Сердцевина Бесконечности

Хогвартс медленно утопал в рождественской суете. Уже четыре месяца прошло с того дня, как Катерина впервые переступила порог школы, и за это время она успела привыкнуть к многому — к сменяющимся лестницам, которые никогда не вели туда, куда ты собирался, к шепоту портретов, которые знали о тебе больше, чем ты сама, к зелёному подводному свету в спальне Слизерина, который по ночам казался живым и дышащим. Она научилась варить простые зелья так, что даже Снейп перестал поливать её ядом (хотя и не перестал смотреть на неё с тем же подозрением, с каким смотрят на мышь, которая слишком долго живёт в доме, где живут коты). Она даже подружилась с Анастасией — по-настоящему, глубоко, так, как не дружила ни с кем до этого. Рождество приближалось, и вместе с ним приближалось что-то ещё — какое-то напряжение, которое витало в воздухе, как запах озона перед грозой. Замок украсили: по коридорам развесили гирлянды из остролиста и омелы, в Большом зале поставили двенадцать ёлок, которые сияли серебряными звёздами и волшебными огнями, а в гостиной Слизерина, вопреки обычной тёмной эстетике факультета, повесили венки из зелёной хвои, перевитые серебряными лентами. Даже подводные окна, обычно холодные и безмолвные, теперь отражали тёплый свет свечей, и в глубине озера иногда проскальзывали тени — то ли рыбы, то ли что-то более древнее, что тоже праздновало Новый год по-своему. Катерина сидела в углу гостиной около большого окна, выходящего в озеро. Сегодня она чувствовала себя почти спокойно — впервые за долгое время. Рождество напоминало ей о доме, о матери, о запахе пирогов и свежего хлеба, который пекла её мать по праздникам, пока дедушка не видел. Она почти не думала о Томе Реддле, о его красных глазах и холодных пальцах на шее. Почти не чувствовала той липкой, давящей тревоги, которая сопровождала её каждый день, с самого первого утра в Хогвартсе. Рядом с ней на подоконнике сидела Анастасия. Она была в своей обычной одежде — чёрная водолазка, узкие брюки, длинные красные волосы распущены, и только зелёная лента Слизерина, вплетённая в них, напоминала о том, что она не просто гостья, а ученица этого факультета, хоть и пришлая, хоть и русская, хоть и говорящая на языке, который никто в этом замке не понимал. Девочки говорили на русском. Это была их маленькая тайна — язык, который они делили, как общий секрет. Английский, конечно, был родным для Хогвартса, но русский давал им свободу, позволял говорить о вещах, которые они никогда не рискнули бы произнести вслух на языке, который могли понять другие. О Томе Реддле. О метке. О снах, которые продолжали сниться Катерине, хотя Анастасия сняла внушение, и теперь эти сны были просто снами, а не оружием Тёмного Лорда. — Слушай, Петровна, — сказала Анастасия, грызя яблоко и болтая ногами в воздухе. — Ты уже решила, остаёшься на Рождество или едешь домой? Катерина вздохнула и покачала головой, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. Отражение было бледным, с огромными глазами и тёмными кругами под ними — она не спала уже несколько ночей, хотя старалась не показывать этого Анастасии. — Не знаю, — ответила она на русском, и голос её прозвучал тихо, почти шёпотом. — Мама писала, что скучает. Дедушка… дедушка ничего не писал, и это хорошо. Но я не хочу возвращаться. Там, дома… я чувствую себя чужой. Как будто я уже не принадлежу тому миру. Или он не принадлежит мне. Анастасия понимающе кивнула. Она знала, что такое чувствовать себя чужой — в Хогвартсе она тоже была чужой, русской, пришлой, и даже её огненные волосы не делали её своей, потому что они были слишком яркими, слишком неправильными для Слизерина, где все предпочитали тёмные, незаметные тона. — Я тоже остаюсь, — сказала Анастасия, доедая яблоко и задумчиво глядя на огрызок. — Отец в командировке, мама с младшими в России. В Хогвартсе хотя бы тепло и кормят нормально. И есть с кем поговорить на родном языке. Ты — моя отдушина, Петровна. Катерина улыбнулась — впервые за сегодня, впервые за последние