Сердцевина Бесконечности

Зелья оказались пыткой. Не потому, что Катерина не понимала предмета — напротив, она прочитала учебник для первого курса от корки до корки ещё в поезде, пока Роман спал на соседнем сиденье, прикрыв лицо капюшоном, и его дыхание было таким тихим, что она несколько раз проверяла, дышит ли он вообще. Она знала, что корень мандрагоры используется в восстанавливающих зельях, что высушенная крапива добавляет горечь, но усиливает эффект, что кровь василиска, вопреки распространённому мнению, не ядовита сама по себе, а только в сочетании с определёнными катализаторами. Теория была выучена, перепроверена, зазубрена до состояния, когда слова начинали терять смысл, превращаясь просто в последовательность звуков, которые её язык произносил автоматически, без участия мозга. Проблема была в практике. Северус Снейп, преподаватель зельеварения, оказался именно таким, как описывала Анастасия по дороге в подземелья: «представь себе летучую мышь, которую нарядили в чёрную мантию, заставили мыть голову раз в полгода и назначили директором школы, но кто-то вовремя одумался, поэтому он просто учитель». Он был высок, худ, с сальными чёрными волосами, падающими на лицо двумя жирными занавесками, и глазами, которые, казалось, видели все твои грехи сразу — включая те, которые ты ещё не успел совершить, но обязательно совершишь, потому что все люди грешны, а особенно дети, особенно волшебники, особенно Слизеринцы, которых он, по странному капризу судьбы, курировал и одновременно презирал с такой силой, что это презрение можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. — Питерсон, — сказал он, когда Катерина вошла в класс, и её имя прозвучало как приговор. — Екатерина Питерсон, семнадцать лет, без формального магического образования. Принята на седьмой курс по специальному распоряжению Министерства. Интересно. Очень интересно. Он произнёс «интересно» так, будто говорил «отвратительно» или «нелегально», или «прикончить бы тебя и забыть, как страшный сон». Катерина села за свободную парту, стараясь не смотреть на Снейпа, но чувствуя его взгляд на своём затылке — тяжёлый, липкий, как смола. Рядом с ней села Анастасия, шепнув: «Не ссы, он всех ненавидит. Это его способ любить». Мелисса заняла место в первом ряду, поближе к доске, и сразу же открыла тетрадь, записывая что-то мелким, убористым почерком, будто готовилась к войне. Сегодня варили зелье сна без сновидений — сложное, требующее точности и терпения. Катерина делала всё по инструкции: измельчала корни, добавляла в отвар по каплям, помешивала ровно три раза по часовой стрелке и один против. Зелье должно было стать прозрачным, цвета чистой воды, но у неё оно почему-то оставалось мутным, с зеленоватым оттенком, похожим на болотную тину. — Что у вас, Питерсон? — Снейп возник за её спиной, как призрак — бесшумно, внезапно, заставляя её вздрогнуть и расплескать половину зелья на стол. — Зелёный? Мутный? Вы сварили не снотворное, а слабительное. Съедобное, кстати, но вряд ли вы этого хотели. В классе засмеялись. Негромко, но Катерина услышала. Кто-то на Гриффиндоре — та девушка с кудрявыми волосами, которая так лихо управлялась с перьями на заклинаниях, — фыркнула в кулак. Даже Мелисса, которая обычно была серьёзной, как надгробный памятник, скривила губы в подобии улыбки. — Я старалась, — сказала Катерина, и голос её прозвучал жалко, даже для неё самой. — Стараться недостаточно, — Снейп наклонился к ней так близко, что она почувствовала запах старых книг, табака и ещё чего-то горького, вроде полыни. — В моей лаборатории стараются все. Успевают — единицы. Вы, Питерсон, судя по вашей работе, не успеете никогда. Он вылил её зелье в раковину одним движением, даже не взглянув на то, что она делала несколько минут, подбирая пропорции, боясь ошибиться, переживая каждую каплю. Ржавая вода смыла её труд, и Катерина почувствовала, как к горлу подступает что-то горячее — слёзы, или гнев, или то и другое вместе, смешанное в такой пропорции, которая не годилась ни для одного зелья в мире, даже самого слабого. Анастасия