you be good

Там и здесь любовь ненависть я, Есть ты, Есть ещё головы, Но нам всё равно. Lurmish — «Супрахиро»

В глаза солнце светило просто отвратительно. Прогнозы о том, что светило в какой-то момент превратится в черную дыру, уже не казались такими пугающими. Накахара с горестным мычанием перевернулся на другой бок и натянул одеяло по самый лоб: голова трещала так, что хотелось убиться. Одеяло резко сдернули, и Чуя смачно выругался: по рукам и ногам прошелся квартирный холодок. Еле разлепив глаза, Накахара поймал прибитый взгляд Акутагавы с не менее прибитым видом. На голове у него было то еще кукушкино гнездо. Чуя бы рассмеялся в голос, если бы не дерущий горло сушняк и пульсирующая боль в висках и затылке. Колесики в голове крутились очень медленно. Накахара вопросительно просипел: — Доброе утро? — Хуедоброе, алкашня. Чуя с неудовольствием опустил ступни на холодный пол, послышался характерный звяк: упала и покатилась бутылка из-под вина. Рядом стояли еще две, кажется, совершенно пустые и банок пять из-под пива. Помимо бедлама из стеклотары лежали пачки из-под чипсов, почти пустая — парламента и тарелка с малопонятным содержимым. Возможно, это были снеки. Спустя полминуты созерцания красноречивого бедлама Накахару осенило: после бара они конкретно наебенились. Он издал глубокомысленное «Ааааа…» и сделал попытку встать. Одеваться не пришлось, так как вчерашний свитер и джинсы были на нем. Вопрос вызывал только куда-то просранный правый носок. Акутагава молча выдал ему из своей тумбочки чистые и хмуро направился на кухню. Видимо башка трещала по швам у них обоих. Накахара взял в коридоре моток мусорных пакетов и отправился обратно: собирать последствия вчерашнего безобразия. Оставив мешок с мусором в коридоре и поставив ноут на зарядку, с гордостью отправился на кухню на запах омлета. Благодарно посмотрев Акутагаву, поставившего перед ним стакан воды и таблетку аспирина, Чуя рухнул на стул, последний жалобно заскрипел. На часах значилось 10:47. — Я так понимаю, на иллюстрацию мы еще успеваем. — Хорошо понимаешь. Через полчаса они уже выходили из квартиры: от Рюноске до института было около пятнадцати минут пешком. Весь день Накахара благополучно продрых. Изредка слышалось сопение по соседству: видимо, Рюноске следовал его примеру. А остаток рабочей недели пролетел, причем благополучно — на правки: представляя щедрую надбавку хотелось работать кропотливо и думать над каждой деталью. Чуя давно не чувствовал за собой такого энтузиазма, но ему определенно нравилось. Куникида казался человеком, которому был свойственен хороший вкус и взгляд. А образ Дазая так не всплывал в сознании, Чуя помнил, что они протрещали с Акутагавой и перемыли все косточки, но требовалось время, чтобы все это переварить и осмыслить, а его катастрофически не находилось. До определенного момента. Утро пятницы Чуя встретил с однозначным стояком. Желание зарыться головой в одеяло как страус — в песок в какой-то степени перебило возбуждение. Накрывал смутно объяснимый стыд и смущение, а еще жгучая злость на себя и дикая обида на свой собственный рассудок. Осаму Дазай из сна был таким же самоуверенным чмом как и в жизни, но целовался с горячим остервенением, прижимал то ли к столу, то ли к стене, сжимал его, Чую, всего в теплых руках так, что это перекрывало все минусы его характера. Под холодным душем Накахара хотел вскрыть себе вены, утешало только то, что в пятницу по расписанию смена Атсуши. После такого живописного сновидения он не готов был видеть «самодовольное ебало» еще минимум месяц. На джаз концерт по приглашению Куникиды они рванули совместно с Акутагавой и Гин сразу после пар, которые еле высидели: поставили две пары философии по каким-то необъяснимым студентам причинам. Группа почти взбунтовалась, но откосили от трех часов непередаваемого уныния только пара-тройка человек. В какой-то момент