Сердцевина Бесконечности

Роман стоял перед Катериной, чувствуя, как слова застревают в горле, как каждое из них — как камень, который нужно вытолкнуть наружу, чтобы освободиться от груза, который давил на него все эти годы. Он смотрел в её глаза — карие, тёплые, полные того самого света, который он видел в ней с первого дня, и понимал, что сейчас, в эту секунду, он переступает черту, за которой нет возврата. Он расскажет ей правду, и она либо возненавидит его, либо простит, либо сломается под тяжестью того, что он скажет. Но он должен был это сделать. Он не мог больше молчать. — Катя, — начал он, и голос его дрожал, хотя он старался говорить твёрдо, хотя он знал, что должен быть сильным ради неё, — я должен тебе кое-что сказать. Это сложно. Это больно. Это может изменить всё между нами. Но ты должна знать правду. Ты заслуживаешь знать, кто ты на самом деле и что происходит вокруг тебя. Катерина смотрела на него, и в её глазах был страх, но не тот, который он привык видеть у людей, когда они смотрели на него, — не страх перед ним, а страх за то, что он может сказать, за то, что может разрушить ту хрупкую иллюзию безопасности, которую она создала вокруг себя за эти месяцы в Хогвартсе. — Говори, — сказала она, и голос её был тихим, но твёрдым, как у человека, который готов услышать правду, какой бы горькой она ни была. — Я слушаю. Роман глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие, как сердце колотится о рёбра, как внутри него всё сжимается в тугой узел, который вот-вот разорвётся. — Том Реддл — не мой отец, — сказал он, и слова вырвались наружу, как вода из прорванной плотины. — Я не его сын. Я — сосуд. Второе тело, в которое он планирует переселить свою душу, если с ним что-то случится. Я — просто вместилище, резервный план, который он создал на случай собственной гибели. Я узнал это сегодня, случайно подслушав его разговор с Беллатрисой. Катерина побледнела, но не отвела взгляда. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнуло понимание — не удивление, не шок, а что-то другое, что-то более глубокое, что-то, что говорило о том, что она уже знала часть этой правды, просто не могла связать все кусочки воедино. — И это ещё не всё, — продолжил Роман, чувствуя, как слова становятся всё тяжелее, как каждое из них — как камень, который он бросает в неё, и она должна либо поймать его, либо быть раздавленной. — Я узнал про ритуал. Тот, который он планировал провести сто лет назад. Тот, который он хочет завершить сейчас. С тобой, Катя. Ты — его жертва. Ты — девственница, чья душа должна быть принесена в жертву, чтобы он мог стать полностью бессмертным. Он убил тебя сто лет назад, чтобы завершить ритуал, но что-то пошло не так, и ты возродилась. И теперь он хочет сделать это снова. Катерина закрыла глаза, и Роман увидел, как по её щекам текут слёзы — тихие, беззвучные, как дождь, который идёт в пустыне и никому не нужен. Она стояла так несколько мгновений, и Роман боялся пошевелиться, боялся сказать хоть слово, боялся, что она сломается, что она упадёт, что она исчезнет, как туман на рассвете. Но когда она открыла глаза, в них горел огонь — не страх, не отчаяние, а что-то другое, что-то, что Роман никогда не видел в ней раньше. Решимость. Или, может быть, принятие. Или что-то большее, что-то, что она носила в себе все эти месяцы, не зная, как это выразить. — Я знаю об этом, — сказала она, и голос её был спокойным, ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Я кое-что вспомнила. Роман замер. — Что? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, как у человека, который боится спугнуть правду, которая наконец начала просачиваться сквозь трещины в её памяти. — Что ты вспомнила? Катерина смотрела на него, и в её глазах было столько боли, что Роману захотелось обнять её, защитить от всего мира, от его отца, от прошлого, от всего, что причиняло ей боль. Но он стоял на месте, зная, что сейчас она должна сказать это сама, что это её история, её правда, и она должна произнести её вслух, чтобы освободиться. — Себя, — сказала она, и голос её дрогнул, но она продолжила, потому что остановиться уже не могла. — Я вспомнила себя. В прошлом. Мою жизнь до того, как я стала той, кем я была в этом теле. Я — Катерина, служанка вдовы по имени Августина. Это было в 1845 году. Я жила в маленьком поместье на окраине Лондона, работала на кухне и в саду, и я была счастлива — насколько это было возможно для человека моего положения. У меня была семья: отец и сестра. Но они отказались от меня, когда узнали, что я ведьма. Отец сказал, что я проклята, что я приношу несчастье, что он не хочет иметь со мной ничего общего. Сестра смотрела на меня так, будто я была чудовищем, будто я была чем-то, чего нужно бояться и избегать. Я осталась одна. Совсем одна. А потом появился он. — Кто? — спросил Роман, хотя уже знал ответ. — Том Реддл, — сказала Катерина, и в её голосе послышалась горечь, которую нельзя было спутать ни с чем другим. — Он пришёл к нам в церковь, это был февраль, когда мне было всего шестнадцать. Он был красивым, обходительным, добрым. Он говорил мне то, что я хотела слышать, — что я особенная, что у меня есть дар, что он может помочь мне раскрыть его, что он будет моим другом, моим защитником, моим… всем. Я поверила ему. Я влюбилась в него. Я отдала ему свою душу, своё сердце, свою жизнь. А он убил меня. Ножом. В ту самую ночь, когда я думала, что он он единственный. Роман почувствовал, как внутри него всё переворачивается, как к горлу подступает тошнота, как мир начинает кружиться вокруг него. Он знал, что Том Реддл — монстр, он знал это с детства, он видел это в его глазах, в его словах, в его поступках. Но услышать это от неё — от той, которая была жертвой его жестокости, той, которую он убил, той, которую он предал, — было совсем другим. Это было похоже на то, как если бы он увидел чудовище в его истинном обличье, без масок, без иллюзий, без оправданий. — Катя, — прошептал он, делая шаг к ней. — Мне так жаль. Мне так жаль, что ты через это прошла. Мне так жаль, что я не знал. Мне так жаль, что я был частью его планов, даже не осознавая этого. — Ты не виноват, — сказала она, и в её голосе послышалась такая искренность, что Роман почувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Ты не знал. Ты был таким же инструментом в его руках, как и я. Ты не выбирал быть сосудом. Ты не выбирал быть его тенью. Ты — жертва, как и я. Она замолчала, глядя на него, и в её глазах Роман увидел что-то, что заставило его сердце биться быстрее. Не страх. Не боль. Не отчаяние. А что-то другое. Тёплое. Живое. Настоящее. То же самое, что он чувствовал к ней, но боялся признать. — Катя, — сказал он, делая ещё один шаг, и теперь они стояли так близко, что он чувствовал её дыхание на своей коже, чувствовал тепло, которое исходило от неё, как от маленького огонька, который горел в темноте, не давая ей погаснуть. — Я не хочу быть его инструментом. Я не хочу быть его тенью. Я хочу быть тем, кто защитит тебя, кто будет рядом с тобой, кто будет любить тебя так, как ты заслуживаешь. Я знаю, что это может быть неправильно, что это может быть опасно, что это может стоить мне всего, но я не могу больше молчать. Я люблю тебя, Катя. Я люблю тебя с того самого дня, когда увидел тебя в поезде. Катерина посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с надеждой, и что-то ещё, что он не мог прочитать, но что заставило его сердце биться быстрее. — Роман… — прошептала она, и в её голосе послышалась такая нежность, что он почувствовал, как внутри него всё переворачивается. Она шагнула к нему, и прежде чем он успел что-то сказать или сделать, она поцеловала его. Этот поцелуй был нежным, мягким, как первый снег, но в нём было столько страсти, столько боли, столько надежды, что Роман почувствовал, как мир исчезает вокруг