под столом сжала её руку — сильно, до боли. «Не сейчас», — говорило это пожатие. «Не здесь. Не при нём». Катерина кивнула. Молча собрала ингредиенты. И принялась варить заново. После Зелий она сбежала. Не от Снейпа — тот уже ушёл в свою учительскую, оставив класс на попечение старост. Не от Анастасии, которая хотела отвести её в гостиную и напоить чаем с бренди («у меня есть фляжка, Петровна, не думай, что я святая»). Катерина сбежала от себя — от той липкой, удушающей смеси стыда и беспомощности, которая накрыла её в подземелье и никак не отпускала, даже когда она вышла на свежий воздух, в холодный коридор с высокими окнами, выходящими на чёрное озеро. Она шла быстро, не разбирая дороги. Налево, направо, вверх по лестнице, которая внезапно решила сменить направление и понесла её на четвёртый этаж вместо второго. Портреты шептались: «Новенькая», «Плачет», «Слизеринка, а ведёт себя как Пуффендуй». Один рыцарь в доспехах даже попытался её остановить, выставив копьё поперёк коридора, но Катерина просто обошла его, даже не взглянув, и рыцарь обиженно заскрипел вслед: «Молодёжь, никакого уважения к старикам». Она не знала, куда идёт. Ей просто нужно было место, где никто не смотрит. Никто не оценивает. Никто не говорит «стараться недостаточно». И в какой-то момент коридор кончился. Катерина остановилась перед высокой дубовой дверью без ручки. Только металлическая табличка, на которой было выгравировано что-то на латыни — она не успела прочитать, потому что дверь вдруг открылась сама собой, со вздохом, похожим на человеческий. Она заглянула внутрь. Библиотека. Но не та, куда её водил Роман в первый день — светлая, просторная, с полками до потолка и мягкими креслами, в которых можно было потеряться на несколько часов. Это была другая библиотека. Старая. Пыльная. Такая, где книги, наверное, помнили тех, кто читал их сотни лет назад, и хранили эти воспоминания между страниц, как сушёные цветы. Свет сюда почти не проникал — только узкие лучи из зарешёченных окон под самым потолком, в которых плясали пылинки, похожие на мелкий снег. Полки тянулись вверх, теряясь в темноте, и Катерине показалось, что если присмотреться, то можно увидеть, как они уходят в бесконечность, как лестница в небо из сна, который ей снился в детстве — тот сон, где она летела, но не могла проснуться, потому что падение было слишком сладким. Она сделала шаг внутрь. Дверь за ней закрылась сама — тихо, почти ласково, как мать закрывает дверь в детской, когда ребёнок наконец уснул. — Ты не должна быть здесь, — сказал голос из темноты. Катерина замерла. Голос был глубоким, тихим, с такой интонацией, которая не требовала ответа — только подчинения. Он был красивым. Опасным. Древним, как эти стены, и холодным, как вода в озере за окном. — Простите, — сказала Катерина, пятясь к выходу. — Я случайно. Дверь открылась сама. Я сейчас уйду. — Останься. Два слова. И она осталась. Не потому, что хотела. Не потому, что её заставили. А потому, что внутри, где-то под рёбрами, в том самом месте, которое болело по ночам, когда ей снились ножи и красные глаза, — там что-то щёлкнуло, как замок, который наконец подобрали ключ. Из темноты вышел человек. Высокий. Очень высокий. Такой же высокий, как Роман, но по-другому — в Романе была гибкая, кошачья грация хищника, который охотится ради удовольствия. В этом же человеке была неподвижность статуи, которой надоело стоять на постаменте, и теперь она ходит по коридорам, пугая сторожей и срывая цветы с могил, потому что может, потому что никто не запретит. На нём была длинная чёрная мантия, застёгнутая на все пуговицы, и такая же чёрная рубашка с высоким воротом, закрывающим шею. Волосы — тёмно-русые, как у Романа, но длиннее, собранные в низкий хвост. Лицо — бледное, с острыми скулами и тонкими губами, которые сейчас были сжаты в линию, не выражающую ровным счётом ничего. Руки — длинные, белые, с идеальными ногтями, лежали на подлокотниках кресла, в котором он сидел до того, как встал. Но главное — глаза. Красные. Не карие с красным отливом. Не серые, которые