Сердцевина Бесконечности

Катерину разбудил не звук, а отсутствие звука. Она резко села на кровати, хватая ртом воздух, и несколько секунд не могла понять, где находится. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были липкими от пота, а перед глазами всё ещё стояло лицо — размытое, без возраста, с красными глазами, которые смотрели на неё без ненависти, без любви, без чего-либо вообще, кроме холодного, бесконечного любопытства. Сон ускользал, таял, как дым над ладаном, оставляя после себя только липкое чувство тревоги и странную уверенность в том, что во сне она была не одна — кто-то стоял рядом, дышал в затылок, но она боялась обернуться. Подводный свет за окном изменился — стал светлее, зеленее, и сквозь толщу воды пробивались первые утренние лучи, преломляясь в сотню призрачных радуг, которые плясали на каменном полу. Катерина перевела взгляд на кровать Анастасии — та была пуста, одеяло небрежно сброшено, подушка вмятина, и на тумбочке стояла наполовину выпитая чашка чая, из которой всё ещё поднимался слабый пар. Значит, русская девушка ушла недавно — возможно, всего несколько минут назад — и уже успела где-то раздобыть горячий напиток, что говорило либо о поразительной сообразительности, либо о том, что Анастасия давно освоилась в Хогвартсе и знала все тайные ходы к кухне, о которых первокурсники (и даже семикурсники вроде Катерины) могли только мечтать. Две другие кровати в комнате оказались заняты. На одной, скрючившись под одеялом в позе эмбриона, спала девушка с короткими пепельными волосами — во сне она что-то бормотала на незнакомом языке, иногда вздрагивала и сжимала кулаки, будто воюя с невидимым врагом. На другой кровати не спали вовсе — там сидела худощавая брюнетка с оливковой кожей и огромными карими глазами, которые сейчас, не мигая, смотрели на Катерину. В руках у неё была раскрытая книга — но девушка не читала, она наблюдала, и в этом взгляде было что-то от учёного, который всю жизнь ждал, когда в его лабораторию привезут новый, невиданный ранее образец. Катерина отвела глаза первой, чувствуя, как щёки заливает краской — она не привыкла быть объектом чужого интереса, в церковной школе её старались не замечать, словно боялись, что проклятие, которое, по мнению дедушки, жило в ней, могло передаться через взгляд. — Ты новенькая, — сказала брюнетка, и голос её прозвучал ровно, без интонации — не вопрос, а утверждение, которое не требовало ответа. — Екатерина, если я правильно запомнила объявление за завтраком. Старосты передавали список по факультетам. Ты из России, как Анастасия, но в отличие от неё никогда не училась магии. Совсем. Это… необычно. Она произнесла слово «необычно» так, будто на самом деле хотела сказать «пугающе», или «невозможно», или «интересно» — но выбрала самую нейтральную формулировку, спрятав все остальные смыслы между строк, как шпион прячет микрофильмы в подкладку пальто. — Да, — сказала Катерина. Горло пересохло, и слово вышло хриплым, будто она не пила несколько дней. — Я не училась. Нигде. Только дома. Сама. По книгам, которые… которые удавалось найти. Она не стала уточнять, что книги приходилось воровать из дедушкиной библиотеки, читать по ночам при свете украденной свечи, прятать под половицей в самом дальнем углу своей комнаты, где мать убиралась реже всего. Она не стала рассказывать, как однажды дедушка нашёл её дневник с магическими символами, которые она срисовывала из найденного журнала, и как после этого она неделю не могла сидеть из-за розог. Некоторые вещи не рассказывают при первой встрече. Некоторые вещи не рассказывают вообще никому. Брюнетка кивнула, словно услышала всё, что Катерина не сказала, и закрыла книгу, положив на неё ладонь в знак того, что разговор закончен. — Я Мелисса, — сказала она. — Мелисса Флинт. Если нужна будет помощь с учебой — обращайся. Я беру репетиторство за умеренную плату. Анастасия тебе всё объяснит. И она отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена. На спине у неё, поверх ночной рубашки, висела длинная чёрная коса, перетянутая зелёной лентой — цвета Слизерина, но лента была старой, выцветшей, и Катерине почему-то стало грустно от этого зрелища, хотя она не могла объяснить себе, почему именно. Она встала, чувствуя, как холодный каменный пол обжигает босые ступни, и направилась к умывальнику, который стоял в нише за колонной. Вода из крана была ледяной, пахла водорослями и чем-то металлическим, но Катерина умылась, чувствуя, как холод прогоняет остатки сна и того странного, липкого страха, который пришёл вместе с утренним пробуждением. Она посмотрела на своё отражение в маленьком овальном зеркале — бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы, которые давно разучились улыбаться. Волосы, русые от природы, спутались за ночь в колтуны, и ей пришлось расчёсывать их долго, с болью, выдирая целые пряди железной расчёской, которую она нашла в ящике тумбочки — видимо, оставленной предыдущей обитательницей этой кровати, той, что училась здесь раньше и, возможно, тоже была новенькой, тоже боялась, тоже смотрела по ночам в потолок и считала удары собственного сердца. Одеваться пришлось вслепую — Хогвартс прислал ей форму вместе с письмом о зачислении, но всё было чёрным, одинаковым на ощупь, и только нашивка Слизерина на мантии — серебряная змея на зелёном фоне — отличала её вещи от вещей учеников других факультетов. Катерина натянула на себя тёплую водолазку, поверх неладно скроенную мантию, и почувствовала себя ряженой, будто надела чужую шкуру, которая ещё не успела принять форму её тела. Она никогда раньше не носила форму — в церковной школе была просто строгая одежда, тёмные юбки, белые блузки, никаких значков, никаких гербов, никакой принадлежности к чему-то большему, чем твоя собственная грешная душа, за которую ты отвечаешь лично перед Богом и дедушкой, который, как она подозревала последние несколько лет, считал себя если не равным Богу, то уж точно его главным представителем на земле, по крайней мере в радиусе ста километров от их прихода. Она вышла в общую гостиную, и здесь её настиг страх. Гостиная Слизерина была огромной — высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, вдоль стен тянулись книжные шкафы из чёрного дуба, диваны и кресла из зелёной кожи были расставлены так, чтобы создавать уютные уголки для разговоров, но в то же время оставлять достаточно места для взглядов — потому что Слизеринцы любили наблюдать. Из окон в пол, выходящих прямо в озеро, лился призрачный зелёный свет, который делал лица всех, кто находился в комнате, похожими на лица утопленников — красивых, опасных, не совсем живых утопленников, которые застряли между мирами и теперь смотрели на новенькую, сидящую на диване, стоящую у камина, играющую в карты за низким столиком. Несколько десятков пар глаз уставились на Катерину, и в каждой паре было что-то своё: любопытство, презрение, равнодушие, расчёт. Катерина шла к выходу через всю гостиную, чувствуя эти взгляды на своей спине, на затылке, на плечах, и каждый взгляд был как ещё один слой одежды, который давил, который жал, который хотел, чтобы она споткнулась, упала, заплакала, показала свою слабость — потому что Слизеринцы питаются чужой слабостью, они высасывают её, как пауки высасывают мух, оставляя только пустую, лёгкую оболочку, которую потом можно выбросить в мусорную корзину истории. Она почти дошла до выхода, когда чья-то рука перегородила ей дорогу. — Эй, ты, — сказал парень, сидевший в кресле у камина. Он был высоким даже сидя, с жирными чёрными волосами, зачёсанными на пробор, и маленькими заплывшими глазками, в которых не было ни ума, ни злобы — только такая тупая, животная самоуверенность, которая бывает у тех, кто никогда не сомневался в своём праве быть лучше других. — Ты новенькая, да? Которая на седьмом курсе без школы? Катерина остановилась. Сердце ухнуло куда-то в пятки, но она заставила себя смотреть на парня — не в глаза, потому что его глаза были отвратительны, но куда-то в переносицу, как учила мать: «смотри на переносицу, Катенька, тогда они думают, что ты смотришь в глаза, и не чувствуют твоего страха». — Да, — сказала