Заснувшие в скворечнике

— Хуя себе цвет волос! Вздрогнула от внезапности. Обернулась, но промолчала — награждать его приветствием не имела ни малейшего желания. Бельский замер на входе и смотрел сейчас на меня с горящими глазами, но стоило мне перевести дыхание, как его лицо тут же скрасила привычная насмехающаяся гримаса — видимо, Аргентина до того страх потерял, что уже настраивался разозлить меня демонстрацией своего ошеломления. Однако я не собиралась обращать внимание на удивлённые кривляния крашеного клоуна. Вновь развернулась к зеркалу, для чего-то открыла кран и снова ополоснула руки, но теперь всё никак не могла сосредоточиться на собственных мыслях — чувствовала, что Бельский до сей поры прожигал своим взглядом мою спину. Или пытался испепелить им волосы. Я покрасилась пару дней назад. Спонтанно. Даже не поинтересовалась у приятелей, пойдёт ли мне такой цвет. Теперь в отражении зеркала на меня смотрела девочка с волнистыми локонами цвета амаранта — даже волосы сегодня завила, не поленилась встать на час раньше. Ваня Мурашкин в шутку назвал меня русалочкой Ариэль. — Это же парик, верно? — вновь отозвался Саша. — Конечно. Беру с тебя пример. Бельский постарался сдержать ухмылку. Поначалу чуть было её не выпустил — видимо, понадеялся, что я одарю его должным вниманием, поведусь на очередной прикол. Затем он попытался скрыть смущение — в эти секунды моему тайному злорадству не было предела (!). Опять же, у него хреново вышло. Он прочистил горло и затем шершавым тоном произнёс: — Тебя закрываться не учили? Господи, какой дерзкий мальчишка. — А тебя стучать не учили? — Не-а, — он вальяжно прошёл внутрь и застыл возле подоконника. — Молодец. — Австрия, я почём знал, что ты здесь стоишь? Меня Андрюха… — и тут он запнулся, озадаченно потрёпывая волосы на затылке. — Что «тебя Андрюха»? — Ничего, забей. Ты это, заканчивай… Я следующим буду. — Я уже всё. — Кстати, знаешь, я один вопрос хотел задать… Я обернулась и только теперь позволила себе всмотреться в его лицо. Мне в глаза смотрел шакал-альбинос с львиной гривой. — Ну? — Меня тут Валерка номерок твой дать просил. Я лишь разочарованно хмыкнула, а Бельский, заметив моё негодование, тут же усмехнулся. Видимо, в очередной раз собой восхитился — озадачил меня своими словами, заставил напрячься. Однако я совершенно не собиралась комментировать свою реакцию. Я просто вышла из туалета. Тут же захотела куда-нибудь спрятаться. В любое место, чтобы он меня не нашёл. Яна ожидала меня в своей комнате, а я плюнула и отправилась к шифоньеру. Втиснувшись в куртку и надев ботинки, я вышла на лестничную площадку. Ну какой же болван. Бельского вновь рассмешило моё озадаченное поведение. Не стоило пить в прошлый раз. Видимо, эмоции и реакции слишком меня подвели. Такая гадость эти самовлюблённые мальчишки. Вечно мнят из себя хрен пойми что. Я чувствовала себя притиснутой каверзным вниманием школьника. Почему Саша запомнил именно эту фразу? «Жаль, что Ева не в курсе, что я была у тебя дома». Господи. Абсурд. Полный бред. Мне послышалось, что за дверью кто-то закопошился. Звякнули ключи, прозвучал звук оборота в замочной скважине. Я тут же обернулась. Отпрянула от перил — секундой ранее сжимала их в цепкой хватке от злости. Возвратилась к двери обратно. Что? Дверь заперли? Я постучалась. В этот же момент звук повторился — словно ключ провернули в обратную сторону. Дверь распахнулась, и я столкнулась с Сашей лицом к лицу. — Блять, — полушёпотом, с хриплым смешком произнёс он, — я думал, что дверь заперта, — он держал в руках сигарету и, видимо, собирался выйти на улицу. — А мне показалось, ты специально дверь запер. — Спасибо за совет, так и сделаю, — он вновь отступил, вошёл в квартиру и уже готовился захлопнуть дверь… — Саша! — Что? — Прекрати. Он оставил небольшую щель. Смотря в его блестящий глаз и линии полуоткрытых, изогнутых в кривой усмешке губ, я мечтала утолить свою садистскую жажду и отхлестать его по щекам ещё раз. Но то была лишь невинная игра — я лишь оказалась без спросу прижатой любопытством мальчишки. Бельский пытался подразнить меня своим подростковым озорным теплом, словно хотел что-то выпутать, распознать по моим холодным реакциям. Напрасно старался. Саша вновь распахнул дверь. Он не смог долго со мной играться. — Детский сад, — прошипела я. — Сама ведёшь себя как девочка. Мы спустились по первой лестнице вниз. — Как девочка? — Ага. Мы быстро спускались по второй. Бельский столь легко перепрыгивал со ступени на ступень: — Хрен поймёшь, о чём ты думаешь, — и на этой фразе он вновь ненадолго заткнулся, прочесывая пальцами белобрысые локоны назад. Замотал головой из стороны в сторону, встряхивая причёску, пока бежал