кажутся красными в определённом свете. А красные. Настоящие. Цвета запёкшейся крови, цвета рубинов в лучах заходящего солнца, цвета того самого сна, который снился ей каждую ночь, с той самой ночи, когда она проснулась с криком и мать пришла утешать её. — Том, — прошептала Катерина. Она не знала, откуда взяла это имя. Роман никогда не называл при ней отца по имени. Мелисса упоминала его сегодня, но говорила так быстро, что Катерина едва запомнила звук. И всё же имя пришло само — выплыло из какой-то чёрной глубины, где хранились вещи, которых она не помнила, но которые помнили её. Человек с красными глазами улыбнулся. Улыбка была короткой — только уголки губ дрогнули и замерли. Но в этой улыбке было столько всего, что Катерина на секунду забыла, как дышать. Холодное любопытство палача, который смотрит на осуждённого и решает — пытать сразу или сначала дать надежду, чтобы потом насладиться её крушением. Удовольствие коллекционера, который нашёл наконец ту самую вещь, которую искал десятилетиями — пыльную, забытую, спрятанную в самом дальнем углу, но всё ещё ценную. И что-то ещё. Что-то, чему Катерина не могла подобрать названия, потому что никогда не видела его раньше — ни в зеркале, ни в чужих глазах, ни в книгах, которые читала по ночам при свете украденной свечи. — Здравствуй, Катя, — сказал Том Реддл. Не «Екатерина». Не «Кэтрин». Не «мисс Питерсон». Катя. Так называл её только отец. И мать. И дедушка — когда был в хорошем настроении, что случалось раз в год по обещанию, обычно на Пасху, когда он объедался куличами и становился почти человеком. — Я… — начала она и замолчала, потому что не знала, что сказать. «Я не знаю вас»? Ложь, потому что она знала — из снов, из страха, из той чёрной глубины, которая пульсировала в её сердце в такт с чем-то далёким и тёмным. «Я боюсь вас»? Правда, но говорить правду человеку с красными глазами в пустой библиотеке, где никто не услышит крик, казалось самой глупой идеей в её жизни, а у неё было много глупых идей. «Отпустите меня»? Просьба, которую он не выполнит. Она знала это так же ясно, как знала, что завтра взойдёт солнце, — не умом, а телом, каждой клеткой, каждой косточкой, каждым нервным окончанием, которые вдруг проснулись и закричали: беги, беги, беги. Но она не побежала. Потому что ноги не слушались. Потому что его глаза держали её крепче любых цепей. Потому что внутри, где-то в самом сердце этой библиотеки, в самом сердце Хогвартса, в самом сердце её собственной грудной клетки, билось то, что знало: он не отпустит. Никогда. Даже если она выбежит из этой комнаты, добежит до своей спальни, закроется на все замки и зачитает все молитвы, которые знает, — он всё равно будет там. В стенах. В полу. В её собственной тени. — Ты выросла, — сказал Том, делая шаг к ней. Один шаг. Длинный, бесшумный, как движение змеи по песку. — В прошлый раз ты была… меньше. Моложе. Доверчивее. — В прошлый раз? — голос Катерины сорвался на писк. — Мы встречались раньше? Том наклонил голову, и этот жест был так похож на Романа, что у Катерины закололо в груди. Но если Роман наклонял голову с ленивым любопытством котёнка, который нашёл клубок ниток и теперь решает, как его раскатать, то Том делал это с холодным расчётом легионера, который изучает карту перед битвой и уже знает, где прорвётся оборона, где лягут первые трупы, и где он будет пить победное вино через час, когда всё кончится. — Ты не помнишь, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Совсем. Ничего. Стёрла, как плохой сон. Или кто-то стёр за тебя. Он замолчал, пристально глядя на неё — так пристально, что Катерина почувствовала, как что-то шевелится у неё в голове. Не боль. Не воспоминание. Что-то другое — палец, который гладит стену её памяти, ищет трещину, скребёт, давит, пытается войти. — Не надо, — выдохнула она, закрывая лицо руками. — Пожалуйста, не надо. — Не надо чего? — спросил Том, и в его голосе мелькнуло искреннее удивление — или хорошая имитация. — Я ничего не делаю. Я просто стою здесь. В своей библиотеке. В своём замке. И разговариваю с девушкой, которая