Веди меня

Мисти спит долго, крепко: ее не поднять ни опрокинутым будильником, ни поцелуями, которые неслучайно, совершенно намеренно, но с детской осторожностью Корделия оставляет на ее плечах. За окнами падают желтые листья, тонут в масляных лужах и прилипают к ботинкам. С самого утра стоит плотный туман, и не сразу Корделия понимает, что это он: первые минуты отчаянно жмурит глаза и плакать готова, что вновь все становится хуже. Мисти рядом как способ успокоиться: прижаться к ней сильнее-сильнее, закрыть глаза и досчитать до ста, чтобы не потеряться в догадках и страхах. За стенкой ругаются соседи, бьют пару чашек и одни отношения, сверху словно безумный Шляпник затеял чаепитие с парой сотен персон, и лишь внизу — молчание. Словно одни скандалят, другой — безумен, а третий умер в пятницу, и об этом никто не знает. Корделия думает, какого черта такие мысли лезут ей в голову, а руки крепче прижимают к себе Мисти, поцелуи касаются спины, плеч — они мимолетные, в лямку майки, лопатки. К Хэнку она прижималась так же — сворачивалась котенком и пыталась ощутить себя защищенной, а на самом деле хотелось прикрыть чем-нибудь спину. Все глупость, вздор, утренний бред — думает Ди, пытаясь втолкнуть себя в сон обратно, словно оно — как спустить кого-то с лестницы, закрыв двери в подвал. — Все хорошо? — сонливо, не открывая глаз, спрашивает Мисти. Она накрывает руку Корделии своей, ощущая, как сильно та вцепилась в нее. — Доброе утро. — Перенесем утро на полчасика? Я поваляюсь немного, а потом завтракаем. — Конечно, — Корделия прижимается всем телом к Мисти. — Хочешь, я приготовлю тебе что-нибудь? Пора бы начать что-то делать без твоей помощи. — Можешь просто залить хлопья молоком, а пока полежи со мной. — Хорошо. А почему ты мне не рассказывала, что у тебя есть кот? — Ди… какой кот? — нехотя разлепляет глаза Мисти. — Возле шкафа. Мисти с улыбкой возвращается в полусон: — Это мольберт. В голове Корделии просто невидимая галочка ставится — опозориться перед девушкой, которая нравится. Она, конечно, помнит, сколько неловких моментов было между ними раньше: когда Корделия роняла подвесные полки с шампунями в душе и обнаженная, разбитая срывалась из-за пары разбитых флаконов, а Мисти сидела на полу за шторкой и убеждала, что нет ничего страшного в том; когда она смахивала случайно со стола кружки, когда теряла ботинки, закинутые под кровать. Но в то время чувств, что связывают ее теперь прочно с Мисти, не существовало. И неудачи воспринимались как свои поражения, причиняющие боль только ей и никому больше, а теперь хочется быть лучше в глазах Мисти. [Достойной ее доброго сердца.] Провалившись до полудня, позавтракав кое-как, они отправляются на прогулку. В Мисти есть та легкость, которой никак не хватает Корделии: она может съесть с утра пару тостов, закинуть портфель и выйти до вечера прогуляться или сесть в поезд и уехать в другой город, просто чтобы найти вдохновение. Жизнь Корделии же всегда была распланирована в мелочах, причем скрупулезно: начиная с того, что нужно сделать в течение недели, и заканчивая графиком секса с бывшим мужем. Все было рассчитано, все имело структуру, четкость, но в один момент все развалилось, выбросив из планов самое главное — саму Корделию. Во время прогулки они говорят обо всем, что взбредет в голову: одна рассказывает об академии, где работает, про учениц и учителей, а вторая — что однажды потерялась в Икее и пришлось там ночевать. Они проходят мимо детской площадки, когда Мисти задает этот ненужный, болезненный вопрос: — Ты любишь детей? Корделия кутается в шарф сильнее: — Люблю. — Я тоже. Мечтаю, чтобы у меня их была целая армия, — смеется девушка, нисколько не преувеличивая. — Я бы и одному была рада, — Корделия заметно тускнеет, и не во взгляде, а в мимике, опущенных бровях и поджатых губах Мисти читает мимолетную грусть. — Мы с Хэнком хотели стать родителями. Или, может, я хотела, сейчас уже точно не скажешь. Но не сложилось. — Ты можешь не отвечать, но почему? Корделия улыбается ей мягко: — Я не боюсь рассказывать тебе о тяжелом. Все дело в моем здоровье. Не получалось. Никак. Мы многое перепробовали. — Но ведь не все, правильно? — Что теперь об этом думать? — Корделия на секунду буквально видит Мисти четче, чем всегда, запоминает быстро все, что удалось ухватить. — Время ушло. — С чего это? Время есть, полно. И возраст у тебя вполне подходящий. — Я была в браке, когда мечтала об этом, а теперь с трудом и о себе-то забочусь. Куда мне матерью быть? — Ты правда позволишь ему ломать тебе жизнь? Зачем ты сама лишь себя того, о чем мечтаешь? — Шансы малы. И окончательно прозреть, и детей завести. — Но они есть. Мы в двадцать первом веке живем. Столько возможностей! Ты слишко пессимистична, Корделия. И много жалеешь себя, это неправильно. Я, — она поднимает руку, за которую держится Корделия, но не отпускает ее, — здесь, чтобы жалеть тебя и заботиться, потому что в этом нет ничего плохого. Но жалость к себе — дело другое. Она мешает двигаться вперед, она очень