Немного любви

Несколько часов Мишка провел возле окна, с тоской наблюдая, как за промерзшим стеклом угасает день. На душе было тоскливо и пусто. Он медленно водил пальцем по морозным узорам, выводя на них прозрачные кривые буквы. – Шлиман! Эй! Ну, не сердись! – орал за дверью камеры Мишаня. – Я пошутил! Слышишь? Мишка слышал, но не отзывался. Когда солнце скрылось за горизонтом и за окном вспыхнул желтый свет фонарей, он отошел от окна и поежился от холода. Выдохнув воздух, Мишка увидел пар. Это могло значить только то, что температура в помещении ниже десяти градусов тепла. Мишка потрогал старую ржавую батарею. Она была холодной. – Шлиман! Слышишь? – снова заорал Вересов. – Никто не поверит, что ты ко мне приставал. Тьфу ты! Я не об этом! Я хотел сказать, что ты не приставал! Просто я тебя к стене... Вернее не так. Я тебя… а ты… Черт! – зайдя в своих рассуждениях в тупик, Мишаня замолчал и, судя по скрипу, сел на койку. Мишка вздохнул, выпустив изо рта струйку пара и снова повернулся к окну. На стекле кривыми буквами было написано: «ПИДОР». Мишка прижал к стеклу руку, и буквы исчезли, словно растворившись в теплой ладони. – Охрана! – послышался голос. – Дверь открой! Я ужин арестованному принес. Мишка кинулся к двери с надеждой, что его, наконец, сменят, но в дверь бочком вошел Нихлюдов из его же взвода и поставил на табурет тарелку с ужином и теплый чайник. – Чего у вас тут так холодно? – он подул на замерзшие руки и потер красные от мороза щеки. – Сегодня ночью дубак обещают неслабый. – Нормально тут, – буркнул Мишка, забирая с табурета ужин, – ты меня сменишь? – Не было такого указания, – пожал плечами Нихлюдов и, подняв воротник бушлата, вышел с гауптвахты. Открыть дверь рукой, в которой был чайник, оказалось непросто. Мишка мысленно выматерился на свою неловкость и замок, наконец, поддался. Вересов сидел на койке спиной к двери, закутавшись в одеяло, и что-то выцарапывал на стене алюминиевой ложкой. – Ужин? – он радостно обернулся к Мишке, но увидев его угрюмое лицо, перестал улыбаться. Мишка молча «сервировал» табуретку: налил в кружку из чайника желтоватую жижу чая, открыл тарелку и положил на вторую два куска хлеба. Почувствовав запах еды, Мишка вдруг понял, что страшно хочет есть. Его желудок издал сначала кошачье урчание, а потом вообще завыл по-волчьи. – Сам ел? – спросил Мишку Вересов, вслушиваясь в звуки его организма. – Мне не положено. Я на посту, – коротко ответил Мишка и, закончив сервировку, развернулся к двери. – Стоять! – неожиданно рявкнул Вересов. Мишка остановился и оглянулся. – Сел быстро! – приказал Мишаня, кивая на место рядом с собой. Мишка покачал головой и взялся за ручку двери. – Я кому сказал! Сел быстро! – снова прикрикнул Вересов. Мишка вздохнул и, развернувшись, уселся рядом с Мишаней. – Ну и дальше что? – устало ухмыльнулся он. – Ты будешь жрать, а я буду смотреть на это? – Черпалку бери, – Вересов протянул ему ложку, – и ешь. Видно, Оксана Матвевна сжалилась над арестантом и щедро положила две порции. – Скорее всего, это просто остатки еды, – отозвался Мишка, с жадностью глядя на сероватые переваренные макароны с тонкими волокнами тушеного мяса, – вот она и решила все тебе положить. Только… я есть не буду, – и он оттолкнул Мишанину руку с ложкой. – Будешь! – упрямо пробасил Вересов. – А ну-ка, боец! Рот открыл, быстро! – он зачерпнул на ложку макароны и сунул в стиснутые Мишкины губы. – Давай, за товарища командира ложку! Ну! За командира не съесть нельзя по уставу, – Мишка улыбнулся и открыл рот, – вот, хорошо. А теперь давай за лейтенанта Харитонова… Мишаня перебрал сначала весь офицерский состав, потом перешел на дембелей. А под конец стал перебирать дедов: – А теперь за Саньку Фетисова, – говорил он, методично черпая макароны из тарелки, – а теперь за меня. – Не! – замотал головой Мишка, громко икая. – Не могу больше! Сам ешь. – Как не можешь? За меня ты вообще в первую очередь должен съесть, – смеялся Мишаня Мишкиной икоте. Мишка запил макароны остывшим чаем и еще несколько минут ждал, пока Мишаня доест остатки ужина. Спать не хотелось. Мишка уселся на пол возле двери камеры и, укутавшись в шинель, снова достал блокнот и карандаш. Замерзшие пальцы наотрез отказывались писать. От холода Мишку начало немного потрясывать и строчки в блокноте стали больше походить на причудливый орнамент. – Ты тут? – услышал он из-за двери. – Т-тут, – кивнул Мишка, пряча блокнот. – Замерз? – снова спросил Вересов. – Д-да, – Мишка поднял воротник шинели и натянул шапку на уши. – Б-батареи холодные. А на улице мороз. – Иди ко мне, – судя по скрипу, Вересов привстал на койке. – У меня помещение небольшое и батарея теплая. Мишка не стал ждать, чтобы его упрашивали. Он встал, открыл дверь и вошел в камеру. Вересов сидел на койке, замотавшись в одеяло. Из его рта валил пар. Но в комнате и правда было теплее, чем в коридоре. – Иди ко мне, ложись, – предложил Мишаня, двигаясь на койке, – укроемся одеялом и твоей шинелью. Авось не замерзнем. – Так ведь не положено, – замялся Мишка. – А помереть от переохлаждения обоим положено? – нахмурился Вересов. – Ложись. Утром проснешься и снова на пост свой заступишь. Мишка так промерз, что спорить не стал. Сначала на койке разместился Вересов, улегшись на спину и накрывшись одеялом. Он приподнял край одеяла, приглашая Мишку лечь рядом. Тот аккуратно сел, потом, повернувшись на бок, пристроил свою худую тушку на самый край. – Ты не мог бы на бок повернуться? – попросил он, понимая, что от одного неловкого движения может упасть на пол. Мишка думал, что Мишаня отвернется к стенке, но тот повернулся на другой бок и укрыл их обоих поверх одеяла бушлатом. Перед Мишкиными глазами оказались губы Вересова, на которых он просто завис. Мишке показалось, что они живут какой-то своей жизнью, независимо от Мишаниной. Вот они вдруг растянулись в улыбке. А теперь их облизывает язык. Снова улыбка и шумный выдох. Мишка смотрел на эти полные и теплые губы, и в его организме медленно начинало разгораться желание. Чтобы не выдать себя он заворочался и перевернулся, оказавшись спиной к Мишане. Теперь настало время нервничать Вересову. Маленькая Мишкина задница уперлась ему в пах. Она ерзала, напрягалась и вздрагивала, отчего Мишаня чувствовал некое неудобство. Чтобы успокоить Мишкину задницу и самому прийти в себя, Мишаня сначала захрапел, а потом, сладко потянувшись, как бы невзначай положил руку на Мишкино плечо. Потом закинул на Мишку еще и ногу, и тот затих. А через минуту Вересов услышал тихое похрапывание. Улыбнувшись, он крепко прижал Мишку к себе и уткнулся носом в его бритый затылок.