Немного любви

Оставалось всего чуть больше недели до приезда поздравительной проверки и почти весь состав части бросили на ремонт нового зрительного зала в старой столовой. В результате уже через три дня там были оштукатурены и покрашены стены, настелены новые доски на пол и даже построена сцена. Оставалось покрасить пол и помост. – Ну что, бойцы? – Харитонов прохаживался перед строем, внимательно глядя на солдат. Те, вытянувшись по стойке «смирно», старались смотреть вдаль, в темное низкое небо. Все прекрасно понимали, что лейтенант не просто так задал этот риторический вопрос. – Нужны два добровольца, чтобы убрать остатки мусора, подмести и протереть полы перед покраской. Мишка так устал на стройке, что с трудом стоял на ногах. Причин и желания снова вызываться у него в этот раз не было, поэтому он тоже поднял глаза к небу, но ввиду небольшого роста его взгляд уперся точно в глаза лейтенанта Харитонова. – Шлиман! – обрадовался Харитонов. – Ты! – Есть, товарищ лейтенант, – вздохнул Мишка. – И-и-и… – лейтенант поискал глазами второго «добровольца». – Я, товарищ лейтенант, – послышался голос Вересова. – Вот и ладненько, – совсем не по-командирски сказал Харитонов и довольно улыбнулся. – Дуйте за инвентарем к Тимошке. Кто участвует в праздничном концерте, бегом в красный уголок. Повторим номера. Остальные – самоподготовка. Второй взвод завтра сдает тезисы по какому-то там съезду замполиту. Учим, вникаем. Богдан первым зашел в «Красную комнату». Оказалось, что один из проверяющих – его земляк и любитель народных украинских песен. Поэтому Харитонов быстро собрал небольшой хор из украинских ребят и лично прослушал каждого. К его сожалению, голос и слух оказался только у Богдана. Поэтому Лебедушке выпала честь открывать концерт народной украинской песней «Дивлюсь я на небо». – Боец! – в дверях комнаты появилась блестящая лысина замполита. – Зайди-ка ко мне ненадолго. – Товарищ майор, так я на рыпытицию, – прогудел Богдан. – Ничего. Позже придешь, – Ветров заговорщицки подмигнул ему и оглянулся, – зайди. Разговор есть. В кабинете замполита, который располагался недалеко от «Красной комнаты», был идеальнейший порядок. На столе стоял бюст Ленина и стопка тетрадей с записями, а на полках были аккуратно расставлены книги. – Садись, боец, – радушно предложил ему Ветров, – может, чаю хочешь? – Спасибо. Я только отужинал, – ответил Богдан, присаживаясь на стул и испуганно тараща маленькие поросячьи глаза. Ему было немного боязно. Несмотря на нежный и приветливый голос, взгляд Ветрова был колючим и холодным. – Ну, как знаешь, – пожал плечами замполит и прикрыл за собой дверь. – Как служится, боец? Никто не обижает? – Да кто ж мэнэ обидит, – слабо улыбнулся Богдан. – Ну, мало ли, – с деланным равнодушием пожал плечами Ветров, – может, просто неуютно тебе. Обидно за что-то. – Обыдно немного, – нахмурился Богдан, – у многих тут поблажки. А я як неприкаянный. – Что за поблажки? – приподнял редкие брови Ветров. – У нас в армии все равны. – Ага, – Богдан обиженно надул губы, – вон Женька Стрельников у капитана в любимчиках ходит. Он с его сыном займается, а там его домашними харчами кормят. Да и Мытищеву он земеля. А стало быть, неприкасаемый. Шлиману достается только от Вересова, но кроме этого деда его трогать никто не могет. Артур Мякишев в самоволку бегает. У него в городе краля. А Багратиони вечно у Тимошки сидит. Его даже на стройку только пару раз отправляли. И то на грузовике, инструменты развозить. А они с прапором самогон гонют на продажу. А я что? – Да, а ты что? – майор даже привстал на стуле, чтобы подчеркнуть свою заинтересованность. – А я хотел начальству докладать обо всем, а меня выставили и назвали стукачом, – насупился Богдан. – Несправедливо, – вздохнул майор. – Ты же хотел доложить начальству о