Немного любви

Артур вернулся через три дня. Он был серьезным и озабоченным. Ребята тут же устроили себе внеплановый перекур и, обступив друга, стали расспрашивать его о случившемся. – Меня в город отвезли. В кутузку посадили, – начал свой рассказ Артур. – Потом пришел этот Антон Сергеевич, Нинкин папаша. Нинке-то шестнадцать оказалось. Сами понимаете, растление малолетней – статья нешуточная. Но Нинка упросила папашу, чтобы меня не трогали. – Так это хорошо? – неуверенно спросил Реваз. – Хорошо-то хорошо… – Артур прикурил вторую сигарету и с тоской посмотрел на низкое зимнее небо, – только папаша ее меня отпустил с одним условием. Жениться я на Нинке должен. – Так женись. В чем проблема? – пожал плечами Женька. – Молодой я еще. Не нагулялся, – вздохнул Артур. – Да и в армии мне нравится. Отцовские гены проснулись. Я решил после срочной службы поступать в военно-строительный. Если откажусь жениться, то мне института не видать. А если женюсь, то свободу потеряю. Но главное даже не в этом! У нас предатель завелся. Ведь откуда-то они узнали, что это я шарф просрал. – Мы про это уже знаем, – мрачно ответил Женька. – Надо эту тварь вычислить. Деды с дембелями тоже пытаются выяснить, кто этот крот. Богдан тоже усиленно делал озабоченный вид, но его сердце бешено колотилось от страха. – Товарищ майор, – жаловался он Ветрову при очередной встрече, – боюсь я. – Что тебя вычислят, или что я сдам? – усмехнулся замполит. – Не боИсь! Не сдам. А чтоб не вычислили, нужно тебе, солдат, смекалку проявить. – Не понял, – глупо захлопал глазами Богдан. – Плохой из тебя стратег, Лебедушка, – засмеялся Ветров, похлопав Богдана по плечу. – Ты подумай. Чтобы отвести от себя подозрения, что нужно? – он внимательно посмотрел в глаза солдату. Тот только пожал плечами. – Отвлечь, перевести стрелки на другого. – А-а-а… – закивал Богдан, – понял. – Обрати внимание, кто из ребят держится особняком. Вот на него и вали, – одобрительно кивнул замполит. – А сам продолжай внимательно следить за всем, что происходит. Чем больше в части ЧП, тем более шатко положение капитана Буряка. Ближе к марту в части произошло новое, не очень приятное событие. У веселого и прикольного казаха Нурлана Алибекова нашли пакет с травкой. Его друзья из солнечной Алма-Аты иногда привозили ему дурь, которую Нурлан охотно менял на сигареты или на еду. Вреда никому косячок не приносил, а вот настроение поднимал неплохо. Нурлана передали городской милиции, а потом, по слухам, закрыли в места не столь отдаленные, за распространение. – Я не понимаю, что происходит в части? – хмуро спросил на очередном заедании штаба капитан. – Третье ЧП за последние три месяца. Сначала этот «морж» в прорубь сиганул. Хорошо, что товарищ генерал сам заядлым моржом оказался. Посмеялся только, когда узнал о нашем местном самородке. Да и парень кремень оказался. Всех убедил, что сам в прорубь прыгнул. Но мы-то понимаем, товарищи, что в нашей части процветает дедовщина. – А это все ваш либерализм, товарищ капитан, – нахмурился замполит. – Всех надо держать в ежовых рукавицах, – для наглядности Ветров сжал оба кулака и хрустнул костяшками. – Понимаешь, майор, они мальчишки, оторванные от дома, – вздохнул капитан. – Конечно, я их боевой командир, и они в армии, а не в пионерлагере, но справедливость и отеческую заботу никто не отменял. – Вот поэтому они и распоясались, – не согласился майор. – Знают, что бы они ни натворили, вы их пожурите по-отечески и отпустите. А ведь дела серьезные. Покушение на жизнь товарища, путем сталкивания его в прорубь, растление малолетней, и наркомания. А там, – Ветров поднял палец вверх, – обо всем знают. – Меня это тоже беспокоит, – нахмурился Буряк. – И тут, я думаю, твоя задача, как замполита, провести с солдатами беседу. Проработать, так сказать, Конституцию и Уголовный кодексы нашей страны. Весна не слишком торопилась вступить в свои права, но днем солнце уже хорошо припекало, и на перекурах солдаты с удовольствием снимали шапки и подставляли бритые головы под его нежные лучи. – Все, мужики, – щурился от едкого дыма Мытищев, – осталась мне неделя. И домой! – Чем заняться планируешь? – Фетисов забрал из его пальцев окурок и втянул в