Веди меня

В темноте нет ничего. В ней хорошо играть в прятки: Корделия может сидеть там, поджав колени, и быть уверенной, что никто не найдет, а все в том, что никто и не ищет. Она много думает, окруженная тьмой, много слушает и много плачет, когда не видят, пренебрегая, как ожоги ноют при этом. Словно разрыдаться — выход, словно судьба пожалеет, махнет рукой и решит, что с Корделии хватит, и все исправит. Только в темноте по-прежнему нет ничего. В ней страшно потеряться — пойти прогуляться и никогда не вернуться обратно, забыть, как выглядит свет. В темноте нет ничего, кроме голоса Мисти, который рывком вытаскивает на поверхность. Он не грубый, не злой, в нем столько доброго, но он тащит, пренебрегая все сопротивления Корделии, тянет-тянет-тянет и не отпускает. — Оставь меня в покое! — Корделия кричит на нее, когда Мисти отправляет ее на очередную процедуру. Кидает в нее подушку, плед и расческу с тумбочки. — Ди, успокойся, — она уворачивается еле-еле. За месяц в слепоте Корделия научилась ориентироваться по звуку и теперь может метко бросаться на голос. — Иди к черту, Мисти. Ты вот здесь уже у меня сидишь, — Корделия прикладывает пальцы к шее и скидывает вазу на пол. Она бьется громко, разлетаясь осколками под кровать. Один из них рикошетит и царапает руку Мисти. — Корделия, пожалуйста, хватит. — Проваливай! — Корделия слезами захлебывается, хриплый голос кажется таким жалким, таким сломанным. Как и его владелец, израненный, сдавшийся. — И свои чертовы направления забери, — она бросает смятые бумажки. — Что ты творишь? — Мисти пытается подойти, но Корделия распознает шаги, толкает девушку и ругается сильнее. — Как мне все это надоело, и ты со своей помощью — особенно. Ты-то зрячая, твою мать, так неужели не видишь, что ничего из этого не работает? Я по-прежнему слепая, ничего не помогает! Истерика начинается с того, что Мисти выбивает направления на новые процедуры, дополнительные к тем, что Корделия проходит сейчас, и это вызывает в ней такое отчаяние. Месяц безуспешного лечения — нервы сдают. От постоянных рыданий голова Корделии раскалывается, ее мучают кошмары, и пропадает аппетит. Она ненавидит себя за беспомощность, но больше всего — за то, что кричит не в пустоту, а на Мисти — единственную, кто рядом. — Прекрати! — она сжимает руки Корделии, чтобы она перестала толкаться. — Тебе нужно успокоиться, ты сама себе только хуже делаешь. — Отпусти меня, — Корделия вырывается, пытается коленями пинать ноги Мисти, отталкивать плечами, но бесполезно: девушка принимает каждый удар, но не дает вырваться. — Хватит давать мне ложные надежды! Ты не понимаешь, что это меня мучает? Каждый раз, когда мы идем на лечение, я верю, что станет лучше, но ни черта не выходит! Ни черта! — Потому что нужно время, — Мисти хватает ее в объятия, чувствуя, как руки Корделии бьют в спину. Она кашляет от нехватки воздуха, а внутри такая паника, что не слушается тело. — Месяц, два, год — неизвестно сколько, но пока есть шанс, ты должна к нему стремиться. — Ничего я не должна, — удары Корделии становятся все слабее и слабее, и вскоре она просто стоит в объятиях Мисти, роняя на пол крупные слезы. Такие, что Мисти чувствует, когда они бьются о ботинки. — Ди, никак нельзя сдаваться. Надо пробовать, надо пытаться. — Меня так раздражает твой оптимизм, замолчи, — шепчет Корделия, откашливаясь. — Хорошо... только успокойся, — крепче обнимает ее Мисти. — Только успокойся. За месяц ожоги Корделии подзатягиваются, перестают так сильно гореть, когда ночами она давится слезами, и превращаются в красные пятна с рубцами. Она запрещает касаться их кому бы то ни было, и только однажды позволяет Мисти намазать их заживляющей мазью. В темноте нет ничего, кроме синяков, которые в благодарность Корделия оставляет на теле Мисти. Ей кажется, что она — незрячая, преданная, одинокая — самая несчастная на свете, а Мисти быть рядом она не просила, это ее выбор. Мисти по-прежнему придумывает ей красивые пейзажи за окнами и приносит свежие цветы в палату, а Корделия все бьет и кидает, не понимая, за что ей это досталось. И Хэнк знал об этом. Он, который жил с ней не один год, занимался любовью и слушал ее рассказы, понимал