непорядках в части? О дедовщине и об остальных безобразиях. А с тобой так поступили. А ведь могли бы и отблагодарить. – Могли бы, – согласился Богдан. – А чего бы ты хотел? – спросил Ветров, хитро сощурив глаза. – Ну, шоб одежа справная была. Тушенки банку шоб давали. Ну, и работу какую полегче, – стал загибать пальцы Богдан. – Совсем немного и просишь, – замполит довольно откинулся на спинку стула. – Ведь я могу тебе со всем этом помочь. – Правда? – недоверчиво посмотрел на него Богдан. – Честное коммунистическое, – совершенно серьезно ответил майор. – Но мне от тебя кое-что нужно, – Ветров стал снова серьезным. – Ты парень неглупый и слушать умеешь. Вот ты и продолжай слушать и смотреть. – А что именно вам интересно? – глаза Богдана алчно заблестели. – А все то, что происходит в части без ведома капитана и его помощника Харитонова, – закивал Ветров. – А я прослежу, чтобы тебя прикрепили к кухне. Там и работа непыльная и Оксану попрошу, чтобы тебе в еде не отказывала. А насчет одежды поговорю с Тимошкой. Пусть поищет тебе новый и самый теплый комплект. Ну, так что, боец? Договорились? А в это время Мишка с Вересовым занимались уборкой зала. Мишаня собирал остатки мусора в мешки, а Мишка подметал сцену веником, прикрученным к палке. Бросив в угол очередной мешок, Вересов обернулся и увидел, что Мишка, мерно махая веником, что-то напевает себе под нос. – Kupitye koyft zhe koyft zhe papirosn Trukene fun regn nit fargosn, – голос у Мишки оказался очень приятным, а прекрасная акустика пустого зала делала звучание почти камерным. Вересов подошел ближе к сцене и, присев на ее край, достал из кармана пачку папирос. Вынув одну, он сунул ее в рот и стал хлопать по карманам, в поисках спичек. – Что за песня? – спросил он у Мишки. Тот обернулся и с улыбкой ответил: – Еврейская песня. Мне ее мама пела часто. Вот я ее и запомнил. – А про что? – Вересов, так и не найдя спичек, убрал сигарету обратно в пачку. – Она грустная, – вздохнул Мишка, – как и многие еврейские песни. Про мальчика-сироту. Он стоит под дождем, холодный и голодный и просит, чтобы у него купили папиросы. – Мне показалось, что мотив веселенький, – улыбнулся Мишаня. – Это танго, – Мишка отбросил веник и снова начал напевать: – A kalte nacht a nebeldike fintster umetum Shteyt a yingele fartroyert un kukt sich arum Fun regn shitst im nor a want A kosikl halt er in hant. Мишаня поднялся на сцену и стал чуть пританцовывать в такт песни. – Нет, танго не так танцуют, – остановился Мишка, – вот так надо. Смотри, – он подошел к Мишане ближе, положил одну его руку себе на ремень, вторую взял в свою руку, – а теперь считай: раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре… Со стороны этот танец смотрелся немного дико. Двое солдат, обнявшись, топтались на месте под напев грустной еврейской песни. Но для обоих это был особенный танец. Такой же особенный, как морозный поцелуй или жаркие объятия в пустой душевой. Их сердца бились в ритме танго. Глаза смотрели в глаза, и руки прижимали тела все крепче и крепче. Когда песня закончилась, Мишка замер, прижавшись к Вересову и прикрыв глаза в ожидании очередного поцелуя. Но его не последовало. Вересов смотрел на Мишку с недоброй улыбкой. Тот, почувствовав неладное, открыл глаза и с удивлением уставился на Мишаню. – Ну и кто из нас лучше танцует? – усмехнулся Мишаня. – В смысле? – не понял его Мишка. – Ну, ты же со Стрельниковым танцульки тоже устраиваешь? – Вересов нахмурился. – Погоди… – Мишка опустил руки и отступил от Мишани на пару шагов, – ты что, ревнуешь? – Совсем сдурел? – взревел Вересов, сжимая кулаки. – Ты ревнуешь… – покачал головой Мишка. – Да, – неожиданно быстро сдался Мишаня. Он вздохнул, подошел к Мишке и, сграбастав его в охапку, шепнул на ухо, – обещай, что будешь танцевать, только со мной…