Немного любви

До Нового года оставалось всего несколько дней. К приезду высоких гостей все было готово. Придумано праздничное меню с традиционным оливье и шампанским. Тимошка предложил поставить на стол свою новую самогонку на черносливе, но капитан зарезал эту идею на корню. Шоу-программа была отработана до автоматизма, а новый концертный зал блестел свежей краской и чистотой. При входе висела газета, разрисованная огромными красочными шарами, и на каждом были написаны стихи-поздравления. Дед Мороз в расшитом золотом зипуне широко улыбался, как бы приглашая гостей к новогодней елке. Сама елка тоже имела место быть. Правда, стояла она на главной аллее части. Лесная красавица была давно выращена именно для этого праздника. Она сверкала мишурой и разноцветными лампочками, даря солдатам и командованию новогоднее настроение. – Пазылов, Птахин, Шлиман, Вересов, – выкрикнул Харитонов на утреннем построении, – после завтрака на охрану объекта. Пазылов и Птахин на южную сторону. Шлиман и Вересов – на северную. Получить у Тимошки теплую одежду. Сухой паек вам выдадут после завтрака. И сразу все не жрите, – лейтенант строго погрозил пальцем стоящим перед строем бойцам. – Каждые два часа обходить объект. Разрешается жечь костер в отведенном помещении. Греться там по очереди. – Есть, – дружно ответили солдаты, вскидывая руки «под козырек». Примерно через час все четверо не спеша брели в сторону объекта по накатанной машинами дороге. – Первый раз на охрану? – спросил у Мишки и Вересова Птахин. Он был одного года призыва с Мишаней, поэтому тоже считался дедом. – Да, – кивнул ему Вересов, – мы почти три недели газету готовили. – Любят у нас тут показуху, – усмехнулся Птахин, – я уже один раз охранял стройку. Лафа! Хошь спи. Хошь жри. Начальство все равно ночью туда не суется. Правда, холодновато, но жить можно. Место для костра Мишка и Вересов определили быстро. Помещение на первом этаже было с бетонным полом, оштукатуренными стенами и двумя большими окнами, завешенными плотной клеенкой. В углу лежали куски деревянных брусков – отходы строительства и небольшие полешки. Несмотря на предупреждение лейтенанта не есть сразу весь сухой паек, он тут же был пущен в ход. На железную решетку, установленную прямо над костром, был водружен побитый и почерневший от копоти алюминиевый чайник, набитый снегом. По краям решетки расположились вскрытые банки с тушенкой. – Смотри-ка, – Мишаня вынул из своего вещмешка банку сгущенного молока, – не пожмотились! – А у меня вот, – Мишка достал пачку «Юбилейного» печенья, – и пачка чая. Тушенка улетела за милую душу вместе с половинкой буханки черного хлеба. Ребята натыкали на вилки куски оставшейся горбушки и вымакивали из банок ароматный мясной соус, стараясь не пролить ни одной капли. – Хорошо, – Мишаня откинулся на стену, делая глоток горячего крепкого чая. – Сейчас бы белого хлеба с маслом. И вареньем яблочным сверху. У меня бабушка такое вкусное варенье из китайки готовит. М-м-м… – Вересов закатил глаза, – яблочки целые остаются и прозрачные. – А у меня мама постный сахар делала, – Мишка сделал глоток чая и вздохнул, выпустив большой клуб пара. – А еще лепешки жарит в масле. – Слушай, – Мишаня заерзал на своем бревне, – все спросить хотел. – Да обрезанный я, - засмеялся Мишка. – Да я знаю, что обрезанный, – махнул на него рукой Мишаня и, поняв, что сказал что-то лишнее, опустил глаза, – в душе видел. Но я не про это. У тебя такие финтифлюшки были на голове? – Какие? – не понял Мишка. – Ну, завитки из волос, – попытался объяснить Мишаня. – Пейсы, что ли? – догадался Мишка. – Были. До семи лет. Мама очень хотела, чтобы я был настоящим