она. Голос не дрогнул. Зато дрогнули колени, но этого никто не видел под длинной мантией. — И как тебя угораздило? — парень усмехнулся, и его компания — ещё двое парней и бледная девушка с идеальной причёской — засмеялись следом, механически, будто по команде. — Папочка купил место? Или ножками поработала? Смех стал громче, маслянистее, и Катерина почувствовала, как кровь приливает к лицу — сначала от стыда, потом от гнева. Она открыла рот, чтобы ответить что-то — не знала что, но что-то обжигающее, злое, то самое, что дедушка называл «бесовским наваждением», а она называла просто «правдой», — но не успела. — Ох, Гойл, когда ты научишься думать, прежде чем открывать свой вонючий рот? — раздался голос сбоку. Роман Реддл появился из ниоткуда — стоял, прислонившись плечом к книжному шкафу, и смотрел на парня с таким выражением, будто увидел на своей любимой рубашке пятно от соуса. Он был одет не в форму, а в чёрные брюки и белую рубашку с закатанными рукавами, открывавшими предплечья, покрытые тонкими бледными шрамами — настолько старыми, что они казались не следами боли, а изящным узором, который кто-то вышил на его коже серебряной нитью. Парень — Гойл — побледнел. Его компания перестала смеяться. Девушка с идеальной причёской и вовсе сделала шаг назад, будто надеялась, что Роман её не заметит и, соответственно, не убьёт, хотя Катерина сомневалась, что дело дойдёт до убийства прямо в гостиной — но, глядя на холодную улыбку Романа, она не была уверена ни в чём. — Реддл, я не хотел… — начал Гойл, поднимаясь с кресла и отступая к стене, как жук, которого перевернули на спину и теперь он сучит лапками в поисках опоры. — Я просто пошутил. Девчонка же не обидится, правда? Он посмотрел на Катерину с надеждой, и в этот момент она поняла, что может раздавить его одним словом. Одно слово — «обижусь» — и Роман сделает с ним что-то такое, от чего Гойл будет писаться по ночам до конца учебного года. Но она не хотела быть той, кто раздавливает. Она не хотела быть той, кто пользуется чужой силой, чтобы унижать других. — Ничего страшного, — сказала она тихо, глядя на Гойла без злобы, даже с какой-то странной жалостью — потому что он казался ей очень маленьким и очень несчастным, и его тупая злоба была просто броней, которую он надел, чтобы никто не увидел, какой он на самом деле трус. Роман поднял бровь — и в этом движении было столько удивления, что Катерина почти рассмеялась. Очевидно, он не привык, чтобы кто-то отказывался от его защиты. Очевидно, он не привык, чтобы его жертвы сами выбирали — быть спасёнными или нет. — Как скажешь, Кэтрин, — сказал он, выделяя её английское имя с лёгкой насмешкой, будто знал, что это не её настоящее имя, и хранил это знание как маленький, личный секрет, который когда-нибудь использует. — Пойдём, я провожу тебя до Большого зала. Там завтрак. И тебе нужно поесть — ты выглядишь так, будто не ела три дня. Он не спрашивал, он утверждал, и Катерина, не зная, как отказаться, поплелась за ним, чувствуя на спине взгляды всей гостиной — и особенно жадный, полный любопытства взгляд девушки с идеальной причёской, которая смотрела на неё так, будто видела не человека, а дорогую сумку, которую она обязательно купит, как только узнает цену. Коридоры Хогвартса оказались лабиринтом. Катерина сразу это поняла, едва они вышли из подземелий Слизерина. Стены здесь двигались. Не буквально, конечно, но лестницы меняли направление сами собой, портреты перешёптывались за спиной, а двери то появлялись там, где их не было минуту назад, то исчезали, оставляя после себя только глухую каменную стену с трещиной, похожей на улыбку. — Не пытайся запомнить дорогу, — сказал Роман, когда Катерина остановилась в третий раз, пытаясь сориентироваться. Он шёл впереди, не оборачиваясь, но, казалось, видел её растерянность спиной — или чувствовал, потому что на Слизерине, как она начинала догадываться, вообще многие вещи чувствовали, а не видели. — Хогвартс не любит, когда его картографируют. Особенно тех, кто приходит поздно. — Почему? — спросила Катерина, ускоряя