Веди меня

Благодаря обследованиям Корделии назначают операцию. Никто не дает гарантий, не обещает показать мир вновь, но она решается [потому что поддерживает Мисти, потому что она будет рядом, когда швы затянутся]. В назначенный день Корделия сильно волнуется и не может заснуть, а наутро Мисти приходит в самую рань и подбадривает. — Я опять даю себе ложные надежды, — признается Корделия. — Представляю, как здорово будет снова видеть, думаю об этом, пичкая себя пустыми надеждами. — Не обязательно пустыми, — Мисти держит ее за руку, сидя возле кровати. — Не отрицаю, что может ничего не выйти, но лучше мыслить позитивно, чем опять сойти на негатив. — В итоге это может расстроить. — Ди, — она прижимает женскую ладонь к щеке, — это сложно, я понимаю, но постарайся воспринимать это как еще один шаг вперед. В любом случае каждая процедура, каждая операция дает свои результаты. Может, не в плане восстановления, но в плане понимания, что нужно делать дальше, чтобы зрение вернулось. — Я понимаю это с одной стороны, а с другой… знаешь, хочется наконец увидеть тебя. Слова эти трогают Мисти: — Обязательно увидишь. Она заботится о Корделии с особым теплом, не даренным никому раньше, ни одному пациенту до нее и — Мисти думается — не проявленным никому после. Она поглаживает ее бедра поверх одеялом и описывает, какая холодная, дождливая погода за окнами. — Я вот и чувствую, — Корделия теперь обращает на нее внимание, слушает и переживает, когда Мисти достает очередной клиент, — волосы все сырые. — Такая погода всю неделю будет. Тоже замочишь. — С тобой и под дождь попасть не страшно. — Ди, ты что, — на эмоциях, сквозь волнение выдает Мисти, — флиртуешь со мной? — Это лекарство уже действует, — в словах Корделии сквозит едва уловимая радость. И то ли правда препараты, а то ли та, у которой кудри под дождем сильнее вьются. — Хорошо, отдыхай. — Не уходи только, ладно? — Конечно. Я посижу рядом. Корделия берет Мисти за руку и прикрывает глаза. Касания никогда не успокаивали ее, но с некоторых пор — и только с Мисти — работают безотказно. Операция проходит успешно, и спустя неделю Корделии разрешают снять повязку. Она хватается за Мисти, как только замечает, что с каждым оборотом бинта становится ярче свет. Он проникает сквозь переплетение нитей, ранит плохо заживающий зрачок. — Мисс Гуд, как Ваше зрение? Расплывчато, еле-еле, когда силуэты, предметы и краски мешаются в одно целое, но Корделия различает хоть что-то. О, неужели получилось вырваться из темноты? Она в происходящее не верит и сильнее сжимает руку. — Ди? И взгляд обращается к ней — той, чей голос был искусственным светом в вечной ночи. Она моргает и пытается прогнать замыленность картинки, но все впустую. — Как ты себя чувствуешь? — Размыто, я словно через очень грязное стекло смотрю. — Нам удалось восстановить зрительный нерв, — вступает врач, — но потребуется дополнительное лечение, чтобы вернуть зрение. В любом случае, оно будет далеко не идеальным, но, — кивает он, не продолжая. Оно и не требуется. Врач оставляет их, и Мисти с интересом начинает вглядываться в лицо Корделии: — Ты увидишь, если я помашу рукой? В ответ — объятия. Крепкие, совсем не свойственные Корделии, и никто не бьет в спину руками, и никто не пинает Мисти, желая вырваться. — Сколько эмоций. Значит, увидишь, да? — с воодушевлением спрашивает она вновь, но вместе всего — поцелуй. Неслучайный, эмоциональный, подаренный в порыве радости. Мисти и в шоке, и целует в ответ, но как только Корделия замечает это, то отстраняется: — Прости. Я просто… поверить не могу, что получилось что-то. — Тебе не за что извиняться, я понимаю. Кто угодно обрадовался бы, — Мисти смеется, с ресниц смахивая слезы. Те, что рвутся от счастья наружу, не слушая разума голос. Мисти не заостряет на этом поцелуе внимания, списав все на порыв эмоций, и продолжает приходить к Корделии. Ее визиты теперь выходят за рамки расписания, графиков процедур, ведь она