себя горький дым. – Сначала, конечно, домой. Мамка пирогов напечет, мяса пожарит. Эх! – Мытищев закатил от удовольствия глаза. – Да под водочку! А потом к Варьке пойду. – Она от тебя живой не уйдет! – засмеялся Червоный. – Заебешь до смерти. – Не… – довольно щурясь на солнце, ответил Мытищев, – любить ее буду. Всю ночь. А потом Катюху пойду любить, – заржал Костик, подмигнув друзьям. Богдан воровато оглянулся по сторонам и, убедившись, что поблизости нет Вересова, подошел к бойцам. – А я вот все про предателя думаю, – начал он разговор, – нутром чувствую, что он где-то рядом. Даже догадываюсь, кто... – Уже интересно, – нахмурился Дятлов. – А вы не думали, почему нашему жиденку легкая работа достается? – сощурил поросячьи глаза Богдан. – И он постоянно среди нас трется и молчит. Слушает, гад, а потом бежит к начальству, докладать. – Меня он тоже бесит, – согласился с Лебедушкой Фетисов, – а в последнее время и вовсе обнаглел. Прямо нарывается на пиздюли! – А чего Вересов за него вечно заступается? – задал риторический вопрос Дятлов. – Дык вы не знаете, что ли? – засмеялся Богдан. – Трахает он жиденка. – Да ладно? – выронил изо рта сигарету Мытищев. – У парня, видать, недотрах сильный, раз на этого дрыща стоит, – недобро засмеялся Дятлов. – Ребят, вы чего! – возмутился Фетисов. – Мишаня – авторитет. Да я ни в жизнь не поверю, что он пидор! И сейчас мы не про него говорим, а про предателя-еврея. Надо ему темную устроить. Только по-взрослому. – Вересова надо как-то отвлечь, – задумчиво сказал Мытищев. – А что отвлекать-то? Он спит, как убитый, – подмигнул Фетисов. – Мы жиденка в помывочную ночью отволокем и проучим, как следует. Мишка проснулся оттого, что ему стало тяжело дышать. Он открыл глаза и увидел над собой перекошенное злобой лицо Фетисова. Сашкина рука крепко зажимала ему рот. – Пикнешь, и я тебя задушу, жиденок, – прошипел он, и сунул Мишке в рот какую-то тряпку. Рядом с кроватью оказалось еще несколько бойцов, в которых Мишка узнал Дятлова, Мытищева, Козлова и Гришина. Они связали Мишке руки и понесли в сторону помывочной. – Значит, так, – говорил солдатам Мытищев, раздавая скрученные узлами мокрые полотенца, – стараться бить по спине и ногам. Не в наших интересах оставлять следы. Если эта тварь, – он кивнул в сторону застывшего в недоумении Мишки, – пожалуется начальству, то у него не будет доказательств. А мы его будем бить каждую ночь. Первый удар пришелся точно под коленки. Мишка покачнулся и упал. Затем удары посыпались на спину и бедра. Мишка вздрагивал, но молчал, пытаясь развязать скрученные за спиной руки. Ему казалось, что на него каждую секунду обрушиваются сотни крепких кулаков. Время остановилось и превратилось в черную болезненную бесконечность. Несколько ударов пришлись по голове, отчего в ушах начался нескончаемый звон, сквозь который Мишка услышал громкий и грозный рык: – Суки! Блядь! Не трогать его! Вересов был похож на медведя, которого разбудили от зимней спячки. Он с дикой звериной силой раскидывал бойцов. Солдаты отлетали к стенам, не пытаясь снова встать на ноги и не рискуя попасть под руку разъяренному Мишане. Последним Вересов за грудки прихватил Мытищева. Тот выронил из рук полотенце и испуганно уставился на разгневанного Вересова. – Ты, падла, придумал? За что? – жарко выдохнул в лицо Мытищева Мишаня. – Он сдает всех командованию, – пробормотал тот. – Кто? Шлиман? – Вересов на секунду замер и ослабил хватку. В этот момент Мытищеву удалось вырваться и он, отступив на пару шагов, уже смело заявил. – И нечего защищать этого предателя! – Шлиман не предатель, – тяжело дыша, ответил Мишаня, обводя взглядом присутствующих, – он мог меня выдать. Это я заставил его в прорубь нырнуть. А он не выдал. Сами знаете, что мне за это было бы. А я тут, перед вами стою. – И правда, – нахмурился Дятлов, поднимаясь с пола и подходя к товарищам, – Мишаню он не выдал. И когда Артура забрали, он в лазарете валялся. А про травку, что Нурлан толкал, он и не знал, потому что сам не курит. – Так что, выходит, зря мы ему темную устроили? – Фетисов подошел к Мишке, лежащему на полу, и легонько пнул его ногой. – Слышь, жи… Шлиман. Ты это… живой? Мишка пошевелился и тихо застонал.