тормозит. Не будь сама себе преградой. — Какую философскую книжку ты читала перед этим? — Я серьезно. Не переводи такие темы в шутку. — Я не люблю, когда мне читают нравоучения, Мисти. — Это не нравоучения. Мне больно смотреть, как ты себя зарываешь и лишаешь всего. — Ты преувеличиваешь. И вообще, к чему ругаться из-за такой темы? Да, я люблю детей. Да, хотела их. Да, не получилось. Нет никакого смысла обсуждать то, что в было в прошлом. — Речь не только о детях, а вообще. — Я не хочу ругаться с тобой, дорогая, — Корделия — тончайший психолог — переходит к запрещенным приемам. — Твою позицию я услышала, не будем развивать эту тему дальше, хорошо? — Ты постоянно уходишь от разговоров. Или начинаешь плакать, — Мисти отпускает женскую руку. Корделии кажется, будто она уйдет сейчас, но в ответ получает лишь теплые перчатки. Мисти отдает свои и вновь сжимает ее ладонь. — Я не глупая. Я знаю, что это непросто, но мне не хочется, чтобы ты из-за этого плелась по жизни и просто ждала, когда она закончится. Думаю, ты сейчас очень жалеешь, что упускала столько возможностей, когда твое зрение было идеальным. — К чему это? — К тому, что ты стала ценить это, когда потеряла. Сейчас с тобой происходит не самое худшее, что может случиться. Ты по-прежнему имеешь руки, ноги, здоровье, а для остального — есть я, так почему бы не наслаждаться этим временем? — Ты ведь не будешь со мной рядом вечно. — Постепенно ты научишься справляться без меня. Я не могу пообещать тебе вечность, но сейчас — я с тобой. Перестать жалеть прошлое — на это будет старость, и не бойся будущего. Живи здесь, моментом. — Нет, правда, Мисти, что за книга была? — Это все звучит так по-книжному, потому что я давно хотела с тобой поговорить. — То есть все это время ты молчала? — Я говорила, Ди. Много раз. Просто ты редко слушаешь кого-то, кроме себя. — И почему же ты продолжаешь пытаться объяснить мне это, если знаешь, что я даже не услышу? — хмыкает Корделия, чувствуя обиду. Она отворачивается от девушки, пытаясь разглядеть осень. — Потому что это упрямство не все, что в тебе есть. Из-за другого меня к тебе тянет. Корделия смягчает поджатые губы, поднимает брови: — Например? — Серьезно? — возмущенно оборачивается Мисти. Она не понимает, вправду ли Корделия вновь пытается перевести разговор, но затем замечает, что это ей необходимо. [Просто понять, что она не так плоха, как думает о себе]. — Ты настоящая. И проявляешь эмоции в том виде, в каком они есть. — Тебе ведь это не нравится. — Это не одно и то же. Искренность эмоций — от внутренних ощущений, а некоторые из них у тебя просто… неверные. Тебя любят, Корделия, теперь твоя очередь себя полюбить. И эти ощущения пройдут. — Мне нравится твоя доброта, Мисти, — поцелуем Корделия касается девичьих губ, затем еще раз и третий — финальный, потому что захотелось. — Я считаю, ты правильно говоришь, но мне нужно время. Конечно, она знает, что Мисти права безгранично. В Корделии по-правде живет совсем нешуточный страх, что однажды между сотой и сто первой истерикой, пока она будет разбивать посуду и жалеть себя, Мисти уйдет [закроет дверь навсегда и сделает это незаметно: сначала не будет звонить, потом — отвечать, а после забудет, что Корделия сокращается до милого Ди]. — Время уходит, пока ты думаешь. Не жди подходящего момента. Любой момент — подходящий. — Ты невозможный философ, Мисти. — Я художник. Мы по-другому все чувствуем. Наверное, — жмет она плечами, обнимая Корделию, пока валит осенний снег. Он застревает в волосах, на ресницах, залезает в карманы пальто. — По-другому. Точно. Мисти догадывается, что давит на Корделию временами, вынуждает ее менять ощущения, взгляды, и понимает, увы, что порой она лжет: растягивает на лице улыбку, чтобы Мисти прекратила. Конечно, ей бесконечно стыдно перед Корделией позже, но в момент, когда они ссорятся, Мисти желает ей лучшего. Ничего большего, чем счастье Корделии, она не желает. В конце дня, нагулявшись до боли в ногах, они возвращаются домой. Первым делом Мисти делает им апельсиновый чай, втискивается в объятиях Корделии и слушает музыку. Старый приемник ловит только одну волну и периодически жует кассеты, но Мисти нравится атмосфера, которую он создает. — Ты делаешь очень вкусный чай. — Да, он по особому рецепту. Хочешь, расскажу? — Поделишься со мной? — воодушевленно улыбается Корделия. — Конечно. Пункт первый — брось пакетик Липтона в чашку. Пункт второй — пей. Корделия, что приготовилась слушать тайные рецепты, смеется: — Кратко, просто, лаконично. Мне нравится. — В моем стиле. Как твое зрение, кстати? — Разглядеть все твои кольца еще не могу, но гораздо лучше. Вижу, например, фенечки на руках. — Ого, это же здорово! — Да. Надеюсь, скоро и тебя разглядеть смогу, — тонкая женская рука касается щеки Мисти, ведет к подбородку и поглаживает большим пальцем. — Обязательно. Они слушают Флитвуд Мак, смеются и делают еще чаю, а Мисти искренне верит, что на том мольберте, который Корделия заметила утром, она однажды разглядит собственный портрет в лилиях.