Чуя горько пожалел, что их компания упустила момент, когда можно было слинять без вреда для совести. Едва забежав в бар-кафе, Накахара рванул к Куникиде: управились они за полчаса. Его все никак не устраивал один переход линии в логотипе, но Чуя готов был помучиться еще, покуда ему обещали надбавку. Народу было в умеренном количестве: «Фукузава» не был таким уж популярным местом, основную часть клиентуры перетягивали два бара на соседней улице. Джуничиро носился, переставляя столы и решая проблемы с оборудованием; Накаджима был на разливе. В воздухе помимо корицы витал запах вишневой «сакуры», любимого пива Рюноске. Накахара и Гин взяли чисто за компанию: сладко-кислый вкус оседал на языке и снова хотелось курить. — У нас зачетная неделя — следующая? — Ты можешь хотя бы в вечер пятницы об этом не думать? — А у тебя все готово? — Нет, но может хотя бы в «Фукузаве» не будем обсуждать универ? Кстати, — Чуя развернулся лицом к Гин, — Какие планы после окончания? — Ну, — девушка смущенно накрутила прядь на палец. «Чертовски красивая» — успел подумать Чуя. — Мне бы до четвертого курса дожить для начала. А там посмотрим. В идеале хочу курировать выставки. — глаза в красивой обводке воодушевленно блеснули. — И творческие симпозиумы. Не только в Японии, в Европе еще, например. Чуя не мог не присвистнуть. По сравнению с его «не-знаю-что-не-знаю-куда» ответ Гин вызывал внутреннее восхищение. — Да, Гин крайне целеустремленная. — Акутагава особенно тепло хмыкнул и попросил Атсуши наполнить стакан второй раз. — А мне вина. Которое обычно. Нету? Тогда сакэ. Спасибо. — К слову, — Гин отчего-то смутилась, — Я видела твои работы, Рюноске мне показывал. Я ближе к весне хотела организовать еще одно выставочное пространство, пока ищу помещение. Мне кажется, ты бы вписался в наш стиль. В общем, была бы рада курировать твои работы. — Черт, — Накахара уставился на лакированную поверхность стола. Внезапное предложение немного смущало, — Я с радостью. Просто это было неожиданно… Внезапно кто-то тронул его за плечо, настойчиво требуя к себе внимания. Накахара развернулся и встретился взглядом с горящими темными глазами. Под ребрами легкие тревожно пропустили функцию «вдох-выдох». Всего на секунду. Всего секунда, чтобы как-то собраться с мыслями, которые осколками звенели в голове. — Чуя, — Дазай лукаво улыбнулся, — Пришел наслаждаться джазом? — А сегодня разве твоя смена? — Накахара рефлекторно врубил режим «вам-здесь-не-рады», и, кажется, где-то сзади сипло вздохнул Акутагава. — У баристы — нет, но, — Осаму покрепче перехватил чехол с гитарой, который только сейчас заметил Накахара, — У гитариста внеплановая смена, как видишь. И да, джаз отменяется, но мне было бы приятно, если бы ты послушал. Еще увидимся. Он резво поцеловал вспыхнувшего Чую в ухо и испарился. — Вау, это твой парень? — Гин с восторженным удивлением смотрела, как стремительно краснеет и опрокидывает в себя сакэ до дна Накахара. — Нет! Ни разу нет. Рюноске! Акутагава, собака, начал истерично ржать, что Чую нисколько не приободряло. Вскоре Дазай правда вышел на сцену, притащил табуретку, настроил по себе микрофон и, проверяя, прошелся по струнам. Посетители в удивлении смотрели на него, и Накахара поддался всеобщему настрою, следя за Осаму. — Дазай Осаму, бариста и бармен, очень приятно, — по залу пробежались редкие смешки, — Возможно, как вы уже догадываетесь, джаз-бенд отменяется в виду некоторых обстоятельств: группа не смогла приехать по личным причинам. Поэтому передаю извинения от нашего кафе-бара и от ребят тоже. В качестве извинения от коллектива «Фукузавы» с удовольствием проведу акустический вечер, если войду во вкус — сыграю что-нибудь по вашему желанию. Сначала Дазай разогревался, и короткая мелодия-ноунейм промелькнула чисто в инструментальном варианте. Публика быстро полюбила Дазая: ему аплодировали, улыбались, что-то кричали