шаг, чтобы не отставать. Роман двигался быстро, но его шаги были беззвучными — она слышала только свои собственные, гулкие, неуклюжие, как у лошади, которую заставили танцевать балет. — Потому что ты — ошибка, — ответил он так буднично, будто говорил о погоде. — Хогвартс чувствует ошибки. Каждый замок чувствует тех, кто не должен был здесь оказаться. Она остановилась. Роман тоже — через три шага, и повернулся, глядя на неё сверху вниз. Свет из высокого стрельчатого окна падал на его лицо, делая черты ещё более острыми, ещё более хищными — скулы как лезвия, подбородок как наконечник копья, глаза цвета серого утреннего неба, в которых, если присмотреться, можно было увидеть что-то красное в глубине, что-то, что пряталось и ждало. — Ты думаешь, я ошибка? — спросила Катерина, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. Внутри поднималось что-то горячее — не гнев, нет, скорее обида, старая, давняя, накопленная за шесть лет запоздания, за годы молитв, которые никто не услышал, за слёзы в подушку, когда никто не видел, за вопросы без ответов, которые она задавала Богу, потолку, стенам, своему отражению в тёмном окне в зимние ночи. Роман посмотрел на неё долго — так долго, что Катерина почувствовала себя насекомым под микроскопом, препаратом на стекле, который учёный рассматривает перед тем, как сделать разрез. — Я думаю, — сказал он наконец медленно, растягивая слова, как жвачку, — что ты — самое интересное, что случилось в этой школе за последние сто лет. И я ещё не решил, хорошо это или плохо. Для тебя, во всяком случае. Он отвернулся и пошёл дальше, и у Катерины не осталось выбора, кроме как идти за ним — потому что она понятия не имела, где находится, и если потеряет Романа сейчас, то, возможно, будет бродить по этим коридорам до вечера, пока её не подберёт какой-нибудь призрак или не застанет врасплох ночной патруль Фи́лча, о котором ей рассказывала Анастасия: «Он, кстати, не магл. Он — сквиб. Это хуже, чем магл, потому что он ненавидит всех нас с такой силой, которая доступна только тем, кто почти волшебник, но недостаточно». Большой зал оказался ещё более грандиозным при свете дня. Свечи всё так же парили под потолком, но сейчас сквозь зачарованное стекло виднелось не чёрное полотно ночи, а бледное утреннее небо с редкими облаками, похожими на клочья ваты, которые кто-то небрежно разбросал по голубому бархату. Четыре длинных стола ломились от еды — золотистые гренки, яичница с беконом, тосты с джемом, каши, фрукты, соки, чай, кофе, пирожки с мясом и пирожные с кремом, всего было так много, что у Катерины закружилась голова: она привыкла есть овсянку на воде и хлеб, который мать пекла раз в неделю, потому что дедушка считал излишества грехом, а сытость — потаканием плоти, которая должна быть усмирена, как дикий зверь. — Не пялься, — шепнул Роман, усаживаясь на место во главе слизеринского стола и жестом приглашая Катерину сесть рядом. — И не набирай слишком много. Первокурсники так делают. Ты же не хочешь выглядеть как первокурсница? Катерина села, чувствуя себя неловко — потому что все остальные ученики на факультете смотрели на неё, и она не знала, смотреть ли в ответ, или уткнуться в тарелку, или притвориться, что её здесь нет. Она выбрала тарелку. Яичница оказалась восхитительной — такой она не ела никогда в жизни, потому что дедушка запрещал яйца по пятницам, средам и во время постов, которых было больше, чем дней без постов, и мать научилась готовить так, чтобы даже из разрешённых продуктов создавать подобие праздника. Но здесь, в Хогвартсе, не было постов. Не было дедушки. Не было молитв перед едой, которые нужно было читать вполголоса, чтобы никто не услышал и не позавидовал твоему смирению. Была только еда, и запах свежего хлеба, и тепло, которое разливалось по телу от первого глотка горячего шоколада, такого густого и сладкого, что у неё защипало в глазах. — Ну что, Петровна, выжила? — раздался голос слева, и Катерина увидела Анастасию, которая сидела через три места от неё и махала рукой, будто они были старыми подругами, а не