вошла без спроса. — Я не хотела входить, — голос Катерины дрожал, срывался, почти плакал, но слёзы не приходили — их выпила темнота, или сам Том, или то, что жило между ними, невидимое и голодное. — Дверь открылась сама. — Двери в этом замке редко открываются сами, — Том сделал ещё шаг. Теперь он стоял так близко, что Катерина чувствовала его запах — не тот, которым пах Роман (дорогой табак и кожа), а другой. Ладан. Старые книги. Могильная земля после дождя. И что-то ещё, что невозможно было описать словами — запах магии, древней, чистой, неразбавленной, как спирт, от которого кружится голова и подкашиваются ноги. — Чаще их открывает тот, кто хочет, чтобы ты вошла. — Вы хотели, чтобы я вошла? — Я всегда хочу, чтобы ты входила, Катя, — Том улыбнулся. Теперь его улыбка стала шире, и в ней появилось что-то человеческое — или хорошая имитация человеческого. — Всегда. Сто лет. И ещё немного. Сто лет. Слово упало между ними, тяжёлое, нелепое, невозможное. Ей было семнадцать. Сто лет назад её даже не было в проекте — её прабабушка, наверное, ещё не родилась. И всё же, когда Том произнёс «сто лет», Катерина почувствовала правду. Не умом — телом. Те же мурашки на коже. Тот же холод в груди. То же ощущение, что где-то, в какой-то другой жизни, в каком-то другом времени, они уже стояли вот так — близко, опасно, неправильно. — Я не понимаю, — прошептала она, и это была самая честная вещь, которую она сказала за весь день. — Я ничего не понимаю. Я проснулась утром, и у меня была семья, и церковь, и дедушка, который называл меня проклятой. А теперь у меня есть школа, и магия, и вы, и ваши красные глаза, и Роман, и… и… Она замолчала, потому что голос предал её — сломался посреди фразы, как старая струна, которая выдерживала слишком много лет и наконец сдалась. Она не плакала. Она стояла, прижав кулаки к груди, и смотрела на человека, которого боялась больше всего на свете, даже не зная, почему. Том смотрел на неё долго. Может, минуту. Может, час. В библиотеке не было времени — только пыль, старые книги и тьма, которая дышала в такт с ними обоими. — Ты похожа на неё, — сказал он наконец, и в голосе его впервые мелькнуло что-то, похожее на… нет, не на тепло. На интерес. Живой, настоящий интерес человека, который считал, что уже видел всё, и вдруг обнаружил, что нет. — На ту девушку, которую я знал. Та же русская кровь. Те же светлые волосы. Те же глаза, которые сначала боятся, а потом… потом смотрят с вызовом. Даже когда нож уже в груди. Катерина побледнела. — Какой нож? — спросила она, и голос её прозвучал чужим, далёким, будто она слышала его со дна колодца. Том не ответил. Вместо этого он поднял руку — медленно, чтобы она видела каждое движение, чтобы успела отшатнуться, если захочет. Она не отшатнулась. Её тело снова не слушалось — или, может быть, слушалось, но не её приказов, а чьих-то других, более древних, записанных в клетках, в крови, в сплетениях нервов, которые помнили то, что забыл мозг. Его пальцы коснулись её шеи — чуть выше ключицы, чуть левее центра. Ледяные. Сухие. Идеально ровные ногти легонько надавили на кожу, и Катерина вздрогнула, потому что на этом месте, там, где его пальцы касались её сейчас, во сне её всегда резали ножом. Одно и то же место. Одна и та же боль. Один и тот же сон, который повторялся сотни раз за последние несколько лет, но она не могла вспомнить его днём, только чувствовала шрам — шрам, которого не было на коже, но который ныла кость. — Здесь, — сказал Том, и его голос был тихим, почти нежным, что делало его ещё страшнее. — Я ударил сюда. Лезвие вошло между третьим и четвёртым ребром. Ты даже не закричала. Только смотрела. И улыбалась. — Я… не… — Катерина зажмурилась. Слишком много. Слишком ярко. Слишком больно. Перед глазами замелькали картинки — чужие, непрошенные, нестерпимые. Дождь. Тёмная комната. Нож в его руке — длинный, кривой, с рукоятью из слоновой кости, на которой что-то вырезано. И её собственное лицо — испуганное, но не ненавидящее, не умоляющее, а удивлённое. Просто удивлённое. Потому что она не ожидала. Потому