и салютовали стаканами. На сцене Осаму смотрелся как нельзя органично. Сам ввел вокал только на третьей песне: это было что-то из cigarettes after sex, Чуя не мог точно вспомнить, но замер, как и весь зал, следя за каждым движением Дазая. Его голос — не низкий, не высокий, с прокуренной хрипотцой и правильно поставленный с хорошим произношением — заставлял внимать каждому слову и вдоху. Хотелось слушать до одурения, хотелось смотреть, хотелось впитать все в себя без остатка: его голос, его аккорды, запомнить каждое движение кадыка и пальцев, его фигуру, тень от челки, полуприкрытые темные глаза. Мысль о том, что он, Накахара, видит его таким первый и последний раз, неприятно тревожила, и до боли в голове хотелось все запечатлеть в памяти. Дальше было все вперемешку: знаменитая «californication» *, кажется, что-то из Radiohead и Cranberries — Чуя толком не запомнил. Когда Осаму ловил его пристальные взгляды, Накахаре было слишком наплевать, чтобы отворачиваться. По чьей-то просьбе Дазай начал наигрывать аккорды: кажется, его лимит времени истекал и это была последняя песня. Смутно знакомый мотив заставил Накахару нахмуриться. Чуть позже он признал в нем The Killers. Дазай приоткрыл губы в первом куплете и устремил не читаемый взгляд на Чую. — Coming out of my cage And I've been doing just fine Gotta gotta be down Because I want it all It started out with a kiss How did it end up like this? It was only a kiss, it was only a kiss. Потрескавшиеся губы, потемневший взгляд, капля пота на виске и напряженные пальцы. Накахара не отводил взгляда, и в ответ ему послали усмешку: — And it's all in my head But she's touching his chest now He takes off her dress now Let me go And I just can't look, it's killing me And taking control… С надрывом допевал строки и брал аккорды в паузе перед припевом. Чуя, видимо, опять забыл дышать, потому что кислорода было катастрофически мало. — Jealousy, turning saints into the sea Swimming through sick lullabies Choking on your alibis But it's just the price I pay Destiny is calling me Open up my eager eyes. Он ловит его судорожный вдох. Ненормальное ощущение, будто у них одни легкие на двоих, сводит с ума. — 'Cause I'm Mr. Brightside. Остаток песни проглотила публика и Накахара начал приходить в себя, восстанавливаясь из осколков, на которые его только что разбил Дазай. Осаму стандартно поблагодарил всех за присутствие, и когда публика частично начала расходиться, к нему выбежал Джуничиро: видимо, помогать сворачивать оборудование. Чуя все еще смотрел, но скорее уже на автомате, как Дазай убирает гитару обратно в чехол, перебрасывается с Танизаки фразами. Мысли роились в голове и лениво множились одна за другой: то, что Дазай где-то обучался музыке, не было даже под вопросом. Накахаре казалось, невозможно научиться такому без хорошей программы подготовки и преподавателей. Его взгляд на публику, его уверенные движения рук и пальцев, его голос — все было настолько выверенным; Дазай чувствовал себя на своем месте, и каждый слушатель тянулся к нему. В ответ Осаму ловил восторженные взгляды с непонятной лаской и уверенностью, четко понимая, что любовь публики совершенно точно адресована ему одному. На последней песне у Чуи что-то судорожно надорвалось под рёбрами и до сих пор не могло восстановить свой привычный темп. Сердце заходилось в необъяснимом мандраже и эмоциональном возбуждении. Он задумчиво проводил Рюноске и Гин: ему самому хотелось еще немного побыть в «Фукузаве» и пропустить стакан сакэ. Для ухода домой, казалось, время слишком ранее. В какой-то момент к нему подсели: его опять окутал запах кофе и табака. Накахара перевел мутный взгляд на Осаму. — Ты репетировал? — Не было времени. Куникида набрал мне три часа назад, чтобы я бросал все свои дела и спасал репутацию нашего коллектива, представь себе. — на последних словах он рассмеялся. — Спасение