несколько дней. — Ты тоже моя отдушина, Насть, — сказала она, и в голосе её послышалось что-то тёплое, почти домашнее. — Ой, смотри, — Анастасия внезапно нахмурилась, глядя куда-то в сторону входа. — Опять эти две болтают на русском. Катерина проследила за её взглядом. В другом конце гостиной, у камина, сидела компания слизеринок во главе с Пэнси Паркинсон — высокой, худой девушкой с идеальной причёской, которая никогда не выходила из комнаты без аккуратно уложенных волос и презрительного взгляда. Рядом с ней сидели её подружки — бледная Джиллиан с вечно скрещенными руками, и Миллисента Булстроуд, крупная, неуклюжая, но с острым, проницательным взглядом, который не упускал ни одной детали. Они смотрели на Катерину и Анастасию так, как смотрят на что-то противное и одновременно интересное — как на насекомое в банке, которое можно долго рассматривать и даже слегка потыкать палочкой. — Что здесь плохого? — произнесла Пэнси, поднимая бровь и намеренно растягивая слова, чтобы они слышали. — Девочки беседуют на своём языке. — Дело в том, — начала Джиллиан, и в голосе её послышался яд, смешанный с притворным сочувствием, — что мы не понимаем, о чём они говорят. Это подозрительно. А подозрительные вещи в Хогвартсе обычно заканчиваются плохо. Особенно для тех, кто не знает своего места. — Дело в том, — перебила её Анастасия, поворачиваясь на подоконнике и смотря на Пэнси с такой спокойной улыбкой, которая была страшнее любого крика, — что тебе просто интересно, о чём мы болтаем, Пэнси. Не надо делать вид, что тебя волнует безопасность школы. Тебя волнует только твоя собственная репутация. И то, что мы с Петровой умеем говорить на языке, который ты не понимаешь. Пэнси встала, и её идеальная причёска качнулась, но ни один волос не выбился из аккуратной укладки — она явно использовала магию, чтобы поддерживать свой образ безупречности. — Ой, да брось, Настя, — сказала она, и в голосе её послышалась фальшивая насмешка, которая была призвана скрыть её истинную злость. — Нам не интересно слушать ваши русские байки. Тем более не особо хочется связываться с бабой Ягой, которая, судя по вашему акценту, живёт у вас в подвале и выезжает только по праздникам. Катерина покраснела, но Анастасия, услышав это, рассмеялась. Не зло, не обиженно, а так, как смеются люди, которые знают, что оппонент сморозил глупость и даже не осознаёт этого. — Баба Яга, — сказала Анастасия, и в её голосе прозвучала такая спокойная уверенность, что все в радиусе десяти метров невольно прислушались, — в отличие от тебя, Паркинсон, — очень мудрая женщина, которая в тринадцать лет уже вовсю изобретала и спасала людям жизнь. А ты за свои жалкие семнадцать лет, — она сделала паузу, давая каждому слову упасть как камню, — не сделала ничего. Кроме того, что сидишь на своём месте, делаешь вид, что ты важная персона, и надеешься, что кто-то поверит в твою значимость. В гостиной стало тихо. Даже камин, казалось, притих, чтобы не пропустить ни слова. Пэнси побагровела. Её лицо, обычно бледное и аристократичное, покрылось пятнами гнева, которые делали её похожей на пятнистую ядовитую змею, готовую броситься на обидчика. — Да как ты смеешь?! — закричала она, и в её голосе уже не было ни грамма фальшивой вежливости. Только чистая, неприкрытая ненависть. Она выхватила палочку, и, не говоря ни слова, направила её на Анастасию. Но Анастасия была быстрее. Она даже не шевельнулась, не достала палочку, не произнесла ни слова — просто подняла руку, и магия хлынула из неё, как вода из прорванной плотины. Это была дикая, необученная сила, которую она не контролировала полностью, но которая подчинялась ей, как верный пёс, готовый защищать хозяйку до последней капли крови. Вокруг Пэнси вдруг появилось множество кедровых шишек. Они закружились вокруг неё, заставляя её вертеться, пытаясь отмахнуться, но шишки были быстрее, они вращались, хлопали её по плечам, по голове, по рукам, не причиняя серьёзного вреда, но делая её похожей на танцующего медведя в цирке. — Аааа! — закричала