Сердцевина Бесконечности

Роман стоял в пустом коридоре на седьмом этаже и чувствовал, как стены Хогвартса смыкаются вокруг него, как могильные плиты, которые опускаются на гроб, не оставляя ни щёлочки для воздуха. Он не шпионил. Он не подслушивал. Он просто шёл в свою комнату после долгого дня, когда услышал голос отца из-за двери кабинета, которая была приоткрыта — не полностью, не специально, просто чьи-то забытые чары позволили ей остаться открытой на волосок, на дыхание, на одно слово, которое изменило всё. Он остановился, как вкопанный, когда услышал своё имя. — Роман — не мой сын, — сказал Том Реддл, и в его голосе не было ни капли сомнения или сожаления. Только ледяная констатация факта, как будто он говорил о погоде. — Ты знаешь это, Белла. Ты всегда знала это. Роман замер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Он стоял как каменный, не в силах пошевелиться, и слушал, как отец говорит о нём в третьем лице, как о вещи, как об инструменте, как о чём-то, что можно создать, использовать и выбросить, когда оно перестанет быть нужным. — Но почему вы не сказали ему, мой Лорд? — голос Беллатрисы был полон жадного, почти злорадного интереса. Она явно знала, что Роман где-то рядом, и хотела, чтобы он услышал каждое слово. — Почему он до сих пор думает, что он ваш сын? — Потому что это удобно, — ответил Том, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Он предан мне, потому что верит в нашу кровную связь. Он выполняет мои приказы, потому что думает, что я его отец и его господин. Если бы он знал правду — что он просто второе тело, вместилище для моей души, резервный план на случай, если что-то случится со мной, — он мог бы восстать. А так он служит. Преданно. Без вопросов. Это удобно. Роман почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Второе тело. Вместилище. Резервный план. Он был всего лишь сосудом. Пустой оболочкой, которую его отец — нет, не отец, Тёмный Лорд — создал на случай собственной гибели. Он был не наследником, не сыном, а просто… вещью. Инструментом. Запасным вариантом. — И если что-то случится со мной, — продолжал Том, и в его голосе послышалась лёгкая, почти мечтательная нотка, — моя душа перейдёт в его тело. Он станет мной. Я буду жить в нём, контролировать его, мыслить через него. Он будет моей тенью, моим продолжением. И никто не узнает. Никто, кроме вас. И он сам — никогда. — А что насчёт ритуала с девственницей? — спросила Беллатриса, и в её голосе послышался интерес. — С Катериной. Вы говорили, что она — ключ к вашему бессмертию. Я так и не поняла до конца, как это работает. — Ритуал, — повторил Том, и в его голосе послышалась улыбка. — Ты хочешь знать подробности, Белла? Хорошо. Я расскажу тебе. Только потому, что я знаю — ты никому не расскажешь. Ты слишком предана мне, чтобы делиться моими тайнами. Роман сглотнул, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, как кровь стучит в висках, как всё внутри него кричит: уходи, не слушай, не делай этого себе. Но он не мог уйти. Он прирос к полу, как дерево к земле, и слушал. — Сто лет назад, — начал Том, и в голосе его появились старческие, почти ностальгические нотки, — я искал способ стать бессмертным. Я создал крестражи, но каждый из них был лишь частью моей души. Я хотел целостности. Я хотел не просто жить вечно — я хотел, чтобы моя сила была полной, чтобы ничто не могло уничтожить меня. И я нашёл ритуал в одной древней книге. Ритуал слияния душ. Тишина. Роман слышал, как скрипят половицы под ногами Беллатрисы, как тикают часы на камине, как тихо шелестят страницы книги, которую, возможно, перелистывал Рудольф. — Для ритуала нужна была жертва, — продолжил Том, и в его голосе послышалось то самое холодное удовлетворение, которое он испытывал, когда говорил о своих планах. — Девушка. Чистая. Девственная. Такая, чья душа ещё не запятнана жизнью, чья сила ещё не пробуждена. И она должна была отдать себя добровольно — или, по крайней мере, верить, что это добровольно. Она должна была полюбить меня. Довериться