивился Мишка. – Ну, ты ж у нас еврей! Значит умный! – улыбнулся Женька. – Придумай что-нибудь. – И ты, Брут? – грустно улыбнулся ему Мишка. – Ладно, – он похлопал рукой Женьку по плечу и кивнул, – что-нибудь придумаем. Женька ушел, унося с собой два набора грязной посуды: с завтрака и обеда, а Мишка опять приступил к своим прямым обязанностям. – Шлиман! Шлиман, мать твою! – снова заорал Вересов и застучал кулаками по двери. – Веди меня в сортир. Мишка открыл дверь камеры и, не успев ничего сообразить, оказался прижатым к стенке тяжелым телом Вересова. – Ну, что? Опять будешь деду дерзить, салага? – зашипел ему в лицо Мишаня. – Тебе сказано было разговорами меня развлекать? А ты решил мне наперекор пойти? Что? Ссышь, жиденок? Мишка и правда струхнул. Да и как-то глупо было бы вернуться с охраны арестованного с еще одним синяком. Он в ожидании удара весь сжался в комок и от страха закрыл глаза. Но вместо этого он почувствовал теплое прикосновение руки к опухшему глазу и горячее дыхание на шее. Мишка открыл глаза и увидел прямо перед собой лицо Вересова. Он смотрел на Мишку точно так же, как тогда, у санчасти. В его глазах не было ненависти и злобы, и его рука была такой теплой и нежной, что Мишка, расслабившись, подался чуть вперед, навстречу горячему дыханию и закрыл глаза. – Тьфу ты! – Вересов оттолкнулся от его груди и сплюнул на пол. – Пидор, бля! Вон пошел! А еще раз пикнешь что-то против, я всем скажу, как ты ко мне в камере целоваться лез!