Немного любви

Богдан, как всегда, убирал столовую после завтрака, когда в дверь вошел замполит Ветров и, кивнув Оксане Матвеевне, махнул рукой Богдану: – Пойдем в подсобку на пару слов. Майор уселся на табуретку и, закинув ногу на ногу, начал разговор с Богданом, стоящим возле мешков с картошкой. – Ну, как тебе служится, Лебедушка? – улыбнулся Ветров. Богдан передернул плечами. Ветров говорил очень дружелюбно, даже как-то по-отечески ласково, но от ледяного колючего взгляда маленьких поросячьих глаз по спине Богдана бегали мурашки. – Спасибо. Неплохо, – сипло ответил Богдан. – Значит, ты всем доволен? – майор кивнул и продолжил. – А вот помнишь, ты мне говорил, что ребята в самоволку бегают. – Помню, – кивнул Богдан. – Понимаешь, тут к нам обратился один уважаемый человек… – Ветров почесал пальцем лысину, как бы обдумывая, называть Богдану имя или нет. – В общем, обратился к нам товарищ Капицин. Знаешь, кто это? – Директор завода, – коротко кивнул Богдан. – Правильно. Товарищ Капицин – директор завода, а также председатель управы города, – продолжил Ветров. – Так вот. Информация конфиденциальная. Ну, ты понимаешь? – он строго посмотрел на Богдана. Тот испуганно закивал головой. – А обратился к нам товарищ Капицин по личному вопросу. Он застал свою дочку с парнем. Вернее, не застал. Тот успел сбежать через окно. – А мы тут при чем? – заволновался Богдан. – Понимаешь, этот герой-любовник в коридоре квартиры шарфик оставил, – глаза Ветрова нехорошо заблестели, – а шарфик наш. Стандартный. Который входит в зимний комплект обмундирования. Понимаешь, о чем я? – То есть этот парень из нашей части? – догадался Богдан. – Верно, – Ветров поднялся и начал прохаживаться между мешками с овощами. – Мне нужна информация. Ты должен узнать для меня, кто этот боец. Богдан не был дураком. Он просто нутром почуял, что интерес к этому делу у майора не случайный. Лебедушка набрал в грудь воздуха и выдохнул со словами: – Товарищ майор, а что вам за это пообещали? Майор остановился и с удивлением посмотрел на бойца. На его лице за одну минуту промелькнуло несколько эмоций. От удивления до гнева, а потом во взгляде появилось даже некое уважение. – А ты не такой уж и простой, каким кажешься, – усмехнулся майор. – Допустим, мне предложили за информацию путевку в Ессентуки летом. – А если я вам скажу имя прямо сейчас, что за это получу? – совсем осмелел Богдан. – Ты ведь любишь черную икру? – Майор полез в карман и, достав оттуда небольшую жестяную баночку, поставил ее на табуретку. – Так что? Вернувшись вечером в казарму, Богдан столкнулся в коридоре с Женькой. Тот напяливал на себя шапку, одновременно пытаясь застегнуть пуговицы на шинели и сунуть ноги в валенки. – Ты куда так торопишься? – спросил он у друга. – К Мишке. В лазарет, – пробормотал Женька и выскочил из казармы. Артур сидел за столом в компании Реваза и двух черепов, и резался с ним в шашки. – Я в дамках! – радостно сообщил Артур Ревазу, переворачивая шашку. Богдан смотрел на товарища и ждал, что вот сейчас банка с черной икрой, лежащая у него в кармане, начнет жечь ему ляжку. Но ничего такого не произошло. Угрызений совести тоже не было. Богдан продолжал расслабленно следить за ходом шашечной баталии, поглаживая в кармане эту маленькую баночку и мечтая, как он завтра придет в столовую, а там, спрятавшись в кладовке, намажет икру на кусок серого хлеба с маслом. В это время Женька бежал в сторону хозблока, наматывая на ходу шарф. Конечно, он спешил не к Мишке. Алена, недавно вернувшаяся из отпуска, назначила ему встречу, и Женька, с безумно бьющимся сердцем, летел к ней на свидание. Алена уже стояла на вычищенной площадке за хозблоком и задумчиво разглядывала темное окно постройки. – Извини, опоздал, – выдохнул Женька, хватая Алену в охапку. – Я так соскучился! – Погоди, Женечка, – Алена выставила вперед руки и уперлась ими в его грудь. – Нам нужно поговорить. Женька ослабил хватку и отступил назад. Его сердце болезненно сжалось в предчувствии беды. – Женя, понимаешь… – начала Алена, – ты очень хороший, добрый, умный, красивый. – Но? – нахмурился Женька. – Но я люблю своего мужа, – выдохнула Алена. – Эта поездка… Мы с ним поговорили, и я сказала ему, что мне его не хватает и что я тут совсем одна. Мы во всем разобрались. Ко мне вернулся мой Козьма. И я поняла, что люблю его все так же. – А как же я? – Женька растерянно смотрел на женщину. – Я ведь люблю тебя. – Ты еще совсем молодой, Женя, – слабо улыбнулась Алена. – Ты еще сможешь найти свою любовь. А я не могу его потерять. Я без него жить не смогу. Поэтому мы больше не можем с тобой встречаться. Прости меня, Женя! Прости и прощай! С этими словами женщина развернулась и быстро пошла прочь. Женька стоял и смотрел в сторону, где все еще маячил знакомый силуэт в желтом свете фонаря. Он очнулся через несколько минут, когда тонкие иголки мороза начали проникать через тонкую ткань шинели. Женька поежился и, как во сне, побрел обратно в казарму. Когда он вернулся, солдаты уже готовились ко сну. Шашечная дуэль закончилась, громкие разговоры затихли. Женька быстро разделся и улегся в койку, накрывшись с головой одеялом. Сейчас ему хотелось просто побыть одному, в темноте и тишине. А еще лучше умереть. Вот прямо сейчас. Закрыть глаза, уснуть и больше не просыпаться. – Вересов, слышь, – на Мишанину койку уселся Мытищев и толкнул Мишаню в бок. – Папироски не найдется? А то я свои все скурил. – Возьми в тумбочке, – ответил Мишаня, продолжая что-то рисовать в тетради. – А чего такой дрищавый? – спросил Сашка, поглядывая на рисунок. – На этого похож… Ну, на еврея нашего. Шлимана. Такой же тощий! – Он не тощий, а жилистый, – нехотя ответил Мишаня, закрывая тетрадь. – И это не Шлиман. – Слушай, а чо ты в воду-то за ним сиганул? – Мытищев вынул из пачки сигарету и сунул ее за ухо. – А что, было бы лучше, если б он утонул? – нахмурился Мишаня. – Да нихуя он не утонул бы, – заржал Мытищев. – Евреи – они живучие! – Дурак, – Мишаня столкнул ногой Сашку с койки. – И вообще. Это не твое дело. И если ты еще будешь языком молоть что-то о евреях, я тебе самолично обрезание сделаю. Ты меня понял? – Да чего ты завелся? – надулся Мытищев. – Твой еврей. Хошь – спасай, хошь – убивай. Мне-то что?