Пэнси, теряя равновесие. — Хватит! Прошу! Аааа! — Довольно, — раздался холодный голос от входа. Все замерли. Шишки упали на пол, Пэнси схватилась за голову и тяжело дышала. Катерина сжалась, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь. Перед ними стоял Том Реддл. Он был в чёрной мантии, с волосами, собранными в низкий хвост, и его красные глаза смотрели на всю сцену с таким видом, будто он наблюдал за детьми, которые не поделили игрушку. На лице его не было злости — только холодное любопытство, смешанное с презрением, которое было хуже любого крика, потому что оно обесценивало всё, что только что произошло. — Петрова, — сказал он, глядя на Анастасию, и в голосе его послышался лёд. — И ты… — он перевёл взгляд на Катерину, и на мгновение его глаза потеплели, или ей просто показалось, — быстро в мой кабинет. Катерина почувствовала, как внутри всё сжимается. Его кабинет. Тот самый. Где он говорил с ней. Где его пальцы коснулись её шеи, и она почувствовала нож между рёбрами, хотя его там не было. — А вы, мисс Паркинсон, — Том повернулся к Пэнси, которая всё ещё пыталась отдышаться и поправить свою идеальную, но теперь уже растрёпанную причёску, — бегом в больничное крыло. Скажите мадам Помфри, что вы наступили на шишки и упали. И если я узнаю, что вы сказали что-то другое, — он улыбнулся, и в его улыбке было столько обещания боли, что Пэнси побледнела ещё сильнее, чем была, — то следующий раз вы не отделаетесь шишками. Пэнси кивнула, не говоря ни слова, и поспешно выбежала из гостиной, сопровождаемая своими подругами, которые даже не взглянули на неё — они боялись смотреть на Тома. Том медленно перевёл взгляд на Катерину и Анастасию. В его глазах горел тот самый огонь, который Катерина видела в библиотеке, — холодный, древний, голодный. Он смотрел на них так, будто решал, кого съесть первым. — Вы обе, — сказал он тихо, почти ласково, но от этой ласки у Катерины мурашки побежали по спине, — идёте за мной. И не вздумайте сбегать. Я всё равно найду. Он развернулся и пошёл к выходу, и Катерина поняла, что у неё нет выбора. Она посмотрела на Анастасию, и та сжала её руку — крепко, ободряюще, как в тот вечер, когда сняла метку. — Всё будет хорошо, Петровна, — шепнула она, и в её глазах был страх, но не отчаяние. — Держись рядом со мной. Катерина кивнула, чувствуя, как сердце колотится о ребра, и сделала шаг вперёд — в кабинет Тома Реддла, человека, который уже убил её однажды, и который, как она знала, мог убить снова в любую секунду. Глава 8. Директорский кабинет Кабинет Тома Реддла оказался именно таким, каким Катерина его и запомнила — тёмным, душным, с тяжёлыми портьерами, которые не пропускали ни единого луча света, и с книгами, которые, казалось, дышали в такт с хозяином этого места. Воздух здесь был густым, пропитанным ладаном, старой магией и чем-то ещё, что нельзя было описать словами — это чувствовалось кожей, нервами, тем самым местом под рёбрами, где прятался страх, которого она не могла объяснить, но который был с ней всегда, с самого первого дня в Хогвартсе. Камин горел, но его свет не разгонял тьму — только делал её глубже, создавая на стенах причудливые тени, которые двигались сами по себе, словно живые существа, наблюдающие за происходящим с холодным любопытством. Том стоял у камина, спиной к ним, и его силуэт казался огромным, неестественно высоким, как у статуи, которая вдруг ожила и теперь смотрит на маленьких людей с высоты своего величия. — Как вы посмели устроить бардак в моей школе? — спросил он, не оборачиваясь. Голос его был тихим, но в нём слышалось такое ледяное спокойствие, что Катерина почувствовала, как по спине пробегают мурашки. — Кто давал вам разрешение использовать магию против сокурсников? — Простите, директор, — сказала Анастасия, и в голосе её не было раскаяния — только вежливость, та самая, которая была приправлена долей упрямства и гордости. — Это был несчастный случай. Пэнси Паркинсон оскорбила нас, и я не сдержалась. — Молчать, — перебил её Том, и его голос стал резче, острее, как