евреем. Мы с ней даже в синагогу ходили, и она хотела, чтобы я там учился и стал раввином. Но папа был против. Он был партийным деятелем на заводе и решил отдать меня в обычную школу. А пейсы отрезали, когда я пошел в первый класс. А пять лет назад папа погиб. Несчастный случай. На него балка упала, когда он вместе с комиссией проверял, как идет строительство нового цеха. Мы с мамой вдвоем остались. – А меня бабка с дедом воспитывали, – Мишаня поставил кружку с остатками чая рядом с собой на бревно, – маме было шестнадцать, когда я появился. Папашей моим оказался близкий друг моего деда. В общем, там история нехорошая была. Папашу моего посадили за растление. А мама умерла при родах. Бабушка у меня тоже партийный деятель. Только в области искусства. А дед преподает в Строгановке. Он у меня лауреат, член и председатель чего-то там. В общем, богема. Почему-то они с бабкой решили, что у меня талант. Дед со мной рисованием стал заниматься, как только я смог карандаш в руки взять. Ну и конечно, после школы я поступил в Строгановское училище. – А в армию как загремел? – поинтересовался Мишка, кутаясь в тяжелый козлиный тулуп. – Знаешь, – Мишаня вздохнул, – я понял, что у меня нет таланта. Со мной на подготовительных курсах учился парень один. Самородок. Он так рисовал! Просто как бог. А не поступил. И знаешь, почему? – Потому, что конкурс был большой? – догадался Мишка. – Потому, что у него не было деда – препода. – вздохнул Мишаня. – Я узнал, что этот парень под поезд бросился. Сам, представляешь? Он убил себя, потому что его не приняли. А я и учиться-то особо не хотел. Рисовать я любил, а учиться не хотелось. Вот я и решил бросить. А ты-то как в армии оказался? – Понимаешь, – Мишка завернулся в тулуп так глубоко, что из ворота торчал только длинный нос, – я хотел учиться. Даже подал документы в институт, но конкурс… уж очень большим был. Да и стихи я пишу так себе, – Мишка, видимо, пожал плечами где-то в недрах тулупа. – По-моему, хорошие стихи, – засмеялся Мишаня, вспоминая, как Мишка сочинял идиотские поздравлялки. – И еще эти мысли… – не обратил внимания на реплику Мишка. – О парнях? – догадался Мишаня. – Да, – Мишка сморщил свой длинный нос и громко втянул им воздух. – У меня друг был школьный. Вот с него все и началось. Я решил, что если мне будет тяжело физически, то… – Болезнь отступит, – закончил его мысль Вересов. – Это не болезнь, – Мишка покачал головой, – это внутри меня. В душе. Не знаю, как объяснить. – Это болезнь, – не согласился Мишаня, – душа тоже может болеть. – Он посмотрел куда-то наверх и, чтобы не продолжать сложную тему, предложил, – пойдем на второй этаж поднимемся? Мишка не стал спрашивать, зачем они туда пойдут. Он встал, скинул с себя тулуп и медленно побрел вслед за Вересовым по бетонной лестнице без перил. Через оконные проемы большой комнаты на втором этаже с черного неба на них смотрела огромная белая луна. Ее свет был таким ярким, что в помещении было видно все, даже мелкий мусор на полу. Мишка подошел к окну и, взгромоздившись на широкий подоконник, задумчиво посмотрел вдаль. Мишаня замер на месте, любуясь тонким профилем Мишки. Его сердце громко стукнуло в груди от какого-то странного и очень теплого чувства. Ему захотелось подойти к Мишке ближе. Еще ближе. Прижать его к себе и больше никогда не отпускать. – Так хочется тепла и света, И счастья тихого, как шум листвы. И нежных слов, как паутинки в ветках, И блеска глаз, как капельки росы, – тихо прочитал Мишка. От его голоса в груди Вересова взорвалась настоящая бомба. Он подошел к Мишке, рывком стащил его с подоконника и, крепко прижав к себе, стал жадно целовать обветренные губы.