девушками, которые познакомились вчера перед сном. Анастасия завтракала с аппетитом здорового человека — перед ней стояла гора из трёх тарелок, и она одновременно ела кашу из одной, мазала маслом тост из второй и подзывала ложкой третью, с каким-то рагу, которое пахло мясом и травами. — Выжила, — ответила Катерина, и уголки губ сами собой поползли вверх — первый раз за сегодня, первый раз за много дней. — А ты всегда так много ешь? — Рост, детка, рост, — Анастасия похлопала себя по плоскому животу с гордостью человека, который может съесть трёхпорционный обед и не набрать ни грамма. — И вообще, завтрак — это святое. Ты бы видела, что творилось в Колдовствореце. Там если ты не успел схватить пирожок в первые пять минут, всё — будешь до обеда жевать сухари. Там восемьсот учеников, а столы рассчитаны на семьсот. Голодные игры, блин. Роман, который сидел рядом и, казалось, не слушал их разговор, вдруг повернулся к Анастасии и спросил таким тоном, будто они обсуждали погоду: — Анастасия, ты знаешь что-нибудь о ритуалах слияния душ? Анастасия поперхнулась чаем. Катерина замерла с ложкой у рта. — Что? — переспросила Анастасия, вытирая подбородок салфеткой. — С чего такой вопрос, Реддл? — Просто любопытно, — Роман улыбнулся — своей обычной улыбкой, холодной и красивой, как ледяная скульптура. — Ты же училась в Колдовствореце, а там, говорят, преподают тёмные искусства в объёме, который Хогвартс и не снился. — Преподают, — осторожно сказала Анастасия, и в её серых глазах мелькнуло что-то — тень, воспоминание, нежелание говорить дальше. — Но я не интересовалась. Это всё древняя магия, опасная. И запрещённая, кстати, даже у нас. — А ты, Кэтрин? — Роман перевёл взгляд на Катерину, и в его светлых глазах она увидела странный, жадный интерес — как у ребёнка, который нашёл на чердаке старую игрушку и теперь пытается понять, заводится она или сломана навсегда. — Ты слышала что-нибудь о таких вещах? Катерина покачала головой. Слова «слияние душ» отозвались в ней чем-то глухим, тёмным, как удар колокола под водой. Она не знала, что это значит. Но её тело знало. Сердце забилось быстрее, ладони вспотели, и на мгновение ей показалось, что она чувствует на шее что-то холодное — лезвие, или пальцы, или дыхание. Она поднесла руку к горлу, но там ничего не было. Ничего, кроме собственной кожи, горячей и живой. — Никогда, — сказала она, и это была ложь. Потому что той ночью, когда она проснулась с криком, та ночь, когда мать пришла утешать её, — той ночью ей снился нож. Ей всегда снился нож. И чьи-то руки, такие красивые, такие белые, такие холодные, которые держали этот нож. Роман смотрел на неё ещё несколько секунд, а потом отвернулся, будто потерял интерес, и принялся резать бекон на своей тарелке — аккуратно, ровными квадратиками, как хирург режет ткань перед операцией. Анастасия поймала взгляд Катерины и чуть заметно покачала головой — не надо, мол, не спрашивай, не лезь, этот разговор опаснее, чем кажется. Катерина опустила глаза в тарелку. Еда больше не лезла в горло. Она пила горячий шоколад и смотрела на свою дрожащую руку, не понимая, почему её сердце колотится так, будто она только что пробежала марафон, — хотя она просто сидела за столом и ела завтрак в свой первый день в школе, которую ждала шесть лет. Первым уроком были Заклинания. Профессор Флитвик оказался маленьким, седым человечком с огромными глазами и таким высоким голосом, что Катерина сначала подумала, что говорит женщина. Он стоял на стопке книг, чтобы его было видно из-за кафедры, и смотрел на учеников с такой доброй, почти отеческой улыбкой, что у Катерины защипало в носу — её дедушка никогда так не смотрел. Дедушка смотрел как судья, который заранее вынес приговор и теперь ждёт только удобного момента, чтобы его огласить. — Мисс Питерсон, — сказал профессор Флитвик, когда звонок прозвенел и все расселись по местам. — Я слышал, вы не учились в школе раньше. Это создаёт определённые… трудности. Но мы постараемся вам помочь. Сегодня на уроке мы будем изучать заклинание Вингардиум Левиоса — подъёмная