мне. И в момент, когда её душа будет открыта мне больше всего — я должен был её убить. Роман зажмурился. Он знал, кто эта девушка. Он знал её имя. Он знал её лицо, её запах, её голос, который звучал в его голове все эти месяцы. Катерина. Она была жертвой. Она была ключом. Она была тем, зачем отец — нет, Том — искал её все эти годы. — И это сработало? — спросила Беллатриса, и в голосе её послышалось нетерпение. — Частично, — ответил Том, и в его голосе послышалось раздражение. — Я взял её душу, её силу, её жизнь. Я запечатал ритуал её смертью. Но что-то пошло не так. Её душа не умерла — она возродилась. Она переродилась в другом теле, в другом времени, с разумом, который не помнил ни меня, ни ритуала. И я понял, что ритуал не завершён. Я уязвим. И пока она жива — я не могу быть полностью бессмертным. Роман почувствовал, как холод разливается по венам. — Тебе нужна девственница, Реддл, — сказала Беллатриса, и в её голосе послышалась тёмная усмешка. — Хорошо. Можешь считать, что её уже нет. Я позабочусь об этом. Я знаю, как делать такие вещи. Останутся одни только слухи, а она будет только в наших воспоминаниях. — Нет, — голос Тома стал резким, как удар хлыста. — Ты не тронешь её. Ты поняла, Белла? Я повторю только один раз: она нужна мне целой. Она должна быть жива, здорова и чиста до момента ритуала. Если ты тронешь её — я убью тебя. Не сразу. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о смерти, но я не дам тебе её. Ты поняла? Беллатриса что-то прошептала, но Роман не расслышал. Голос Тома заглушил всё. — Катерина — центр моего плана. Без неё всё рухнет. Без неё я не смогу стать бессмертным. Без неё я не смогу завершить то, что начал сто лет назад. Ты поняла, Белла? — Да, мой Лорд, — голос Беллатрисы был полон страха и покорности. — Я поняла. Роман стоял за дверью, чувствуя, как мир рушится вокруг него. Он не был сыном Тома Реддла. Он был всего лишь оболочкой. Сосудом. Запасным телом. И Катерина была жертвой ритуала, который его «отец» планировал завершить, и он — Роман — должен был помогать ему в этом. Он должен был быть её другом, её защитником, её доверенным лицом — и всё для того, чтобы в нужный момент предать её. Он чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное и горячее — гнев, или отчаяние, или что-то ещё, что он не мог контролировать. Все эти годы он жил во лжи. Все эти годы он служил человеку, который видел в нём только инструмент. Все эти годы он думал, что у него есть отец, семья, цель — а на самом деле он был просто тенью, которую создали, чтобы она падала рядом с оригиналом. Он медленно отошёл от двери, стараясь ступать бесшумно, как его учили, и пошёл по коридору, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг, чувствуя только пустоту внутри, которая разрасталась, как чёрная дыра, поглощающая всё живое. Он дошёл до своей комнаты, закрыл дверь и упал на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. В голове всё кружилось. Мысли путались, как змеи в корзине, и он не мог поймать ни одну из них. Катерина. Жертва. Ритуал. Он — не сын. Он — сосуд. И вдруг одна мысль прорвалась сквозь хаос, как луч света в тёмной комнате. Катерина. Она не знала. Она не знала, что Том планирует сделать с ней. Она думала, что он — просто Тёмный Лорд, опасный и злой, но она не знала деталей. Она не знала, что её ждёт. Она не знала, что её жизнь не принадлежит ей. Роман открыл глаза и почувствовал, как внутри него что-то меняется. Что-то, что он никогда не чувствовал раньше. Не преданность. Не страх. Не холодное подчинение. Сочувствие. Или что-то большее. Что-то, чему он не мог дать имя, потому что никогда не испытывал этого раньше — забота о другом человеке, которая не была частью приказа или плана. Просто желание защитить. Просто желание спасти. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на чёрное озеро, на Хогвартс, который был его домом, его тюрьмой, его миром. Он не знал, что делать. Он не знал, как противостоять Тому Реддлу. Он был всего лишь тенью, инструментом, запасным телом. Но впервые за свою жизнь он хотел сделать что-то, что было не приказом. Что-то, что было его собственным выбором. Он взял палочку и вышел из комнаты. Он шёл по коридорам, чувствуя, как внутри него нарастает решимость, и не знал, куда идёт — просто шёл, пока не оказался перед дверью спальни Слизерина, где жила Катерина. Он постучал. — Кто там? — раздался голос Анастасии, настороженный и чёткий, как у человека, который привык защищать своё. — Открой, — сказал Роман, и в голосе его послышалась мольба, которой он никогда не позволял себе раньше. — Мне нужно поговорить с Катериной. На мгновение за дверью повисла тишина. Потом послышались шаги, и дверь открылась. Катерина стояла на пороге. Она была в длинной белой рубашке, с распущенными волосами, с тёмными кругами под глазами, и когда она посмотрела на Романа, в её глазах было столько боли, что он почти отступил. — Роман? — спросила она, и голос её был тихим, как шёпот. — Что случилось? — Я должен кое-что тебе сказать, — сказал он, и голос его дрожал, хотя он старался говорить твёрдо. — Про отца. Про ритуал. И про то, что я узнал. Катерина посмотрела на него, и в её глазах мелькнул страх — но не тот, который он привык видеть. Не страх перед ним, а страх за него. — Входи, — сказала она, отступая в сторону. Он вошёл, и дверь закрылась за ним, оставляя их наедине в полумраке гостиной Слизерина. Роман стоял перед ней, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, как слова застревают в горле, и он не знал, с чего начать — с правды о себе или с правды о ней. Но он знал одно: он больше не будет инструментом. Он больше не будет тенью. Он будет тем, кто попытается её спасти — даже если это будет стоить ему жизни. Глава 7. Тень, которая узнала правду Роман стоял в пустом коридоре седьмого этажа и чувствовал, как стены Хогвартса смыкаются вокруг него, как могильные плиты, которые опускаются на гроб, не оставляя ни щёлочки для воздуха. Свечи в канделябрах догорали, отбрасывая длинные дрожащие тени, и в этих тенях ему чудились лица — знакомые и незнакомые, живые и мёртвые, все те, кого он видел за свою жизнь и кого никогда не забудет, даже если очень захочет. Он не шпионил. Он не подслушивал. Он просто шёл в свою комнату после долгого дня — после того, как помогал отцу с какими-то бумагами, после того, как выслушивал очередные наставления о том, как важно быть преданным, как важно выполнять приказы, как важно не задавать лишних вопросов. Он устал. Так сильно, что его тело, казалось, двигалось само по себе, по инерции, как заводная кукла, которая вот-вот остановится и упадёт, если её не заведут снова. И вдруг он услышал голос отца из-за двери кабинета — той самой двери, которая была приоткрыта. Не полностью, не специально, просто чьи-то забытые чары позволили ей остаться открытой на волосок, на дыхание, на одно слово, которое изменило всё. Он остановился, как вкопанный, когда услышал своё имя, произнесённое не с любовью и теплотой, а с ледяной констатацией факта, как будто он говорил о погоде или о сломанной вещи, которую пора выбросить. — Роман не мой сын, — сказал Том Реддл, и в его голосе не было ни капли сомнения или сожаления, только холодная уверенность человека, который никогда не сомневается в своих словах, потому что считает себя выше любых сомнений. — Ты знаешь это, Белла. Ты всегда знала это. Я не скрывал этого от тебя, потому что ты — моя верная слуга, и я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Роман замер, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, как мир рушится вокруг него, как все его воспоминания, все его чувства, все его представления о себе самом рассыпаются в прах. Он стоял как каменный, не в силах пошевелиться, и слушал, как отец говорит о нём в третьем лице, как о вещи, как об инструменте, как о чём-то, что можно создать, использовать и выбросить, когда оно перестанет быть нужным, как старую палочку, которая треснула и больше не годится для магии. — Но почему вы не сказали ему, мой Лорд? — голос Беллатрисы