Сердцевина Бесконечности

Катерина проснулась с криком. Она не помнила, что ей снилось — только мелькнуло что-то тёмное, острое и холодное, коснувшееся шеи, и сразу же резкая, ослепительная боль, от которой всё тело свело судорогой. Сон ускользнул, рассыпался, как песок сквозь пальцы, оставив после себя только липкий, ледяной ужас, который разливался по венам, смешиваясь с кровью и делая её тяжелой, почти свинцовой. Катерина села на кровати, хватая ртом воздух, и машинально провела рукой по шее. Кожа была целой, гладкой, тёплой, но там, где во сне её коснулось лезвие, всё ещё ныло — глухо, тянуще, как старая рана, которая помнит боль даже после того, как зажила. Она огляделась. В спальне было тихо. Только зелёный подводный свет струился сквозь окна, оставляя на полу причудливые узоры, похожие на водоросли. Мелисса и пепельноволосая девушка спали в своих кроватях — Мелисса с книгой на груди, которую она, видимо, читала до самого утра, а соседка поджав ноги к подбородку и обняв подушку, словно спасалась от холода, которого в комнате на самом деле не было. Настя уже не спала. Она сидела на своей кровати, скрестив ноги, и смотрела на Катерину с таким выражением лица, которое сложно было описать одним словом. Там были и тревога, и любопытство, и знание, которое она пока не спешила открывать. — Петровна, — тихо сказала Анастасия, поднимаясь и бесшумно ступая босыми ногами по холодному каменному полу. — Ты чего кричишь? Опять кошмар? Катерина кивнула, не в силах говорить. Горло пересохло, язык прилип к нёбу, и единственное, что она могла сделать — это смотреть на Анастасию широко раскрытыми глазами, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не проливаются, застревая где-то на полпути, как пробка в узком горлышке бутылки. Анастасия подошла ближе, села на край кровати, и не говоря ни слова, обняла Катерину — крепко, по-родственному, как обнимают маленькую сестру, которая разбила коленку и плачет не столько от боли, сколько от несправедливости мира. Катерина уткнулась носом в плечо Анастасии, чувствуя запах её волос — травяной шампунь, ваниль и ещё что-то неуловимое, что пахло домом, кухней, горячим чаем в дождливый вечер. — Петровна, — прошептала Анастасия ей в макушку, — ты знаешь, что такое сглаз? Катерина подняла голову, и слёзы наконец пролились — горячие, солёные, обжигающие щёки. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Сглаз? Ты говоришь как моя бабушка, которая шептала заговоры над больными зубами и верила, что вся хворь — от дурного глаза. — Бабушка была права, — Анастасия усмехнулась, но улыбка её была грустной. — У нас, магов, сглаз — это не суеверие, а диагностируемое магическое воздействие. Тёмное внушение. Как гипноз, только сильнее. Человек попадает в транс — и не помнит, что с ним делали, что говорили, что внушали. Визуально кажется, что всё нормально, но если присмотреться… можно почувствовать тьму. И она очень, очень неприятная. Катерина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя, как дрожат руки. — Ты хочешь сказать, что кто-то… наложил на меня сглаз? — Не кто-то, — Анастасия покачала головой. — Ты вчера сама мне рассказала про библиотеку. Про красноглазого мужчину. Про то, как он коснулся твоей шеи. Я думала, ты бредишь. Или просто перепугалась, и тебе померещилось. Но сейчас… Она замолчала, пристально глядя на Катерину. В серых глазах мелькнуло что-то твёрдое, решительное — как у человека, который больше не сомневается, а действует. — Петровна, — сказала она, — позволь мне кое-что проверить. Закрой глаза и расслабься. Не бойся. Я знаю, что делаю. В Колдовствореце нас учили распознавать магические воздействия. Это часть выживания. Катерина колебалась всего секунду. Потом закрыла глаза, чувствуя, как Анастасия взяла её за руки — тёплые, сухие, уверенные. — Дыши ровно, — сказала Анастасия. — И не открывай глаза, что бы я ни делала. Хорошо? — Хорошо, — прошептала Катерина. Она почувствовала, как Анастасия отпустила её руки, и через мгновение — лёгкое прикосновение к лицу. Не пальцы, нет. Что-то другое. Как будто воздух вдруг стал плотным, вязким, и кто-то проводил невидимой кистью по её коже — от висков к подбородку, от переносицы к уголкам губ. — Я ищу следы, — пояснила Анастасия, и голос её звучал ровно, сосредоточенно. — Тёмное внушение оставляет отпечатки. Как пальцы на запотевшем стекле. Их не видно обычным глазом, но если знать, что искать… Кажется, я чувствую что-то. Катерина вздрогнула, когда рука Анастасии (или не рука — что-то невидимое, но ощутимое) остановилась у её виска. Там, где кожа соприкасалась с холодом, заныло — не больно, а скорее неприятно, как когда затекает рука и по ней бегают мурашки. — Нашла, — сказала Анастасия, и в голосе её прозвучало облегчение и тревога одновременно. Катерина открыла глаза. — Что это? — спросила она, и голос её дрожал, хотя она старалась держаться. — Что ты нашла? — Тёмное внушение, — Анастасия убрала руку и посмотрела на свои пальцы, словно проверяя, не испачкались ли они в чём-то. — Кто-то очень сильный и очень опасный оставил на тебе метку. Она не причиняет вреда сама по себе, но она позволяет тому, кто её поставил, влиять на твои сны, на твои мысли, на твою волю. Ты вчера видела себя? — Видела? — Катерина нахмурилась, пытаясь вспомнить. Вчерашний день прошёл как в тумане — она помнила библиотеку, Тома, его красные глаза, холодные пальцы на шее, но всё остальное расплывалось, теряло чёткость, как фотография, на которую пролили воду. — Ты была как пьяная, — пояснила Анастасия, и в её голосе послышалась горечь. — Визуально вроде всё нормально. Ты ходила, говорила, даже шутила пару раз. Но если присмотреться — можно было почувствовать тьму. Она от тебя исходила, как пар от горячего чая. Не очень приятная, скажу я тебе. Я думала, это просто усталость. Или стресс от первого дня. А теперь я понимаю: это он. Том Реддл. Он тебя пометил. Катерина почувствовала, как холод разливается по телу — от макушки до пяток, замораживая кровь, останавливая дыхание. Она прижала ладонь к виску, туда, где Анастасия нашла след, и показалось, что под кожей что-то шевелится, как маленький червь, который вполз внутрь и теперь дышит в такт её сердцу. — Он сказал, что я не должна бояться, — прошептала Катерина. — Что он не причинит мне вреда. Не сейчас. Что я слишком ценна. — Для ритуала, — закончила Анастасия, и в её серых глазах мелькнул страх — настоящий, животный, который прячут под маской бравады, но который всегда проступает, когда речь заходит о Тёмном Лорде. — Ты уже говорила мне об этом. Я думала, ты просто перепугалась и нафантазировала. Но если у тебя есть метка… значит, всё правда. Он действительно тебя ищет. И он хочет тебя использовать. Катерина молчала, чувствуя, как мир рушится вокруг неё, рассыпается на куски, и каждый кусок — это ещё один факт, ещё одно доказательство того, что её жизнь никогда не была её собственной. Что дедушка был прав, когда называл её проклятой. Что Хогвартс — не спасение, а ловушка. Что Том Реддл, о котором она не знала ничего до вчерашнего дня, ждал её сто лет, и теперь он нашёл. — Ты сможешь помочь? — спросила она, и голос её прозвучал тихо, почти неслышно, как шёпот умирающего на поле боя, который просит воды, хотя знает — никто не принесёт. Анастасия посмотрела на неё долго. В серых глазах мелькнуло что-то тёплое — сострадание, или жалость, или просто усталость от борьбы, которая длилась слишком долго. — Дурь я вывела, — сказала она наконец, и в голосе её послышалась усталая гордость человека, который сделал что-то сложное, но не стал хвастаться. — Метка разрушена. Она больше не сможет влиять на твои сны. Но будь осторожна, Петровна. Очень осторожна. Том Реддл не дурак. Он поймёт, что его внушение снято. И он придёт снова. Может быть, завтра. Может быть, через час. Но он придёт. Он всегда приходит за своим. Катерина медленно кивнула. Она чувствовала странную пустоту внутри — там, где раньше был холод, теперь была только тишина. Словно из неё вынули что-то