магия. Я хочу, чтобы вы просто понаблюдали за другими учениками. Привыкли к движениям палочки. К магии. Хорошо? — Хорошо, — кивнула Катерина, садясь на последнюю парту, чтобы никому не мешать. Но наблюдать оказалось больно. Другие ученики — даже первокурсники, которые учились магии всего несколько месяцев — поднимали перья в воздух с лёгкостью, которая казалась Катерине чем-то сверхъестественным. Они взмахивали палочками, произносили слова, и перья послушно парили, кружились, опускались обратно на парты. Девушка с первой парты, кудрявая блондинка с Когтеврана, заставила перо танцевать вальс, и профессор Флитвик захлопал в ладоши, восклицая: «Браво! Мисс Браун, вы превзошли саму себя!» А Катерина сидела и смотрела на своё перо, которое лежало перед ней на парте — мёртвое, белое, беспомощное. Она взяла палочку. Палочка была из остролиста с сердцевиной из пера феникса — её купили в Косом переулке за два дня до отъезда, и когда она взяла её в руку в первый раз, то почувствовала тепло, которое разлилось от кончиков пальцев до плеча, и ей показалось, что палочка улыбается ей. Но сейчас, в классе, под взглядами других учеников, палочка молчала. — Вингардиум Левиоса, — прошептала Катерина, повторяя движение запястьем, которое показывал профессор. Ничего не произошло. — Вингардиум Левиоса, — повторила она громче, вкладывая в слова всю свою волю, всё своё желание, всю свою тоску по магии, которую ей не давали шесть лет. Перо дрогнуло. Приподнялось на миллиметр. И упало. Этого никто не заметил. Кроме Романа, который сидел через три ряда от неё и, казалось, вообще не занимался, а просто смотрел на Катерину с тем самым странным выражением — ребёнок с новой игрушкой, которому не терпится узнать, сломана она или нет. Она опустила палочку и отвернулась к окну. За окном, над озером, летали птицы — большие, чёрные, с длинными крыльями. Они кружились в утреннем небе, и Катерине показалось, что одна из них смотрит прямо на неё. Птица сделала круг, другой, третий — и вдруг спикировала вниз, к самому окну, да так быстро, что Катерина отшатнулась. На стекле остался кровавый след. Отпечаток клюва. Или руки. Или чего-то, у чего не было имени. — Мисс Питерсон, с вами всё в порядке? — раздался голос Флитвика. Катерина обернулась. Все смотрели на неё. За окном было чистое небо. Ни птиц, ни крови, ни следов. — Всё в порядке, профессор, — сказала она, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. — Мне просто показалось. Роман улыбнулся — краем губ, одними глазами. И что-то в его улыбке сказало Катерине, что он видел. Что он тоже видел птицу. И кровь. И то, что было за ней. После завтрака, перед Зельями, её поймала Мелисса Флинт. — У тебя проблемы, — сказала брюнетка без предисловий, перехватив Катерину в коридоре третьего этажа. — Садись, поговорим. Она указала на каменную скамью у стены, и Катерина села, чувствуя себя нашкодившей ученицей, которую вызвали к директору. — Какие проблемы? — спросила она, хотя догадывалась, что их много. Слишком много, чтобы перечислять. — Реддл, во-первых, — Мелисса села рядом, сложив руки на коленях — в жесте, который показался Катерине почти монашеским. — Ты должна понимать, что Роман Реддл — это не просто красивый парень, который решил помочь новенькой. Реддлы — это династия. Тёмная династия. Его отец, Том Реддл, был самым опасным тёмным лордом двадцатого века. Говорят, он убил сотни людей. Говорят, он создал крестражи — штуки, которые разрывают душу на куски, чтобы стать бессмертным. Говорят, он до сих пор жив — и он здесь, в Хогвартсе, хотя никто не может этого подтвердить. Катерина слушала, и слова Мелиссы падали в её сознание, как камни в колодец — глухо, тяжело, с долгим эхом. Тёмный лорд. Сотни убитых. Крестражи. Имя «Том Реддл» отозвалось в ней чем-то древним и страшным, как память, которой не может быть — но которая есть, которая сидит под кожей, под рёбрами, в самой глубине костного мозга. — Я не знаю, чего он хочет, — продолжала Мелисса, наклоняясь ближе, так что её глаза оказались в сантиметре от лица Катерины. — Никто не