He is the oportunity

Маркус протянул ладонь к запястью Норт и посмотрел на неё, ища немого разрешения коснуться. Она выглядела смущённой, но лишь протянула ему руку. Белые пальцы сомкнулись вокруг тонкого запястья, и Маркус увидел пьяные мужские глаза в лучах неоновых надписей клуба «Эдем». Он почувствовал то, что чувствовала Норт: страх, жгучую ненависть, полностью поглотившую разум, и замирающую пульсацию артерий на человеческой шее. Но вдруг череда картин прошлого прервалась, и перед Маркусом появился образ… его самого. Ярость скрылась с авансцены эмоций на задний план, её сменила неловкая, но чистая нежность и отчаянная, безнадежная жажда получить взамен хоть что-то, похожее на эти чувства. Маркус отпустил чужое запястье. — Я видела дом и полицейских. Они бросили тебя, будто мёртвого, — с искренним сопереживанием произнесла Норт. — Я тоже видел. Клуб «Эдем»… А ещё я видел… и чувствовал…

НОРТ ▲ любит

Норт нахмурилась и потёрла пальцами переносицу, осознавая, что именно видел Маркус. Но это не взволновало её. Она не наполнилась надеждой и не спешила отвечать. — Ты влюблена, Норт, — пытался спросить, но просто констатировал Маркус, испытывавший к ней привязанность совершенно иного рода и сейчас меньше всего желавший обидеть своего верного соратника. Она не ответила — лишь отвела взгляд и неосознанно выпрямила спину. — Почему ты не спрашиваешь, что чувствую я? — мягко поинтересовался андроид. Норт бросила на него непонимающий взгляд. — Нет нужды. Или ты не хотел показывать мне так много? — она ощутила укол обиды, — Наверное, во мне слишком много ненависти для того, чтобы быть любимой.

НОРТ ▼

Она развернулась и зашагала прочь. — Норт! — окликнул Маркус. — Это неправда. Ты как никто иной заслуживаешь любви и счастья. Она печально улыбнулась: — Ты тоже. Помни, что ты теперь больше, чем просто живой — ты отвечаешь за наш народ. — и ушла. Маркус закрыл лицо руками и сделал что-то похожее на тяжёлый вздох. Новый вес отяготил прежний груз вины на его душе. Он причинял боль тем, кого любил, и кто любил его. Маркус вернулся на «Иерихон». Сквозь свои мысли он слышал тяжёлые шаги собственных ног. Но вдруг к этому звуку добавилось звучание ещё чьих-то шагов. Из темноты медленно, слегка пошатываясь, вышла фигура раненного андроида. У Маркуса замерло сердце, когда он узнал в ней образ из своих мыслей, не уходивших ни на минуту с мгновения прыжка с крыши башни Стрэтфорд. Это был живой Саймон. С мигающей, напоминая об опасности, раной на ноге, с зияющей дырой в груди и измученным взглядом, но живой. Боже, как он выбрался? Сколько страха ему пришлось пережить? Как же Маркусу хотелось просто упасть перед ним и умолять о прощении. Он хотел заплакать, потому что в глубине души уже ненавидел себя за его смерть, но вот он здесь, живой. И Маркус вдруг чувствует, как оживают и частички него самого, не пережившие гибели Саймона. Он смотрит в его глаза и чувствует себя совсем паршиво, не видя в них укора или злости. Лишь немое прощение и тихую радость от своего возвращения домой, на «Иерихон». Маркус быстро сокращает расстояние и заключает Саймона в объятия. «Спасибо, спасибо…» — шепчет Маркус, благодаря то ли вселенную, то ли самого Саймона за то, что он жив. Он совсем немного отстраняется и осторожно берёт лицо Саймона в ладони, пытаясь лучше понять, о чём он сейчас думает. Из голубых глаз текут дорожки слёз, но понять, что стало их причиной, вдруг не представляется возможным. — Больше не оставляй меня, Маркус, — просит Саймон, не давая показаться всем своим эмоциям. Зная, что просьба будет выполнена. — Никогда. Никогда, чёрт возьми!