был полон жадного, почти злорадного интереса, и Роман мог представить, как она улыбается своей безумной улыбкой, как её глаза горят тем самым опасным огнём, который всегда появляется, когда она чувствует чужую слабость или уязвимость. Она явно знала, что Роман где-то рядом, и хотела, чтобы он услышал каждое слово, чтобы боль была острее, чтобы рана глубже. — Почему он до сих пор думает, что он ваш сын? Почему вы позволяете ему жить в этой иллюзии? — Потому что это удобно, — ответил Том, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, та самая, которая всегда появлялась, когда он говорил о своих планах и о людях, которые были лишь пешками в его игре. — Он предан мне, потому что верит в нашу кровную связь. Он выполняет мои приказы, потому что думает, что я его отец и его господин, что я желаю ему добра, что я забочусь о нём. Если бы он знал правду — что он просто второе тело, вместилище для моей души, резервный план на случай, если что-то случится со мной, — он мог бы восстать. А так он служит. Преданно. Без вопросов. Без сомнений. Это удобно. Это эффективно. Это… правильно. Роман почувствовал, как к горлу подступает тошнота, как мир начинает кружиться вокруг него, как стены сдвигаются, становятся ближе, как будто хотят раздавить его, превратить в пыль, в прах, в ничто. Второе тело. Вместилище. Резервный план. Он был всего лишь сосудом, пустой оболочкой, которую его отец — нет, не отец, Тёмный Лорд — создал на случай собственной гибели, на случай, если его крестражи будут уничтожены, если его тело будет разрушено, если его душа потеряет свою опору. Он был не наследником, не сыном, не человеком, которого кто-то любил или хотя бы уважал. Он был просто вещью, инструментом, запасным вариантом, который держали в тени на случай, если оригинал сломается. — И если что-то случится со мной, — продолжал Том, и в его голосе послышалась лёгкая, почти мечтательная нотка, как у художника, который описывает свою новую картину, — моя душа перейдёт в его тело. Он станет мной. Я буду жить в нём, контролировать его, мыслить через него, говорить его голосом, смотреть его глазами. Он будет моей тенью, моим продолжением, моим отражением. И никто не узнает. Никто, кроме вас. И он сам — никогда. Он будет думать, что он — это я. Он будет говорить мои слова, делать мои дела, и никто не заметит разницы. Потому что разницы не будет. Он — это я. Просто в другой оболочке. Роман закрыл глаза, чувствуя, как внутри него поднимается волна боли, такой острой, что она заглушала все остальные чувства, все мысли, все воспоминания. Все эти годы он был просто тенью, которую создали, чтобы она падала рядом с оригиналом. Он был не человеком, не личностью, не тем, кого можно любить или ненавидеть, — он был просто функцией, механизмом, который должен был включиться в нужный момент и выполнить свою задачу, а потом исчезнуть, раствориться в своём создателе, как капля воды в океане. — А что насчёт ритуала? — спросила Беллатриса, и в её голосе послышался тот самый жадный, почти лихорадочный интерес, который она всегда испытывала, когда речь заходила о тёмной магии. — С девственницей. С Катериной. Вы говорили, что она — ключ к вашему бессмертию. Я так и не поняла до конца, как это работает, мой Лорд. Не могли бы вы объяснить мне это? Я хочу знать всё, чтобы служить вам лучше, чтобы понимать ваши планы, чтобы быть готовой ко всему. Тишина. Роман слышал, как скрипят половицы под ногами Беллатрисы, как тикают часы на камине, как тихо шелестят страницы книги, которую, возможно, перелистывал Рудольф, стоя в углу и не вмешиваясь в разговор, потому что он знал своё место — тень тени, пешка на доске, которая не имеет права голоса. — Ритуал, — повторил Том, и в его голосе послышалась улыбка, та самая холодная, хищная улыбка, которая всегда появлялась, когда он говорил о своих планах. — Ты хочешь знать подробности, Белла? Хорошо. Я расскажу тебе. Только потому, что я знаю: ты никому не расскажешь. Ты слишком предана мне, чтобы делиться моими тайнами, слишком