лезвие ножа, которое вдруг выскользнуло из ножен и теперь касается кожи. Он медленно повернулся, и его красные глаза впились в них, изучая, оценивая, взвешивая на невидимых весах. — Для начала, кто из вас управлял шишками? Повисла тишина. Катерина почувствовала, как Анастасия рядом с ней напряглась — всего на мгновение, но она это почувствовала, как чувствуют напряжение верёвки, которая вот-вот порвётся. Она знала, что Анастасия хочет сказать что-то, чтобы защитить их обеих, но Катерина не могла позволить ей взять всю вину на себя. — Я, — сказала она, делая шаг вперёд. Голос её дрожал, но она старалась говорить твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Это я управляла шишками. Анастасия здесь ни при чём. Том поднял бровь — и в этом жесте было столько удивления, что Катерина почти поверила, что он ей поверил. — Ты? — переспросил он, и в голосе его послышалась лёгкая насмешка. — Ты, которая не могла поднять перо на первом уроке заклинаний? Ты, которая до сих пор путает ингредиенты в зельеварении? Ты управляла шишками? Против Пэнси Паркинсон? Это… интересно. Он сделал шаг к ней, и Катерина инстинктивно отступила, но он не остановился — подошёл ближе, так что она почувствовала его запах, ладан и старые книги, и тот странный, металлический привкус, который всегда сопутствовал его присутствию. — Не надо врать мне, Катя, — сказал он тихо, почти ласково, и от этой ласки у неё подкосились колени. — Ты не умеешь врать. У тебя глаза становятся такими… испуганными. Как у кролика, который понял, что его нашёл охотник. Катерина отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливаются краской. Она не знала, что сказать. Врать дальше? Признаться? Она не знала, что хуже. Том усмехнулся — коротко, одними губами, и перевёл взгляд на Анастасию. Он смотрел на неё долго, изучающе, как учёный смотрит на новый вид насекомых, которые попали в его коллекцию. Анастасия выдержала его взгляд, хотя Катерина видела, как её пальцы сжались в кулаки, а дыхание стало глубже — она готовилась к чему-то, хотя не знала, к чему именно. — Я впечатлён, мисс...— сказал Том, и в его голосе впервые послышалось что-то похожее на искренний интерес, что делало его ещё страшнее. — Это очень удивительно. Вы, кажется, из… — Колдовстворец, — сказала Анастасия, и в голосе её послышалась гордость. — Это в России. На севере. Там учат не только магии, но и самодисциплине. И тому, как защищать себя, когда на тебя нападают. — Да-да, я слышал, — Том кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Колдовстворец. Известная школа. Говорят, там учат тёмным искусствам в таком объёме, что Хогвартс и не снился. И судя по тому, что я только что видел, это не просто слухи. Он сделал паузу, и в комнате стало ещё тише, чем раньше. — Ладно, девочки, — сказал он наконец, и его голос стал деловым, почти добродушным, что пугало больше, чем его гнев. — Я предлагаю сделку. Я забываю об этом инциденте с вашими сокурсниками. Пэнси Паркинсон получила своё, и я не собираюсь наказывать вас за то, что она заслужила. Но если это ещё раз повторится, девочки, — он посмотрел на них по очереди, и в его красных глазах мелькнуло предупреждение, которое не оставляло сомнений в его серьёзности, — вы будете проводить праздники не со всеми, а наказанными. Будете драить котлы в подземельях до тех пор, пока ваши руки не сотрутся в кровь. Всё ясно? — Ясно, — ответили Катерина и Анастасия одновременно, и в их голосах не было ни капли сомнения. — Ступайте, — сказал Том, и они вышли, чувствуя на спине его взгляд, который преследовал их до самой двери, до самого коридора, до самого конца коридора, где они наконец остановились и перевели дыхание. Когда дверь за ними закрылась, Том Реддл выпрямился, и его лицо изменилось — та маска добродушного директора исчезла, сменившись выражением холодной расчётливости, которое было его истинным лицом. — Виктор, — сказал он, и голос его стал резким, как удар хлыста. — Иди сюда. Из тени у книжного шкафа появился молодой человек. Ему было около