репутации можно считать вполне успешной. — Стоит ли мне это воспринимать как комплимент? — Вполне. Ты учился где-то? — У друга. Он давал мне частные уроки за символическую плату. Но диплома нету. Могу взять его расписку, конечно, но нет. — Не общаетесь? — неосознанно Чуя соскочил на личную тему. — Сейчас — неа. — Дазай мало изменился в лице, но Накахара заметил, что спокойствие в какой-то момент стало достаточно мнимое. Кажется, он свернул не туда. — Пойдем покурим? — Осаму снова утянул его во внутренний двор. Уже стемнело, сомнительное освещение создавала только светящаяся красная вывеска «вход». Два стула одиноко стояли на том же самом месте и Накахара не отказал себе в удовольствии плюхнуться на один из них. — Там клопы. — Что? — Шучу. — Дазай усмехнулся злому как черт Чуе и сам плюхнулся на соседний, немного неловко: — Ты смешной, когда бесишься. — Да иди ты. Осаму с читаемым удовольствием затянулся; а Накахара хлопал себя по карманам в поисках зажигалки, полез в задние карманы, но и там пропажа не нашлась. Он раздраженно посмотрел на млеющего Дазая и требовательно вскинул руку: — Дай зажигалку. — Мне лень. Давай так. Дазай с сигаретой во рту, придерживая пальцами, наклонился вплотную. Чуя сообразил и немного скованно потянулся навстречу. Их разделяли совсем жалкие сантиметры. Накахара видел еле подрагивающие ресницы и потрескавшиеся губы напротив. Еще немного — и мог почувствовать тепло его кожи. Свет от красной вывески в полумраке глухо падал на скулы и худые длинные пальцы. Смущение и нервозность ушли, оставив на первый план эмоциональное возбуждение, отдающее легким покалыванием в кончиках пальцев. Чуя хотел бы свалить это на три стакана выпитого недавно сакэ, но соврал бы самому себе. Осаму выдохнул дым в сторону и еще одну долгую секунду сверлил чужое лицо своими темными глазами. Несмотря на свежий воздух, Чуя чувствовал, как расходились и дребезжали духота и жар в зрачках напротив, как что-то хотело сорваться с сухих губ: то ли слово, то ли действие. Мучительное, болезненное чувство ожидания накрыло с головой и мешало дышать, наполняя собой легкие до краев и обдавая все тело жаром. Он прочитал в глубине взгляда емкое «к черту». Почти бесшумно Дазай положил ему на шею ладонь. Накахара почувствовал, как он большим пальцем прошелся по коже чуть выше кромки чокера, ласково огладил металлическую пряжку и, подцепив край снизу, потянул на себя. Чуя выронил сигарету из дрогнувших пальцев, та тихо стукнулась об асфальт, а дальше Накахара не слышал ничего. К нему горячо прижались с глубоким вдохом, прошлись влажным языком по нижней губе, слизывая вкус сакэ, укусили так, что стало почти больно. Чуя охнул от неожиданности, и его вздох мгновенно утонул в чужих губах. Они были горячие, жесткие, сухие и потрескавшиеся, целоваться было колюче, а на языке сразу осел кисло-горький вкус табака и немного — текилы с лимоном. Горячий язык толкнулся в рот; теплые пальцы жадно прошлись по шее и огладили скулу, цепляясь за рыжие пряди; Чуя не успевал следить и фокусироваться, почти терялся в пространстве из теплых пальцев, губ и вздохов, которым был Осаму, но ему было безумно хорошо, хорошо до плохого жара в висках. Дазай мокро, с характерным звуком, соскользнул с губ к щеке и уткнулся носом в шею, чуть ниже чокера, глубоко вдыхая. Чуя чувствовал звонкую опустошенность и переполненность одновременно: мысли сталкивались, бились друг о друга в дребезги, правда, это происходило на фоне, будто не сейчас и будто не с ним. Будто не они с Дазаем оба немного опьянены сакэ, текилой и друг другом, будто не они вдвоем сходили с ума от удушающего эмоционального возбуждения минуту назад. Будто все в порядке. Но Накахара понял, как он задолбался ломать чертову комедию. Единственно верной мыслью сейчас казалось уткнуться лбом в чужое плечо и совсем немного прикрыть уставшие глаза. И Чуя был не против.