боишься меня, чтобы рисковать своей жизнью ради любопытства. Ты — моя верная слуга, Белла, и я ценю это. Поэтому ты услышишь правду. Роман сглотнул, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, как кровь стучит в висках, как всё внутри него кричит: уходи, не слушай, не делай этого себе, это разрушит тебя окончательно, это убьёт в тебе последнюю надежду. Но он не мог уйти. Он прирос к полу, как дерево к земле, как камень к скале, как человек, который знает, что сейчас услышит что-то, что изменит его жизнь навсегда, но не может остановиться, потому что любопытство сильнее страха, потому что правда нужна ему больше, чем ложь, в которой он жил все эти годы. — Сто лет назад, — начал Том, и в голосе его появились старческие, почти ностальгические нотки, которые делали его похожим на старого профессора, который рассказывает студентам о древних временах, о том, что было задолго до их рождения, — я искал способ стать бессмертным. Я создал крестражи, но каждый из них был лишь частью моей души. Я хотел целостности. Я хотел не просто жить вечно, как призрак или как тень, — я хотел, чтобы моя сила была полной, чтобы ничто не могло уничтожить меня, чтобы я стал чем-то большим, чем просто человек, чем просто маг, чем просто Тёмный Лорд. И я нашёл ритуал в одной древней книге. Ритуал слияния душ. Он замолчал, и Роман услышал, как Беллатриса переводит дыхание, как Рудольф тихо кашлянул, как огонь в камине трещит, пожирая поленья, которые были брошены туда несколько часов назад и теперь догорали, превращаясь в пепел, в прах, в ничто. — Для ритуала нужна была жертва, — продолжил Том, и в его голосе послышалось то самое холодное удовлетворение, которое он всегда испытывал, когда говорил о своих планах, о том, как он использует других людей для достижения своих целей. — Девушка. Чистая. Девственная. Такая, чья душа ещё не запятнана жизнью, чья сила ещё не пробуждена, чья энергия ещё не растрачена на глупые чувства и пустые мечты. Она должна была отдать себя добровольно — или, по крайней мере, верить, что это добровольно. Она должна была полюбить меня. Довериться мне. Открыть мне свою душу, как открывают дверь тому, кого считают своим другом, своим защитником, своим спасителем. И в момент, когда её душа будет открыта мне больше всего — я должен был её убить. Роман зажмурился, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он знал, кто эта девушка. Он знал её имя. Он знал её лицо, её запах, её голос, который звучал в его голове все эти месяцы, который не давал ему спать по ночам, который преследовал его в снах, в мыслях, в каждом мгновении его жизни. Катерина. Она была жертвой. Она была ключом. Она была тем, зачем отец — нет, не отец, Тёмный Лорд — искал её все эти годы, все эти десятилетия, всю эту вечность, которая длилась сто лет, а может быть, и больше. — И это сработало? — спросила Беллатриса, и в голосе её послышалось нетерпение, смешанное с восхищением, как у ученицы, которая слушает своего учителя и хочет узнать, чем закончится его великий эксперимент. — Частично, — ответил Том, и в его голосе послышалось раздражение — то самое раздражение, которое всегда появлялось, когда он говорил о том, что пошло не так, о том, что он не мог контролировать до конца. — Я взял её душу, её силу, её жизнь. Я запечатал ритуал её смертью. Но что-то пошло не так. Её душа не умерла — она возродилась. Она переродилась в другом теле, в другом времени, с разумом, который не помнил ни меня, ни ритуала, ни того, что произошло в ту ночь, когда нож вошёл в её сердце. И я понял, что ритуал не завершён. Я уязвим. И пока она жива — я не могу быть полностью бессмертным. Пока она дышит, пока её сердце бьётся, пока её душа живёт в этом теле, в этом времени, в этом мире, — я не могу завершить то, что начал сто лет назад. Роман почувствовал, как холод разливается по венам, как кровь стынет в жилах, как всё внутри него становится пустым и мёртвым. Катерина была жертвой. Катерина была ключом к бессмертию его отца — нет, не отца, Тёмного