двадцати лет, высокий, худощавый, с острыми чертами лица и тёмными, почти чёрными волосами, зачёсанными назад. Глаза у него были странными — тёмные, но с таким безумным блеском, что они напоминали глаза Беллатрисы Лестрейндж, её брата, её двойника, только в мужском обличье. В них горел тот же огонь, та же жажда, та же безумная преданность, которая делала Беллатрису одновременно самым опасным и самым предсказуемым членом окружения Тома. Он вышел из тени, как будто всегда был там — частью интерьера, ещё одной тенью, которая ждала, когда её позовут. — Я слушаю, мой Лорд, — сказал он, и голос его был низким, тихим, с лёгкой хрипотцой, которая делала его похожим на шёпот ветра в ночном лесу. Том посмотрел на него долго, оценивая, как смотрят на новое оружие, которое только что поступило в арсенал. — Ты видел девушку, — сказал он. — Рыжую, которая управляла шишками. — Да, — Виктор кивнул, и в его глазах мелькнул интерес — холодный, хищный, такой же, как у Тома, когда он находит новую цель. — Анастасия, кажется. Красные волосы, голубые глаза. Она из России. И она… сильная. — Она не просто сильная, — Том улыбнулся, и улыбка его была холодной, как лёд, и опасной, как лезвие ножа. — Она обладает даром, который я давно искал. Магия вне палочек, дикая, необученная. Она сняла мою метку с Катерины, даже не зная, что делает. Представляешь, какой потенциал скрывается в ней? Виктор кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. Он знал, что такое потенциал. Он сам был потенциальным — сыном Беллатрисы, племянником Рудольфа, наследником их безумной крови и их преданности. Он вырос в тени Тома Реддла, и он знал, что для того, чтобы выжить в этом мире, нужно быть полезным. Или быть мёртвым. — Твоя цель, — сказал Том, делая шаг к нему и глядя прямо в глаза, — влюбить её в себя. Анастасию. Сделать так, чтобы она была около тебя, чтобы она тебе доверяла, чтобы она считала тебя своим другом. Или кем-то большим. Мне всё равно. Главное — чтобы она была под твоим контролем. — Я понял, — Виктор снова кивнул, и на его лице появилась та самая безумная улыбка, которая делала его похожим на Беллатрису — почти копия, только моложе и ещё более опасный, потому что он ещё не научился скрывать своё безумие под маской спокойствия. — Я влюблю её в себя. Она не сможет устоять. — Не сомневаюсь, — Том усмехнулся. — Ты же сын Беллатрисы. У тебя в крови её дар — убеждать, очаровывать, подчинять. Используй его. И, Виктор… — Да, мой Лорд? — Не причиняй ей вреда, — Том посмотрел на него строго, и в его глазах мелькнуло предупреждение, которое было холоднее, чем весь Хогвартс в феврале. — Она нужна мне живой и здоровой. Ты понял? — Понял, мой Лорд. — Ступай. Виктор исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя только запах дорогого одеколона и той странной, липкой энергии, которая всегда сопровождала членов семьи Лестрейндж, когда они планировали что-то опасное. Том остался один. Он стоял у камина, глядя в огонь, и в его груди билось чужое сердце — в такт с сердцем Катерины. — Игра становится интереснее, — прошептал он в пустоту. — Ты думала, что нашла защитницу, Катя? Ты думала, что Анастасия сможет спасти тебя? — он улыбнулся, и улыбка его была хищной, голодной. — Скоро она будет думать только о Викторе. А ты останешься одна. И тогда… — он замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, — тогда мы завершим наш ритуал. В камине вспыхнул огонь, и на мгновение в нём показалось лицо — женское, красивое, с красными волосами, которые плясали в пламени, как змеи. Анастасия. Она не знала, что уже стала целью. Она не знала, что за ней охотятся. Она думала, что защищает Катерину, но на самом деле она только что подписала себе приговор. Катерина сидела в спальне, глядя в зелёный потолок, и чувствовала, как сердце стучит слишком громко, как будто пытается вырваться из груди. — Насть, — сказала она, поворачиваясь к подруге, которая сидела на своей кровати и задумчиво расчёсывала свои рыжие волосы. — Насть, а что, если он что-то задумал? Том