знает: Корделия ее ждет, и, если честно, Мисти самой хочется видеть ее чаще. Зрение восстанавливается медленно, лишь через пару недель очертания приобретают мало-мальскую четкость, но отличить ни лиц, ни предметов Корделия по-прежнему не может. Она не отчаивается, соблюдает все рекомендации, и все от того, что сильно ощущается забота Мисти. Они много гуляют по осеннему Орлеану, выходят за пределы больничного сада, и Мисти лежит на ее бедрах, когда они сидят на скамейке в парке. — Не понимаю я тебя. Как ты можешь пить такой крепкий кофе? — Ты хоть что-нибудь, кроме какао, заказываешь? — Корделия видит буйство ярких красок, словно пару банок вылили перед ней, но это красиво, но это нравится. — Я плачу за напиток и хочу наслаждаться им, а не кривиться при каждом глотке. — Любовь к кофе со временем приходит. Как и к горькому шоколаду. — Хочешь сказать, я еще не доросла до него? — шутливо возмущается Мисти. Ей нравится находиться в обществе Корделии, просто лежать на ее ногах и говорить о пустом. — В двадцать три разве понять философию кофе… — Позвоню тебе лет через десять, чтобы сказать, что до сих пор не люблю его. — Посмотрим. От Корделии пахнет дорогим парфюмом, кофе и заживляющей мазью, и в комбинации это создает особый аромат, который не свойственен никому, кроме нее, и потому он так нравится Мисти. Через месяц выпадает первый снег, и зрение не подводит: Корделия наблюдает за ним из окна больничной палаты и радуется, словно ребенок, когда видит идущую по дороге Мисти. Маленькими деталями она изучает ее образ каждый день: то разглядит цвет глаз, а то уловит, как она улыбается, черты губ и как поднимаются брови, когда она смеется. Фиона приходит к Корделии лишь пару раз. В моменты, когда мать рядом, она ощущает четко-четко пропасть между ними: вместо поддержки она бросает в лицо ей, мол, говорила и предупреждала, что Хэнк лжив. Разве только это исправит что-то? — Привет, — Корделия оборачивается на голос, а на пороге Мисти, улыбается и светится, будто случилось что особое. — Я принесла тебе кое-что, — она цепляет на стену маленькую открытку. «Выздоравливай, Ди» с аллигатором, нарисованным самой Мисти. Однажды Корделия сказала ей, что не обратила бы внимание на такую мелочь раньше — открытки от родственников и друзей, которые приносят другим пациентам, но с возвращением зрения стала замечать много всего. И Мисти показалось, что это и обрадовало ее, и расстроило одновременно. С тех пор она приносит ей маленькие открыточки каждую неделю. — И не жалко тебе времени? — Корделия проводит рукой по рисунку. — И так вся в работе, а еще мне что-то делаешь. — Совсем не жалко, — жмет плечами Мисти с детской, наивной улыбкой, словно дарит открытку первой, совсем не взрослой любви. Той, что только учит любить. — Спасибо. Я это очень ценю. — Рада, что тебе нравится. — Ты хорошо выглядишь сегодня. Мисти поправляет свитер, нервно поглядывая: — Правда? — Я, если честно, слабо вообще понимаю, что на тебе надето, но отдаленно — очень, — в ответ — улыбка Корделии, что сражает наповал. Когда Мисти только училась рисовать, ее безмерно вдохновляли кареглазые модели. Глаза, темные, выразительные, обрамленные пышными ресницами, она рисовала в каждом портрете. Будь теперь ее воля — стерла бы все подчистую, оставляя серую радужку. — Сочту за комплимент. — Это он и был. — Прекрасно. Ди, я спросить хотела, — смущенно чешет она затылок, — не хочешь провести выходные со мной? Тебе, возможно, не очень-то весело оставаться здесь, когда все отдыхают. Я посоветовалась с врачом, он дал добро. — Мисти, я… не хочу теснить тебя. Не думаю, что это хорошая идея. — Делия, — она берет ее руки в свои, а они такие теплые, такие спокойные, — прекрати думать, что ты мне в тягость. — Ты очень добра ко мне, Мисти, и я тебе безмерно благодарна, но правда, не стоит. Проведи лучше время с друзьями. С ними сможешь расслабиться. — Как и с тобой. Перестань принижать свое значение. — Я не