Лорда, человека, который создал его как инструмент, как сосуд, как пустую оболочку для своей души. И он — Роман — должен был помогать ему в этом. Он должен был быть её другом, её защитником, её доверенным лицом — и всё для того, чтобы в нужный момент предать её, отдать в руки палача, который уже убил её однажды и теперь собирался сделать это снова. Он стоял за дверью, чувствуя, как мир рушится вокруг него, как все его иллюзии, все его надежды, все его представления о себе самом рассыпаются в прах, как старый замок, который простоял века и наконец рухнул под напором времени. Он не был сыном Тома Реддла. Он был всего лишь оболочкой. Сосудом. Запасным телом. И Катерина была жертвой ритуала, который его «отец» планировал завершить, и он — Роман — должен был помогать ему в этом, потому что так было приказано, потому что так было задумано, потому что он был просто инструментом в руках своего создателя. Внутри него поднималось что-то тёмное и горячее, что-то, что он никогда не чувствовал раньше, — не гнев, не страх, не боль, а нечто большее, нечто всепоглощающее, что заполняло его изнутри, как лава заполняет кратер вулкана перед извержением. Это была ненависть к Тому Реддлу. Или, может быть, ненависть к себе за то, что он был таким слепым, таким наивным, таким доверчивым все эти годы. Он медленно отошёл от двери, стараясь ступать бесшумно, как его учили, как он делал это тысячи раз, когда подслушивал разговоры отца, когда выполнял его приказы, когда был просто тенью, которая не имела собственного голоса, собственного мнения, собственной жизни. Он шёл по коридору, не разбирая дороги, не видя ничего вокруг, чувствуя только пустоту внутри, которая разрасталась, как чёрная дыра, поглощающая всё живое, все чувства, все воспоминания. Он дошёл до своей комнаты, закрыл дверь и упал на пол, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, которая сотрясала его тело, как лист на ветру. В голове всё кружилось. Мысли путались, как змеи в корзине, и он не мог поймать ни одну из них, не мог удержать, не мог осмыслить. Катерина. Жертва. Ритуал. Он — не сын. Он — сосуд. Том Реддл. Бессмертие. Смерть. Любовь. Предательство. Всё это смешалось в один огромный, липкий, тёмный ком, который давил на него, не давал дышать, не давал думать, не давал жить. Он сидел так долго, не открывая глаз, не двигаясь, чувствуя, как время течёт мимо него, как часы сменяют друг друга, как ночь сменяет день, как мир продолжает существовать, хотя ему казалось, что он должен остановиться, должен замереть, должен исчезнуть вместе со всеми его иллюзиями. Вдруг одна мысль прорвалась сквозь хаос, как луч света в тёмной комнате, как спасательный круг, который бросают утопающему, как надежда в безнадёжной ситуации. Катерина. Она не знала. Она не знала, что Том планирует сделать с ней. Она не знала, что она была жертвой ритуала, что её жизнь не принадлежит ей, что её душа была запечатана в его теле, что она была всего лишь ключом к его бессмертию. Она думала, что он — просто Тёмный Лорд, опасный и злой, но она не знала деталей. Она не знала, что её ждёт. Она не знала, что её смерть — это не конец, а начало, что её кровь должна пролиться снова, чтобы завершить то, что было начато сто лет назад. Роман открыл глаза и почувствовал, как внутри него что-то меняется. Что-то, что он никогда не чувствовал раньше. Не преданность. Не страх. Не холодное подчинение, которое было его единственным чувством к отцу все эти годы. Что-то другое. Тёплое. Живое. Настоящее. Сочувствие. Или что-то большее. Что-то, чему он не мог дать имя, потому что никогда не испытывал этого раньше — забота о другом человеке, которая не была частью приказа или плана, не была инструментом для достижения цели, не была манипуляцией или игрой. Просто желание защитить. Просто желание спасти. Просто желание сделать что-то правильное, что-то, что не было приказом, что-то, что было его собственным выбором. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на чёрное озеро, на Хогвартс, который был его домом, его тюрьмой, его миром все эти годы. Снег падал за окном, крупный, белый, как саван, который укрывает умерших, и Роману показалось, что он видит в этом снеге символ — смерть старой жизни и рождение новой. Или, может быть, он просто искал знаки там, где их не было, потому что ему нужно было во что-то верить, на что-то надеяться. Он не знал, что делать. Он не знал, как противостоять Тому Реддлу, человеку, который был его создателем, его господином, его отцом — хотя бы в том смысле, в каком создатель может быть отцом своего творения. Он был всего лишь тенью, инструментом, запасным телом. Но впервые за свою жизнь он хотел сделать что-то, что было не приказом. Что-то, что было его собственным выбором. Что-то, что могло бы спасти Катерину — или, по крайней мере, дать ей шанс. Он взял палочку и вышел из комнаты. Он не знал, куда идёт, просто шёл по коридорам, чувствуя, как внутри него нарастает решимость, как она становится сильнее, как она заполняет ту пустоту, которая была в нём все эти годы. Он шёл, пока не оказался перед дверью спальни Слизерина, где жила Катерина. Он постучал. — Кто там? — раздался голос Анастасии, настороженный и чёткий, как у человека, который привык защищать своё, который научился выживать в мире, где враги могут быть везде, даже среди тех, кого ты считаешь друзьями. — Открой, — сказал Роман, и в голосе его послышалась мольба, которой он никогда не позволял себе раньше, потому что мольба — это слабость, а слабость — это смерть, особенно если ты живёшь в тени Тома Реддла. — Мне нужно поговорить с Катериной. На мгновение за дверью повисла тишина. Потом послышались шаги, и дверь открылась. Катерина стояла на пороге. Она была в длинной белой рубашке, с распущенными волосами, с тёмными кругами под глазами, которые говорили о бессонных ночах, о страхах, которые не давали ей спать, о снах, которые преследовали её даже наяву. И когда она посмотрела на Романа, в её глазах было столько боли, что он почти отступил, почти передумал, почти сказал: «Ничего, я просто ошибся дверью, прости». Но он не отступил. Он не передумал. Он стоял и смотрел на неё, чувствуя, как внутри него поднимается что-то тёплое и чистое, что-то, что он никогда не чувствовал раньше. — Роман? — спросила она, и голос её был тихим, как шёпот, как дыхание ветра в ночном лесу. — Что случилось? — Я должен кое-что тебе сказать, — сказал он, и голос его дрожал, хотя он старался говорить твёрдо, хотя он знал, что сейчас нужно быть сильным, что нельзя показывать слабость, что он должен быть опорой для неё, а не наоборот. — Про отца. Про ритуал. И про то, что я узнал. Катерина посмотрела на него, и в её глазах мелькнул страх — но не тот, который он привык видеть у людей, когда они смотрели на него. Не страх перед ним, а страх за него. За то, что он мог сделать. За то, что он мог сказать. За то, что могло случиться, если он расскажет ей правду. — Входи, — сказала она, отступая в сторону. Он вошёл, и дверь закрылась за ним, оставляя их наедине в полумраке гостиной Слизерина, где горел камин, отбрасывая длинные тени на стены, и где пахло пылью, старыми книгами и чем-то сладким, что напоминало о детстве, о доме, о времени, когда всё было проще, когда он не знал правды, когда он был просто сыном своего отца, а не сосудом для его души. Роман стоял перед ней, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, как слова застревают в горле, как он не знает, с чего начать — с правды о себе или с правды о ней, с того, что он узнал сегодня, или с того, что он чувствует сейчас, стоя перед ней, глядя в её глаза, которые были полны боли и страха и надежды. Но он знал одно: он больше не будет инструментом. Он больше не будет тенью. Он будет тем, кто попытается её спасти — даже если это будет стоить ему жизни, даже если это будет означать предательство его отца, даже если это будет означать его собственную смерть. Он открыл рот, чтобы сказать правду, и в этот момент он понял, что готов сделать всё, чтобы защитить её. Даже если это будет его последним словом.