четко, что это сломает Корделию, и его шаг был осознанным, взвешенным, продуманным от и до. Хэнк всегда знал, что сильнее, чем сама себя, Корделию никто не сможет возненавидеть. Во всем — в его голове это было ясно — она будет винить себя, себя и только, и это делало месть изящной, достойной этой лучшей женщины. Хэнк любил Корделию всем существом, сходил с ума с первой встречи, но ничто не убило в нем лживой натуры. Он под предлогом заботы вселял в Корделию неуверенность, вбивал в голову, что никто не полюбит ее сильнее. Хэнк желал всей душой, чтобы она нуждалась в нем так же сильно, как он в ней. [Только однажды птичке захотелось свободы, выпорхнуть из золотой клетки, чему прощения не было.] С Мисти они проходят новые обследования, процедуры, и хочется выть, как надоело и выматывает это все. Прогресса не наблюдается, а Мисти остается только гладить одеяло Корделии, когда она плачет вечерами. В одну из таких Мисти ложится рядом: — Я бы хотела поменяться с тобой местами. Будь такая возможность, я бы, не задумываясь, согласилась. — Ты несешь какую-то чушь. — Знакомство с тобой того бы стоило. — Замолчи. Ты ничего не понимаешь. — Это ты так думаешь. Я с тобой в этом с самого начала. — Тебя никто не держит, — Корделия обидой захлебывается, а внутри ругает себя за каждое слово в адрес Мисти. Не стоит ее ранить, не надо отталкивать единственного, кто рядом. Корделии в самом деле потерять ее страшно. Голос Мисти — путеводитель в темноте. — Я знаю. Меня не надо держать, чтобы я оставалась. Я не песик на привязи. — Ты все равно рано или поздно уйдешь. — Могу, — соглашается Мисти. — Конечно, могу уйти. От этих слов в душе Корделии рождается такое скверное чувство, что слезы накатывают сильнее. — Замечательно. Можешь не оттягивать и катиться прямо сейчас. — Сейчас не время. Я смогу уйти, когда ты будешь в порядке. — Я не нуждаюсь в твоей жалости. Я и без тебя справлюсь. — Хорошо, — Мисти тяжело поднимается и выходит из палаты. Корделия сжимает наволочку сильно, причем настолько, что ногти врезаются в кожу, оставляя следы. Глупая, глупая, глупая. «Ты никому не будешь нужна». Она хочет вскочить и побежать за Мисти, но знает, что бестолку: не догонит, споткнувшись о первую же скамейку, потерявшись в коридорах и лестницах. Все это время Мисти была глазами, ее рукам можно было довериться и следовать без вопросов. Жалкая, одинокая Корделия, не нужная даже себе. [Но.] — Сможешь отгадать, что там? Надеюсь, что не пазлы, а то такой себе подарок получится, — слышит она голос Мисти. Она присаживается на корточках перед кроватью Корделии, вкладывая в руки ее новый предмет. — Спасибо, — в чувствах обнимает ее Корделия. Так и замирают на пару мгновений — одна обнимает, лежа, а вторая сидит, подогнув ноги. — Открой. Мне самой интересно, что там. — Это… яйцо? — Шоколадное. Там классные игрушки попадаются. Опять же, повторюсь, если моя счастливая рука не выбила тебе в автомате пазлы. В таком случае извини. — Я буду и им рада, — улыбается Корделия, а лицо красное-красное от слез. Она раскрывает фольгу и отдает половину шоколада Мисти. — Что это? — Ди… это самая тупая игрушка, которая только могла попасться. — Это что, опять яйцо? — Ага, это дурацкий брелок в виде киндера. Русская матрешка какая-то. Корделия слабо смеется, чтобы не спугнуть ту особую атмосферу, что сложилась: — Можешь подать мне ключи? Я хочу повесить его. — Серьезно? — Это спрашивает человек с брелком аллигатора в шляпе? — Вопрос снят. Мисти сидит с ней в палате до глубокой ночи, рассказывает о различных выставках, художниках и как однажды надышалась краской, после чего написала свою лучшую картину. — Я поеду домой, тебе нужно отдохнуть. — Куда ты так поздно поедешь? — Корделия на ходу засыпает, двигаясь на край кровати. — Ложись, места на двоих хватит. Там вроде плед где-то валялся. — О, да, — Мисти поднимает его, брошенный с утра Корделией. — Но не хочу тебя теснить. — Просто ляг уже, Мисти смайлик крокодила. Она опускается рядом, накрываясь пледом: — И тебе доброй ночи, Ди. В темноте нет ничего, кроме той, что упрямо ведет вперед. [И, конечно, она сможет уйдет однажды, вытянув Корделию из слепоты, но все в том, что она не захочет.]