намерено, просто… — Корделия молчит, не продолжая. Потому что не знает как сказать, что после Хэнка ей сложно поверить, что она может быть дорога кому-то искренне, без фальши и ощущения, что ее силком удерживают рядом. — Брось, Ди. Какой смысл запираться в четырех стенах, раз такое случилось? Хэнк загнал птичку обратно в клетку, Хэнк подорвал желание свободы. Только Мисти — глупая, возможно, и, возможно, слишком добрая — открывает рукой с карандашом клетку. Она свободы птичке желает, а та лететь уже не хочет: уж больно нравятся голубые глаза наивной девочки. — Вероятно, никакого. — Значит, договорились? Корделия привязаться к ней боится, не понимая, что уже. Она робко кивает: — Договорились, — на выдохе. Пятничным вечером Мисти забирает ее из больницы и везет к себе — в маленькую, тесную квартирку с пятном синей краски на полу. Они готовят вместе ужин: Корделия — наощупь, а Мисти — с молитвой «не поджечь бы дом». В гостиной, которая и кухня, и прихожая, и мастерская, ближе к ночи они слушают музыку и засыпают на диване. — Я постелю себе на полу, — когда Корделия, приготовившись ко сну, залезает под одеяло, соображает Мисти. Слабо зрячая, отвыкшая, что эмоции другие видят, Корделия заметно никнет: — Зачем? Простудишься еще. Ты ведь говорила, что я не буду тебя теснить. — Ты и не теснишь. — Тогда почему в своем доме ты будешь спать на полу? — Ди, я хочу, чтобы тебе было комфортно, а я во сне больно пинаюсь. — Видимо, пришла моя очередь получить от тебя пару синяков, — улыбается Корделия, и в улыбке этой столько искренности, тепла, что устоять сил не хватает. Мисти сдается и залезает под одеяло. — Поболтаем? Я люблю говорить на ночь. Только если ты не сильно устала. — Не устала. О чем? — О чем угодно. — Хорошо, — Корделия с мыслями собирается, чтобы задать вопрос. К месту он, не к месту — ей хочется спросить. — Ты знаешь про прошлое с Хэнком, а я про твою личную жизнь — ничего. Расскажешь? — Тут и рассказывать нечего. Я художница-волонтер. Откуда у меня личная жизнь? — Мисти закрывает глаза рукой. — Странно. — Почему? — Мне казалось, что людей, как ты, быстро расхватывают. Вы творческие, интересные, заботливые. — Зеркальная ситуация, Ди. И тем не менее, как видишь, система дает сбои. — Видимо… а какие люди тебе нравятся? — Добрые. Корделия ждет продолжения, но его нет. Она поворачивается к Мисти, поднимая бровь: — И все? — А разве этого мало? — Действительно, — Корделия разворачивается обратно, понимая, что не может вывести Мисти на нужный ей разговор. Она сдается. — Я хочу поговорить о том поцелуе после операции. — Не беспокойся. Я понимаю, что он был на эмоциях. Корделия в потолок смотрит и выдает, что хотелось сказать: — В тот день я, и правда, поцеловала тебя в порыве радости, но... потом мне хотелось целовать тебя постоянно. Мисти резко оборачивается, и вся сонливость куда-то исчезает. Корделия впервые, пожалуй, рада, что не может видеть ее эмоций. — Как ты можешь хотеть этого, если никогда меня не видела? — вопрос звучит дико нетактично и прямо, но в голове Мисти уложиться не может, что она нравится Корделии. — Мне и не нужно видеть, чтобы чувствовать. Корделия взглянуть на нее боится, да и что в том толк — все равно ничего не увидит. Молчание окутывает комнату, слышен только ветер, что бьет в окна, и как вода играет в батареях. Корделия ругает себя за чрезмерную искренность и, только когда чувствует девичью руку на своей талии, перестает. Губы Мисти касаются ее поцелуем. Он осторожный, нетребовательный, словно дающий шанс остановиться, если не понравится. Только Корделия и думать об этом не хочет, отвечая взаимностью, обнимая Мисти и ощущая тепло ее тела. Вызывает эмоций шторм каждое касание — от случайного ногой до абсолютно намеренного, когда рука ведет по талии, к бедру и обратно [потому что боится спугнуть, боится, что Корделия передумает]. Но в голове ее по-прежнему нет ничего подобного. Чувствовать — достаточно, все остальное — мимо.