Реддл. Он не мог просто так отпустить нас. Он что-то готовит. Я чувствую это. Анастасия посмотрела на неё, и в её голубых глазах мелькнула усталая улыбка. — Конечно, готовит, Петровна. Он же Тёмный Лорд. Он всегда что-то готовит. Но мы не должны показывать, что боимся. Мы сильные. Мы справимся. — Ты уверена? — Нет, — Анастасия усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, сколько не поместилось бы в целой книге. — Но я знаю одно: если мы будем бояться — мы уже проиграли. А я не привыкла проигрывать. Катерина кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло — то самое, которое появлялось всегда, когда Анастасия говорила что-то ободряющее. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари, — Анастасия отмахнулась, но в глазах её блеснула тёплая искра. — Мы же подруги, Петровна. А подруги помогают друг другу. Даже если это опасно. Особенно если опасно. Она замолчала, глядя в окно, где в глубине озера проплывала тень — большая, тёмная, с одним глазом, который на мгновение заглянул в комнату и исчез. Катерина не знала, что этот взгляд принадлежал не рыбе. Он принадлежал тому, кто уже начал свою игру. И её подруга стала пешкой на его доске. Но она узнает это слишком поздно.

***

Новогодний бал

Большой зал в этот вечер был неузнаваем. Тысячи серебряных снежинок парили под потолком, кружась в медленном танце, который не подчинялся законам физики — они двигались в такт музыке, опускаясь на плечи танцующих и таяли, оставляя на коже холодные поцелуи. С потолка свисали хрустальные люстры, в которых горели не свечи, а крошечные звёзды, и свет их отражался в каждом предмете, каждой детали, делая зал похожим на шкатулку с драгоценностями, которую кто-то открыл и теперь не может закрыть. Ели стояли вдоль стен — высокие, до потолка, украшенные живыми феями, которые перелетали с ветки на ветку, оставляя за собой светящиеся дорожки. В воздухе пахло хвоей, мандаринами и чем-то сладким, что напоминало о детстве, о доме, о том времени, когда Катерина ещё верила в чудеса, когда дедушка не называл её проклятой, а мама пекла пироги и улыбалась — по-настоящему, без страха, без оглядки. Катерина стояла в углу зала, прижавшись спиной к холодной каменной колонне, и смотрела на танцующих. На ней было платье, которое Анастасия достала откуда-то накануне — тёмно-синее, почти чёрное, с длинными рукавами и струящейся юбкой, которая мягко колыхалась при каждом движении, словно была сделана из воды. Волосы она собрала в высокую причёску, оставив несколько прядей обрамлять лицо — это было непривычно, но красиво, даже она сама это признавала, хотя редко смотрела на себя в зеркало без содрогания. Анастасия, как всегда, сияла. Она была в ярко-красном платье — том самом, которое Катерина видела в витрине магазина в Косом переулке, и которое Анастасия купила, даже не глядя на ценник, потому что, по её словам, «красный — это мой цвет, Петровна, и если я не буду в красном на Новый год, то весь следующий год будет серым». Волосы её были распущены и казались живым огнём в свете звёзд и свечей, а на лице была маска — изящная, чёрная, с павлиньими перьями, которые при каждом её движении взлетали и опускались, как крылья ночной птицы. Катерина смотрела на подругу и чувствовала странную смесь гордости и грусти. Анастасия была такой живой, такой настоящей, такой свободной — она смеялась, кружилась, болтала с кем-то из Когтеврана, и её смех разносился по залу, заражая всех вокруг. И в то же время Катерина чувствовала себя маленькой, незаметной, потерянной в этом море масок и улыбок. Но больше всего её беспокоило другое. Виктор. Он появился в Хогвартсе неделю назад и сразу же привлёк внимание всех — не только своей внешностью, которая была до жути красивой, с острыми чертами и безумным блеском в глазах, но и тем, как он смотрел на Анастасию. Катерина видела это, хотя старалась не придавать значения. Она видела, как он подходит к ней, как шепчет что-то, от чего Анастасия смеётся, как приглашает на танец — и та соглашается, даже не колеблясь. Сейчас