них, как остаются только они двое в этом тёмном зале, с камином, который горел в углу, отбрасывая длинные тени на стены. Он обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как её тело дрожит, как её пальцы вплетаются в его короткие волосы, как её дыхание становится быстрее, как она тает в его руках, как будто она ждала этого момента всю свою жизнь. — Катя, — прошептал он, отрываясь от её губ, глядя в её глаза, которые блестели от слёз и от счастья, которое она не могла скрыть. — Ты уверена? — Да, — сказала она, и в её голосе не было сомнений. — Я никогда не была так уверена ни в чём в своей жизни. Я хочу этого. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты был со мной, сейчас и всегда. Он поцеловал её снова, и этот поцелуй был глубже, страстнее, как будто они хотели слиться в одно целое, забыть о мире, о Томе Реддле, о ритуале, о прошлом, о будущем, и остаться только здесь, в этом моменте, который принадлежал только им. Он подхватил её на руки, чувствуя, как она обвивает руками его шею, и понёс в свою комнату, где было темно и тихо, где они могли быть одни, где никто не мог их видеть и слышать. Он положил её на кровать, и она смотрела на него с такой любовью, что у него перехватывало дыхание. — Я никогда не делала этого раньше, — прошептала она, и в её голосе послышалось смущение и страх. — Я тоже, — сказал он, и это была правда. Он никогда не был с женщиной до неё, потому что для него всегда существовала только она — Катерина, девушка, которую он должен был предать, но которую он выбрал любить. Он наклонился к ней, целуя её, и их тела слились воедино, как будто они всегда были предназначены друг для друга, как будто их души узнали друг друга, как будто они ждали этого момента не одну жизнь, а целую вечность. Позже, когда они лежали рядом, укрытые тёплым одеялом, и смотрели в потолок, чувствуя, как их сердца бьются в одном ритме, Роман повернулся к Катерине и взял её за руку. — Что теперь? — спросил он. — Я не знаю, — ответила она, и в её голосе послышалась та же тревога, которую он чувствовал и сам. — Но я знаю одно: я не позволю ему использовать меня. Не позволю ему завершить ритуал. И не позволю ему убить тебя. — Как мы будем бороться с ним? — спросил он. — Он слишком силён. Он — Тёмный Лорд. Он создал меня, он контролирует всё, что происходит в школе. Мы не можем просто так взять и победить его. — Мы найдём способ, — сказала она, и в её голосе послышалась решимость, которая вселяла в него надежду. — Мы вместе. Мы справимся. У нас есть время. И у нас есть друг у друга. Роман улыбнулся и поцеловал её в лоб, чувствуя, как её дыхание становится ровным и спокойным. — Я люблю тебя, Катя, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю, — ответила она, закрывая глаза. И они уснули, обняв друг друга, чувствуя, как тепло их тел согревает их в этом холодном замке, который был их домом и их тюрьмой, и зная, что завтра принесёт новые испытания, но сегодня они принадлежали только друг другу. Где-то в глубине Хогвартса, в своём кабинете, Том Реддл почувствовал, как что-то изменилось. Его связь с Катериной, та самая нить, которая тянулась от его сердца к её, вдруг стала слабее, как будто кто-то перерезал её наполовину. Он открыл глаза и улыбнулся. — Катя, — прошептал он в темноту, и в его голосе послышалось холодное удовлетворение, — ты сделала свой выбор. И это только ускорит всё. Он встал и подошёл к камину, глядя на огонь, который плясал в его красных глазах, как живое пламя. — Ритуал требует жертвы, — сказал он тихо, почти ласково. — И теперь, когда ты больше не девственница, ты стала ещё более ценной. Потому что теперь я смогу забрать не только твою душу, но и ту часть себя, которую ты носишь в своём сердце. Он рассмеялся — тихо, холодно, как смех смерти, которая знает, что её жертва уже в её руках. И в этом смехе было столько уверенности, что даже тени в углу содрогнулись от страха.