знает. Но если Роман Реддл заинтересовался тобой — значит, ты ему зачем-то нужна. И это не потому, что ты красивая. Реддлы не выбирают по красоте. Они выбирают по полезности. — Я бесполезна, — сказала Катерина. — Я даже перо не могу поднять. — Ты не понимаешь, — Мелисса покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх — первый раз за всё время их общения, первый раз за весь день, и этот страх заразил Катерину, как вирус, который проникает в кровь и распространяется быстрее, чем ты успеваешь понять, что заболел. — Реддлы не интересуются бесполезными людьми. Значит, ты не бесполезна. Значит, в тебе есть что-то, чего они хотят. И когда они получают то, что хотят — они убивают. Всегда. Я видела их дела в архивах Министерства. У моего отца есть допуск. Том Реддл не оставляет свидетелей. Она замолчала, и в коридоре стало тихо — так тихо, что Катерина услышала, как где-то далеко капает вода. Кап-кап-кап. Как часы. Как обратный отсчёт. — Что мне делать? — спросила Катерина, и голос её прозвучал чужим, отстранённым, будто она спрашивала не за себя, а за кого-то другого, кто попал в беду, а она просто наблюдала со стороны, бессильная, маленькая, ненужная. — Держись рядом со мной, — сказала Мелисса. — И с Анастасией. Не оставайся с Романом наедине. Если он пригласит тебя куда-то — отказывайся. Если позовёт к себе — беги. А если начнёт расспрашивать о твоём прошлом — не отвечай. Ничего не рассказывай. Особенно о своей семье. Особенно о России. Особенно о том, что ты помнишь свои сны. — Откуда ты знаешь про сны? — прошептала Катерина, и впервые за сегодня в её голосе появился страх — настоящий, животный, который не спрятать за вежливой улыбкой или равнодушным взглядом. Мелисса посмотрела на неё долго, и в её карих глазах Катерина увидела что-то старое — такую же боль, такую же тайну, такую же историю, которую нельзя рассказывать вслух, потому что слова делают её реальной, а реальность — невыносимой. — Потому что в первую ночь ты кричала во сне, — сказала Мелисса тихо. — Ты кричала: «Не надо, Томас, не надо, пожалуйста». Я слышала. Катерина замерла. Воздух в коридоре стал тяжёлым, как вода. Стены сдвинулись, потолок опустился, и ей показалось, что она тонет — в этом коридоре, в этом замке, в этом дне, который только начался, а уже казался бесконечным, как время в чистилище. — Я не знаю никакого Тома, — сказала она, и впервые за сегодня она солгала так, что ложь обожгла горло, как кислота. Мелисса ничего не ответила. Только взяла её за руку — холодные, сухие пальцы, уверенные, как у врача, который готовится к сложной операции и не имеет права на ошибку. — Пойдём на Зелья, — сказала она. — Снейп не любит, когда опаздывают. А Снейпа, Петровна, боятся даже Реддлы. Они пошли по коридору, и Катерина чувствовала, как рука Мелиссы сжимает её ладонь — не больно, но крепко, как якорь, который держит корабль в бурю. Она не знала, можно ли доверять этой странной, замкнутой девушке с книгой в руках и старыми глазами. Но другой опоры у неё не было. А за ними, из-за поворота, кто-то смотрел. Двое. Один — с красными глазами. Второй — со светлыми, почти прозрачными. — Она начинает вспоминать, — сказал Том Реддл, и в его голосе не было удивления — только холодное удовлетворение хирурга, который видит, как опухоль даёт метастазы, и знает, что время ещё есть, но его осталось немного. — Хорошо. Ритуал требует боли. Боль пробуждает память. Память возвращает силу. — А если она вспомнит всё слишком быстро? — спросил Роман, глядя вслед удаляющимся девушкам. В его светлых глазах мелькнуло что-то — тень, сомнение, может быть, даже страх, но он спрятал его мгновенно, как прячут компрометирующие документы в сейф с двойным дном. — Тогда, — Том улыбнулся, и улыбка его была прекрасна и страшна, как смерть, которая идёт к тебе по коридору и ждёт только твоего разрешения войти в комнату, — тогда мы узнаем, можно ли убить человека дважды. Они исчезли в стене, как два призрака, которые никогда не были людьми. А Катерина шла на Зелья, чувствуя на шее холодное дыхание, и не смела обернуться.