они танцевали в центре зала, и Катерина смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и одновременно тревожное. Анастасия смеялась, запрокинув голову, и её голубые глаза сияли ярче всех звёзд на потолке. Виктор держал её за талию, прижимая чуть ближе, чем следовало, и в его тёмных глазах горел странный огонь — тот самый, который Катерина видела в глазах Беллатрисы, когда та смотрела на Тома Реддла. — Ты чего тут сидишь, Петровна? — раздался голос рядом. Катерина вздрогнула и обернулась. Рядом с ней, прислонившись к колонне, стоял Роман. И Катерина чуть не рассмеялась, потому что впервые за всё время их знакомства он выглядел не как идеальный, опасный наследник Тёмного Лорда, а как обычный парень, который решил встряхнуть свою жизнь. Волосы Романа, обычно распущенные или собранные в аккуратный хвост, были коротко подстрижены. Не налысо, нет, но так коротко, что они торчали в разные стороны, как у мальчишки, который только что проснулся и не успел причесаться. Это было так неожиданно, что Катерина моргнула несколько раз, пытаясь убедиться, что не спит. — Роман? — произнесла она, и в голосе её послышалось удивление. — Что с твоими волосами? Роман провёл рукой по коротким прядям и усмехнулся — той самой своей усмешкой, которая была одновременно красивой и опасной, но сейчас в ней было что-то другое, почти человеческое. — А, это, — сказал он, пожимая плечами. — Ну, скажем так, решил совершить протест своему отцу в кое-чём. Он всегда говорил, что длинные волосы — это признак силы. Что я должен быть похож на него. А я решил, что хочу быть похожим на себя. Волосы отрастут, а протест останется. Катерина улыбнулась, и впервые за этот вечер у неё появилось ощущение, что она не одна. — Понятно, — сказала она. — А выглядит… неплохо. Даже лучше, чем было. Роман поднял бровь, и в его светлых глазах мелькнуло удивление — похоже, он не ожидал комплимента от неё. — Спасибо, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая хрипотца. — Ты тоже… неплохо выглядишь. Платье красивое. Идёт тебе. Катерина почувствовала, как щёки заливаются краской, и отвела взгляд, чтобы скрыть смущение. — Спасибо, — прошептала она. Наступила пауза. Музыка играла, снежинки падали, и в зале было шумно, но между ними вдруг возникла странная тишина, которая была громче любого звука. Роман смотрел на неё — не оценивающе, как обычно, а как-то иначе, мягче, почти нежно. — Не хочешь потанцевать? — спросил он, и в голосе его не было приказа или насмешки — только искреннее предложение, которое она могла принять или отклонить, и он не обидится. Катерина замялась. Она не умела танцевать. В церковной школе танцы были запрещены — дедушка считал их «бесовским наваждением», которое отвлекает от молитвы и ведёт к греху. Она никогда не была на балах, никогда не кружилась в вальсе, никогда не чувствовала руку партнёра на своей талии. — Я не особо умею, — призналась она, и голос её прозвучал почти извиняющимся. Роман усмехнулся, и в его улыбке было столько тепла, что Катерина почти забыла, кто он такой. — Тут уметь не надо, — сказал он, протягивая руку. — Просто следуй за мной. Я не дам тебе упасть. Катерина посмотрела на его руку — длинную, белую, с изящными пальцами, которые могли быть такими же холодными, как у отца, но сейчас казались тёплыми, живыми. Она колебалась всего секунду, потом положила свою ладонь в его, и почувствовала, как его пальцы смыкаются вокруг её пальцев — не больно, но крепко, как будто он боялся, что она исчезнет. Они вышли в центр зала, и Катерина почувствовала, как музыка обнимает её, как снежинки касаются её лица, как свет звёзд отражается в глазах Романа. — Просто смотри на меня, — сказал он, и в его голосе не было ни капли обычной насмешки, только что-то тёплое, почти нежное. — И двигайся в такт. Они закружились. Вальс. Простой, медленный, но такой красивый, что Катерина забыла обо всём — о страхе, о Томе Реддле, о метке, о том, что она не должна доверять никому, особенно сыну Тёмного Лорда. Она просто чувствовала тепло его