инородное, что-то, что не должно было там быть, и теперь тело медленно привыкало к отсутствию. — Спасибо, — сказала она, и это слово было таким маленьким, таким незначительным по сравнению с тем, что Анастасия для неё сделала, но больше она ничего не могла сказать, потому что слова кончились, высохли, как река в засуху. — Не благодари, — Анастасия отмахнулась, но в глазах её блеснула тёплая искра. — Мы же подруги, Петровна. А подруги помогают друг другу, даже если это опасно. Особенно если опасно. Она помолчала, потом наклонилась ближе и сказала шёпотом, который был громче любого крика: — Но если Реддл тебя снова найдёт — ничего не говори про меня. Поняла? Ни про метку, ни про снятие, ни про то, что я умею. Я не боюсь его, но… лучше, чтобы он не знал. Так спокойнее. Катерина кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло — первое тепло за сегодня, первое за все дни, которые она провела в Хогвартсе. — Хорошо, — сказала она. — Я ничего не скажу. Анастасия улыбнулась — своей кривоватой, тёплой улыбкой, которая делала её похожей на девчонку с соседнего двора, которая продаёт пирожки у церкви и смеётся над мальчишками, когда те слишком зазнаются. — Отлично, — сказала она, хлопнув Катерину по плечу. — А теперь вставай, умывайся. Сегодня у нас Защита от тёмных искусств. Говорят, преподаватель новый, из Министерства, с очень странными методами. Мы должны быть на высоте. Катерина встала, чувствуя, как ноги дрожат, но она держится, потому что Анастасия смотрит, потому что нельзя показывать слабость, когда рядом есть кто-то, кто верит в тебя. Она подошла к умывальнику, плеснула в лицо ледяной воды, и посмотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Губы, сжатые в тонкую линию, которая не умеет улыбаться. Но глаза — они были другими. В них больше не было того тумана, той пустоты, которую она чувствовала после библиотеки. В них появилась искра. Маленькая, слабая, почти незаметная — но она была. Искра, которая не хотела умирать. Катерина улыбнулась своему отражению — впервые за долгое время — и прошептала: — Я справлюсь. Где-то далеко, в кабинете под землёй, Том Реддл открыл глаза. Он сидел в кресле у камина, и в его руке догорал клочок пергамента — тот самый, на котором была начертана метка, связанная с девушкой на Слизерине. Пергамент рассыпался в пепел, но Том не смотрел на него. Он смотрел куда-то в стену, сквозь камень, сквозь воду, сквозь время, туда, где Катерина улыбалась своему отражению. — Кто-то снял мою метку, — сказал он вслух, и голос его был тихим, но в нём звучала угроза. — Кто-то очень умелый. Кто-то из её окружения. Интересно. Он улыбнулся — той самой холодной улыбкой, которая заставляла даже Салазара отворачиваться. — Игра начинается, Катя. Ты сделала свой ход. Теперь мой. Он щёлкнул пальцами, и в кабинете погасли все свечи. Тьма стала абсолютной, густой, как кровь. Но он не нуждался в свете. Он видел всё. Сквозь тьму. Сквозь стены. Сквозь время. Он видел её. Катерина шла по коридору, держа в руке учебник по Защите от тёмных искусств, и вдруг остановилась. Кто-то шёл за ней. Она чувствовала это — спиной, затылком, теми самыми мурашками, которые пробегали по коже каждый раз, когда кто-то приближался к ней со спины. Она обернулась. Коридор был пуст. Только тени от свечей плясали на стенах, как живые, и где-то вдалеке хлопнула дверь — может быть, от сквозняка, а может быть, от того, что кто-то вышел, зная, что его уже не догонят. Катерина глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь, и пошла дальше. Она шла, но знала — он смотрит. И она не ошиблась. Коридоры Хогвартса в этот час были пусты — ученики разошлись по гостиным, готовясь к ужину, и только редкие призраки скользили сквозь стены, оставляя за собой холодные следы, которые таяли быстрее, чем утренний туман над озером. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая длинные, дрожащие тени, и воздух пах воском, старым камнем и чем-то неуловимым, что всегда сопутствует приближению опасности. Роман Реддл шёл по коридору седьмого этажа, и его шаги были бесшумными — не потому, что он старался, а потому, что он вообще не умел ходить громко. Это была привычка, въевшаяся в плоть с детства, когда каждое лишнее движение могло привлечь внимание отца, а внимание отца никогда не сулило ничего хорошего, даже если ты был его единственным сыном. Особенно если ты был его единственным сыном. Сегодня Роман чувствовал себя странно — внутри было какое-то беспокойство, которое не проходило даже после того, как он выпил успокаивающее зелье, сваренное Мелиссой по его просьбе (она никогда не отказывала, но всегда смотрела с подозрением, будто знала, что зелье не для него, а для кого-то другого, кого он хотел защитить от себя самого). Волосы, обычно свободно падающие на плечи, он завязал в низкий хвост — ему казалось, что так легче думать, хотя на самом деле это ничего не меняло, просто создавало иллюзию собранности, которая была нужна ему сегодня больше, чем когда-либо. Он направлялся в кабинет отца — туда, куда имел доступ только он и несколько избранных, тех, кто служил Тому Реддлу с тех пор, как тот восстал из пепла в новом обличье. Роман не знал точно, сколько их было — отец никогда не посвящал его в свои дела полностью, держа на коротком поводке, как охотничью собаку, которую выпускают только тогда, когда нужно кого-то выследить и принести добычу. Но Роман догадывался, что их много — и что каждый из них готов умереть за Тёмного Лорда, даже не задавая вопросов. Он уже почти дошёл до двери, когда услышал голоса. Голоса были приглушённые, но в тишине коридора слова доносились чётко, как удары колокола. Роман замер — не из страха, нет, он давно научился не бояться отца, бояться было бессмысленно, это только делало тебя слабее в его глазах. Он замер из любопытства, того самого кошачьего любопытства, которое заставляло его подслушивать разговоры, даже когда он знал, что это может плохо кончиться. Особенно когда знал. Голос принадлежал женщине. Звонкий, с металлическими нотками, которые делали его похожим на звук разбиваемого стекла. Роман узнал его сразу — Беллатриса Лестрейндж. Одна из самых верных (и самых безумных) слуг его отца, женщина с глазами, которые горели огнём преданности, опасным для всех, кто не разделял её культа. Она была красивой, если не приглядываться слишком долго, и жуткой, если приглядеться. Роман не любил её, хотя и уважал её преданность — она была искренней, а это в мире Тома Реддла встречалось так же редко, как белые вороны. — Почему мы должны ему подчиняться, мой Лорд? — голос Беллатрисы звенел от негодования, смешанного с чем-то другим — ревностью, возможно, или страхом, который она старалась спрятать за гневом, как прячут драгоценности в тайник, когда чувствуют опасность. — Он даже не ваш сын. Не настоящий. Вы взяли его из приюта, вы дали ему своё имя, вы сделали его тем, кто он есть. Но он не ваша кровь. Он не ваш наследник. Почему он должен получать такие привилегии? Почему он должен быть тем, кому вы доверяете? Наступила тишина. Роман затаил дыхание, хотя знал, что за дверью его всё равно не слышно — отец наложил на кабинет такие чары, что даже мышь не могла бы проникнуть внутрь без его разрешения. Но Беллатриса, видимо, забыла об этом в пылу своего гнева, или просто не думала, что кто-то будет подслушивать. — Белла, — прозвучал второй голос. Мужской. Более низкий, более спокойный, с лёгкой хрипотцой, которая делала его похожим на скрип старой половицы. Рудольф Лестрейндж, муж Беллатрисы, её тень и её голос разума, когда она слишком увлекалась. — Что ты несёшь? Роман — наследник. Лорд сам так решил. Ты не имеешь права оспаривать его решения. Никто не имеет. — Я ничего не оспариваю! — голос Беллатрисы стал ещё выше, и Роман услышал, как она ходит по комнате — резкие, нервные шаги, как у хищного зверя в клетке. — Я просто спрашиваю! Почему? Мы служили тебе, мой Лорд, десятилетиями. Мы проливали кровь за тебя. Мы шли в Азкабан, мы терпели пытки, мы теряли всё, что