что она верила. Потому что она любила. — Открой глаза, Катя, — сказал Том. Она открыла. Его лицо было в сантиметре от её. Красные глаза смотрели прямо в её — карие, напуганные, влажные от слёз, которые наконец пришли, потому что темнота устала их пить, или потому что Том разрешил им прийти, чтобы сделать больнее. — Ты не должна бояться, — сказал он. — Я не причиню тебе вреда. Не сейчас. Ты слишком ценна. — Для чего? — выдохнула Катерина. — Для ритуала, — ответил Том и убрал руку с её шеи. Холод остался — след пальцев, горящий на коже, как клеймо. — Для возвращения долга. Для того, чтобы закончить то, что начато сто лет назад. Он шагнул назад, и давление в комнате упало — Катерина вздохнула полной грудью впервые с тех пор, как переступила порог этой библиотеки. Её трясло. Слёзы текли по щекам, и она не вытирала их, потому что не могла пошевелиться — всё тело затекло, как после долгого сна в неудобной позе. — Иди, — сказал Том, и в его голосе не было приказа — только разрешение. — Иди в свою спальню. Спи. Завтра будет новый день. Ты будешь учиться, знакомиться, делать ошибки. А когда придёт время — ты узнаешь. — Что узнаю? — спросила Катерина, и её голос прозвучал тихо, как шорох крыльев ночной бабочки. — Всё, — сказал Том. — Ты узнаешь всё. Как умерла в первый раз. И как родилась во второй. И чьё сердце стучит у тебя в груди — твоё или моё. Он щёлкнул пальцами, и дверь за спиной Катерины открылась — широко, приглашающе, как пасть зверя, который сыт и пока не хочет есть, но уже облизывается в предвкушении. Катерина выбежала в коридор. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступени, сбивая кулаки в кровь о каменные стены. Она бежала, не оглядываясь, хотя чувствовала — он смотрит. Всегда смотрит. Из темноты библиотеки, из-за каждого поворота, из глубины озера, из собственной тени, которая отставала от неё всего на шаг. Она влетела в гостиную Слизерина, когда свечи уже догорали, и Анастасия сидела у камина с чашкой чая и книгой в руках. — Петровна? — Анастасия вскочила, увидев её лицо — бледное, мокрое, с красными глазами и дрожащими губами. — Петровна, что случилось? Тебя кто-то обидел? Реддл? Я ему яйца оторву, клянусь Колдовстворецем, я это делала уже два раза, третий не проблема. — Нет, — Катерина покачала головой. Она не могла рассказать. Не могла произнести вслух то, что видела. То, что слышала. То, что чувствовала — холодные пальцы на шее, нож между рёбрами, красные глаза, которые смотрели на неё с той самой первой ночи, с того самого первого сна, с того самого начала, которого она не помнила, но которое помнило её. — Тогда что? — Анастасия подошла ближе, взяла её за руки — тёплые, живые, настоящие. — Ты дрожишь как осиновый лист. Садись. Выпей чаю. Я заварю покрепче, с мятой и малиной — моя бабушка так делала, когда я в детстве просыпалась от кошмаров. — Анастасия, — Катерина посмотрела на неё, и в её глазах было столько отчаяния, сколько не должно помещаться в одного человека, тем более в семнадцатилетнюю девушку, которая всего неделю назад жила в церковном доме и мечтала о школе. — Ты веришь в реинкарнацию? Анастасия замерла. Серые глаза расширились, потом сузились, потом в них мелькнуло что-то — страх, или узнавание, или то и другое вместе. — Петровна, — сказала она тихо, оглядываясь по сторонам — не подслушивает ли кто. — Петровна, ты сейчас своими вопросами такие двери открываешь, которые лучше держать закрытыми на все замки. Пойдём в спальню. Там поговорим. Там нам никто не помешает. Она обняла Катерину за плечи и повела в комнату, где спали Мелисса и пепельноволосая девушка с бормотанием во сне, где окна выходили прямо в озеро, а зелёный свет делал все лица похожими на лица утопленников. Катерина шла, и в её груди стучало сердце — слишком громко, слишком быстро, слишком неправильно. И ей казалось, что в такт с ним, где-то глубоко под землёй, в библиотеке без окон, стучит другое сердце — чужое, древнее, тёмное. То самое, которое должно было перестать биться сто лет назад, но не перестало. Потому что оно ждало. Всегда ждало. Её.