рук, его близость, его дыхание на своей щеке, и это было так правильно, так естественно, как будто она делала это всю свою жизнь. Роман вёл её уверенно, мягко, как будто они танцевали вместе много раз, и Катерина думала, что он, наверное, много тренировался — потому что его движения были такими плавными, такими идеальными, что она чувствовала себя частью музыки, частью танца, частью этой ночи. — Ты хорошо танцуешь, — сказала она, когда они сделали очередной круг, и её голос прозвучал тихо, но он услышал. — Ты тоже, — ответил он, и в его голосе послышалась улыбка. — Не верю, что ты никогда не танцевала раньше. — Правда, никогда, — сказала она, и впервые за долгое время она улыбнулась — искренне, без страха, без оглядки. Роман посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не могла прочитать — удивление, восхищение, или, может быть, что-то более глубокое, что он сам ещё не осознал. — Тогда я горжусь, что я твой первый партнёр, — сказал он, и его голос был таким тёплым, что Катерина почувствовала, как внутри разливается что-то сладкое, как мёд. Они танцевали, не замечая времени. Снежинки кружились вокруг них, как живые, и музыка стала громче, быстрее, но они не ускорялись — просто наслаждались моментом, этим мгновением, которое не должно было длиться вечно, но казалось бесконечным. Где-то в углу зала, скрываясь в тени, стоял Виктор и смотрел на Анастасию, которая смеялась и разговаривала с кем-то из Гриффиндора. Он ждал. Он знал, что она его заметит, что она подойдёт — потому что он был сыном Беллатрисы, и в его крови была та самая магия, которая заставляла людей доверять ему, даже когда они не должны были. — Идём, — сказал он, когда Анастасия наконец обернулась и посмотрела на него. — Я покажу тебе кое-что. Это секрет. Только для нас. Анастасия улыбнулась, и в её голубых глазах мелькнула искра любопытства. — Что за секрет? — спросила она, позволяя ему взять себя за руку. — Увидишь, — сказал Виктор, и в его тёмных глазах мелькнул тот самый безумный блеск, который принадлежал его матери. Катерина и Роман танцевали до тех пор, пока музыка не смолкла, уступив место медленной, мелодичной композиции. — Спасибо, — сказала Катерина, когда они остановились, и она всё ещё чувствовала его руки на своей талии, хотя он уже убрал их. — Это было… красиво. — Только красиво? — Роман усмехнулся, и в его светлых глазах мелькнула та самая хитринка, которую она уже привыкла видеть. — Я старался. — Очень красиво, — поправилась она, чувствуя, как щёки снова заливает краской. — Спасибо тебе. Роман посмотрел на неё долго, и в его взгляде было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. — Всегда пожалуйста, Катя, — сказал он, и впервые за всё время он назвал её так — не Кэтрин, не Петровна, а Катя. Так, как называл её только отец. И мать. И Анастасия. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, и она просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как мир кружится вокруг них, и как снежинки падают на её плечи, и как сердце бьётся в такт с его. Роман улыбнулся и слегка поклонился, как настоящий джентльмен. — Счастливого Нового года, Катя, — сказал он и исчез в толпе, оставив её одну. Катерина стояла в центре зала, чувствуя тепло его рук на своей талии, и не знала, плакать ей или смеяться. Анастасия стояла в тени на балконе, глядя на заснеженный Хогвартс, и чувствовала, как Виктор стоит рядом, слишком близко, его дыхание касается её шеи. — Красиво, правда? — спросил он. — Да, — сказала она, не поворачиваясь. — Хочешь, я покажу тебе что-то ещё? — спросил он, и в его голосе послышалась та самая хитринка, которая была у его матери. — Что-то, что ты никогда не видела. Анастасия повернулась к нему, и в её голубых глазах мелькнул страх, который она быстро подавила. — Конечно, — сказала она, улыбаясь той самой улыбкой, которая делала её похожей на ту, кто умеет защищать себя. — Покажи. Где-то в директорском кабинете, глядя на огонь, Том Реддл улыбался. — Игра продолжается, — прошептал он. — И она будет интересной.