имели, ради твоей цели. А ты даёшь этому мальчишке — этому найдёнышу — всё. Доверие. Имя. Власть. Почему? Роман закрыл глаза, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Слова Беллатрисы били по нему, как удары хлыста, хотя он знал их все уже давно, с тех пор как осознал, что не помнит своего настоящего имени, не помнит родителей, не помнит ничего, кроме той ночи, когда Том Реддл пришёл в приют и протянул ему руку, и он взял её, потому что она была тёплой, а всё остальное было холодным, голодным и страшным. Он помнил ту ночь. Помнил запах мокрой шерсти и дешёвого мыла, которым мыли полы в приюте. Помнил, как другие дети смотрели на него с завистью и страхом, когда он уходил с высоким чёрным человеком в длинной мантии. Помнил, как впервые увидел Хогвартс — и как сердце его забилось быстрее от восторга, который потом, много лет спустя, превратился в холодную, расчётливую преданность. Он никогда не сомневался в отце. Никогда не задавал вопросов. Никогда не позволял себе думать о том, что было до, потому что до — была пустота, а пустота не стоит воспоминаний. И вот теперь Беллатриса говорила это вслух. Там, за дверью. Его отцу. — Молчать, оба, — раздался голос Тома Реддла. Голос был тихим, но в нём было столько силы, что даже стены, казалось, содрогнулись. Беллатриса замолчала на полуслове, как будто ей заткнули рот невидимой рукой. Рудольф замер, и даже дыхание его, казалось, остановилось, чтобы не нарушать тишину, которую установил Тёмный Лорд. — Вы забываетесь, — сказал Том. Его голос был ровным, холодным, как лёд в глубине озера. — Я не спрашивал вашего мнения. Я дал указание. Вы его выполняете. Без вопросов. Без сомнений. Без обсуждений. — Но мой Лорд… — начала Беллатриса. — Я сказал: молчать, — перебил её Том, и в голосе его впервые послышалась сталь. — Ты думаешь, я не знаю, что ты чувствуешь, Белла? Ты думаешь, я не вижу ревности в твоих глазах каждый раз, когда я приказываю что-то Роману? Ты думаешь, я не понимаю, что твоя любовь ко мне — это болезнь, которая застилает тебе глаза? В комнате стало тихо. Так тихо, что Роман услышал, как где-то в коридоре капает вода — кап, кап, кап, в такт его сердцу. — Роман — мой сын, — продолжил Том, и в его голосе появилась такая уверенность, что Роман невольно выпрямился, хотя никто его не видел. — Он может быть не моей кровью, но он — моя плоть. Моя воля. Моё продолжение. Я воспитал его. Я научил его всему, что он знает. Он предан мне так, как ты, Белла, не сможешь быть никогда — потому что твоя преданность основана на страхе и обожании, а его — на понимании. Он замолчал, давая словам осесть в воздухе, как пеплу после пожара. — И потом, — добавил он тихо, почти ласково, и от этой ласки у Романа побежали мурашки по спине, — мальчишка где-то здесь. Он слышит. Он всегда слышит. Это моё воспитание — слышать, когда его не должно быть. Роман понял, что его раскрыли. Он не стал ждать, когда отец позовёт его — это было бы проявлением слабости, а слабости Том Реддл не прощал никому, даже собственному сыну. Он толкнул дверь, и она открылась без звука, как будто ждала его прикосновения, как верный пёс ждёт возвращения хозяина. В кабинете было темно, как всегда — только камин горел, но его свет не разгонял тьму, а только делал её гуще, создавая на стенах причудливые тени, похожие на пляшущих демонов. Том сидел в кресле у огня, сложив руки на подлокотниках, и его красные глаза смотрели на сына с тем же выражением, с которым Роман смотрел на пойманную мышь — интересно, холодно и оценивающе. Беллатриса и Рудольф стояли по бокам от кресла — выпрямившись, как солдаты на параде, и даже Беллатриса, обычно дерзкая и громкая, сейчас казалась маленькой и жалкой, как провинившийся ребёнок. Она не подняла глаз на Романа, когда он вошёл, но он чувствовал её взгляд — жгучий, ненавидящий, полный той самой ревности, о которой говорил отец. — Добрый вечер, мой господин, — сказал Роман, склоняя голову в лёгком поклоне, который был достаточным знаком уважения, но не унижением. Он никогда не унижался перед отцом — это было бы неправильно, это разрушило бы то, что Том в нём воспитывал. — Добрый вечер, Роман, — Том улыбнулся краешком губ, и это была улыбка одобрения — редкая, как солнечное затмение. Он посмотрел на Беллатрису и Рудольфа, и его взгляд стал жёстче, почти презрительным. — У нас был разговор. Ничего важного. Беллатриса, Рудольф, как Виктор? Роман заметил, как при этом имени Беллатриса вздрогнула — едва заметно, но он научился замечать такие вещи. Виктор. Он слышал это имя несколько раз, но никогда не видел того, кто его носил. Кто-то из дальних родственников? Или новый союзник, которого отец держал в тени, готовя к решающему моменту? — Виктор скоро будет в Хогвартсе, мой господин, — ответил Рудольф, и голос его был ровным, без эмоций. Профессиональный доклад, как у начальника охраны, который докладывает о прибытии важного гостя. — Трансфер через Министерство уже оформлен. Он появится через два дня. Я лично проследил, чтобы всё было готово к его прибытию. — Хорошо, — Том кивнул, и в его красных глазах мелькнуло довольство — холодное, расчётливое, как у игрока, который видит, что его фигуры на доске расставлены правильно. — Наконец-то. План входит в завершающую стадию. Он перевёл взгляд на Романа, и тот почувствовал, как внутри что-то сжимается — ожидание, или тревога, или то странное чувство, которое появлялось каждый раз, когда отец смотрел на него так. Как на инструмент. Как на вещь, которую можно использовать, отточить, выбросить, когда она перестанет быть полезной. — Отец, — сказал Роман, делая шаг вперёд, — зачем ты меня звал? Том посмотрел на него долго. Так долго, что Роман услышал, как Беллатриса нервно переступила с ноги на ногу, и как Рудольф тихо вздохнул, стараясь не привлекать внимания. — С ней кто-то находится, — сказал Том наконец, и Роман понял, о ком речь, даже не услышав имени. Катерина. Всегда Катерина. Только она могла заставить отца говорить таким тоном — холодным, но с лёгкой, почти незаметной дрожью, как у охотника, который чует добычу. — Очень сильный маг. Магия вне палочек. Необученная, дикая, но мощная. Она не знает, что делает, но она уже успела снять мою метку. Роман почувствовал, как брови сами собой ползут вверх. Метка? Отец поставил на Катерину метку? Он ничего не говорил об этом. Он ничего не говорил о многом, но Роман привык не задавать вопросов. Однако сейчас его зацепило другое — кто-то снял метку отца. Кто-то настолько сильный, что смог разрушить внушение, которое Том Реддл наложил лично. Это было… впечатляюще. И пугающе. — Ты должен проследить за Катериной, — продолжил Том, и в его голосе появились металлические нотки, которые не предвещали ничего хорошего. — Найди того, кто скрывается рядом с ней. Того, кто обладает такой силой. Мне нужно знать, кто это и чего он хочет. Роман кивнул, уже прокручивая в голове возможные варианты. Анастасия? Она училась в Колдовствореце, она могла знать что-то, чему не учат в Хогвартсе. Мелисса? Она была слишком осторожна для таких вещей, но кто знает, что скрывается под маской примерной ученицы. Или кто-то из преподавателей? Снейп, например, со своей неприкрытой враждебностью ко всему живому, мог быть тем, кто умеет работать с тёмными метками лучше всех. — И? — спросил он, поднимая глаза на отца. — Убить? Слова вырвались сами собой, и Роман почувствовал, как отца охватывает что-то — одобрение или удивление. В любом случае Том улыбнулся, и улыбка его была тёплой, как у человека, который увидел, что его собака принесла палку. — Нет, — сказал Том. — Нам его талант пригодится. Тот, кто умеет снимать метки Тёмного Лорда, не должен умирать. Он должен служить. Он замолчал, и Роман почувствовал, как в комнате повисла тяжёлая тишина — как перед грозой, когда воздух становится таким плотным, что его можно резать ножом. — И ещё, Роман, — сказал Том, и в его голосе послышалась сталь. — Проследи за Катериной. Каждый её шаг. Каждый взгляд. Каждое слово. И докладывай мне. Всё. Даже то, что тебе кажется неважным. Особенно то, что кажется неважным. Она — центр плана. Без неё всё рухнет. Роман кивнул и развернулся, чтобы уйти, чувствуя на спине взгляды всех троих. — И Роман, — окликнул его отец, когда он уже взялся за ручку двери. — Будь осторожен. Тот, кто снял метку, может быть опасен. Даже для тебя. Роман не обернулся. Он просто вышел в коридор и закрыл за собой дверь, чувствуя, как сердце бьётся быстрее обычного, и пытаясь понять, что он чувствует к Катерине на самом деле — интерес, сострадание или что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Когда шаги Романа стихли, Том Реддл повернулся к Беллатрисе и Рудольфу. Его красные глаза горели в темноте, как угли, и в них было что-то, что заставило даже Беллатрису отступить на шаг. — Белла, — сказал он тихо. — Я помню твои слова. Я помню, что ты сказала о моём сыне. Но если я услышу что-то подобное снова — ты заплатишь. И не только ты. Вся твоя семья. Все, кто тебе дорог. Ты понимаешь? Беллатриса побледнела так сильно, что её лицо стало почти белым, как мел. — Да, мой Лорд, — прошептала она, и в голосе её не было ничего, кроме страха. — Я понимаю. — Хорошо, — Том отвернулся к камину, давая понять, что аудиенция окончена. — Ступайте. Виктор прибудет через два дня. Готовьтесь. Беллатриса и Рудольф вышли, и когда дверь за ними закрылась, Том остался один. Он сидел в кресле, глядя в огонь, и в его груди билось сердце — не его, чужое, молодое, живое, которое стучало в такт с другим сердцем, далеко в спальне Слизерина. — Игра продолжается, Катя, — прошептал он в темноту. — Ты думаешь, что ты в безопасности. Ты думаешь, что я не найду того, кто тебя защищает. Ты ошибаешься. Я всегда нахожу. Он улыбнулся, и тени в комнате зашевелились, как живые, протягивая к нему свои руки. Катерина сидела в гостиной Слизерина, пытаясь читать учебник по Защите от тёмных искусств, но слова расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные пятна. Рядом с ней сидела Анастасия и что-то рассказывала о Колдовствореце — о зимних марафонах по замёрзшему озеру и о том, как на третьем курсе она случайно превратила волосы директора в змей, — но Катерина не слушала. Она чувствовала чей-то взгляд. Она подняла голову и увидела Романа. Он стоял у входа в гостиную, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на неё. Не злобно, не холодно, а как-то странно — изучающе, как учёный смотрит на подопытного кролика, который вдруг начал вести себя не так, как ожидалось. И Катерина поняла, что он узнал. Что-то изменилось в ней. Что-то, что он чувствовал, как чувствовал запах крови хищник, который выслеживает добычу. Она смотрела на него, и в её груди стучало сердце — так же громко, как и в тот момент, когда она стояла перед Томом в тёмной библиотеке. Роман улыбнулся ей — той самой опасной улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, — и исчез в коридоре, оставив после себя только тень и запах дорогого табака. Катерина закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Она знала — он будет следить за ней. Каждый её шаг. Каждый взгляд. Каждое слово. И она знала, что если он найдёт Анастасию — ту, которая сняла метку, — то ничего хорошего из этого не выйдет. Ни для кого. Ночью Катерина снова не спала. Она лежала в кровати, глядя в зелёный потолок, и чувствовала, как что-то скребётся за окном — не рыба, не водоросли, а что-то другое, что жило в глубине озера и хотело войти. Она не боялась этого. Она боялась того, что знала — Том Реддл не остановится. Он будет искать. Он всегда находил. И она знала — если он найдёт Анастасию, то убьёт её так же, как когда-то убил её саму. Катерина закрыла глаза и прошептала в темноту ту же молитву, которую шептала в детстве, когда дедушка запирал её в чулане за непослушание. — Господи, спаси и сохрани. Господи, прости и помилуй. Господи, не дай ей умереть из-за меня. Молитва не помогла. Потому что Том Реддл не слушал Бога. Он слушал только себя. И её сердце, которое билось в такт с его.