вниз. Мы вышли на крыльцо. В легкие тотчас просочился холодный ноябрьский воздух. Находиться на улице было неприятно, слишком зябко. В десяти метрах от нас Андрей Лиманский, сидя на корточках у канализационного люка, с кем-то трындел по телефону. Он тоже курил сигарету, в ходе разговора то и дело посматривая в нашу сторону. Легкие улыбки, изредка проступающие на его лице в те моменты, когда мы встречались взглядами, были адресованы собеседнику на той стороне провода. К середине ноября мы с Андреем уже вышли на новый уровень взаимодоверия — без смущения практиковали общение в форме аккуратного стёба и незамысловатых шуточек. Но его личная жизнь до сей поры оставалась для меня прикрытой завесой тайны, вровень как и моя для него. По большему счету нам было по барабану друг на друга — ровно так же, как и большинству малознакомых людей в этом мире, периодически сталкивающихся по разным причинам. Но изредка мне казалось, что Лиманский мог о чём-то на мой счёт раздумывать — втихаря, только для себя самого, не смея ни с кем делиться собственными соображениями. — Валера попросил твой номер, — снова повторил Бельский. — Клёво. — Австрия, ты такая странная… Так мне скидывать или нет? Я обернулась на Сашу. Он затянулся сигаретой и в ходе вопроса открыл рот, оттягивая губу и пропуская дым, который тотчас заструился по всему его лицу вверх, окутывая хрустальной дымкой и нос, и серо-голубые глаза, которые даже не боялись, не жмурились. — Как хочешь. — Бог мой кот… Алиса, учись вовремя формулировать свои желания. Иначе рано или поздно загнёшься. Устанешь перед всеми оправдываться. Заколебёшься за всё себя винить. В эти моменты лицо школьника-шакала приобретало настолько серьёзное и зацикленное на своей правоте выражение, что я разом теряла знание о цифрах, печатным шрифтом выведенных в наших паспортах на первой странице. Я сразу напрочь забывала о своих недавних подсчетах — например, о том, что когда я с гордостью шла на первую учебную линейку в черно-белой парадной форме и большим бантом на макушке, маленький Саша Бельский только-только совершал первые шаги и демонстративно агукал, таская в руках пустышки и пластмассовые улыбающиеся игрушки. Я кривилась от одной только мысли о том, что малышня из средних классов времён моей старшей школы тоже повзрослела. Приходилось как-то с этим сживаться. Назло своим идиотским мечтаниям, я так и не смогла остаться вечно юной, не смогла воспитать в себе безупречный характер и реализовать каждый из своих многочисленных талантов. Зная меня всего два месяца, Саша уже разрешал себе по-хозяйски распоряжаться моими эмоциями — видимо, он попросту не понимал, что озадачивал меня каждым своим действием, каждой недвусмысленной картавой фразочкой, каждым фокусом остроумия. Проявления его подростковой самоуверенности сулили мне медленное, но постепенное разочарование в себе — я не поддавалась, однако было заметно, что раз за разом даю слабину. Потому что я пыталась сдерживаться. Возможно, не хотела быть придавленной чужой правотой. Говоря иначе, боялась показаться относительно недалекой в силу разницы наших с ним возрастов. Легче было изображать безэмоциональный камень, мраморную статуэтку. — Саша, мне плевать. Хочешь — кидай ему номер. Не хочешь — не кидай, — я ещё раз убедительно кивнула. — Австрия, ну-ка стоп. Помнится мне, что ты точно не планировала с ним общаться. — Я не говорю тебе о том, что хочу с ним общаться. — Во-от, — он, подобно Андрюхе, уселся на корточки и, упираясь острым локтём на колено, продолжил осторожно докуривать сигарету, — тогда я вообще тебя не понимаю. Какой смысл в том, что я оставлю ему твои контакты? Если он тебе, как ты говоришь, не понравился… И вновь внимательно посмотрел на меня, ожидая, какая затем последует реакция. Реакции не последовало — к нам вовремя подошёл Андрей. Стоило только Лиманскому подсесть к Саше с правого боку, как интерес Бельского тут же прогорел. Они принялись дискутировать, докладывать друг другу о последних школьных новостях, говорили про Байду — Саша отчего-то не по-детски на него взъелся. Это несколько раздосадовало меня — резкая смена Сашкиных реакций, быстрое переключение его внимания с меня на своего друга. Его абсолютное безразличие к теме, что мы только что поднимали. Меня это задело, но я не подала виду и вернулась обратно в квартиру. Ямайка меня потеряла. Я уселась на её кровати, пытаясь изобразить полную заинтересованность в новом для нас разговоре. Лиманская, занятая копошением в учебных принадлежностях, описывала мне последнюю тему и перечисляла абсурдные моменты, понять которые она оказалась не в силах. Я лишь поддакивала. Мысли мои витали в астральных локациях, неподвластных взору ни Яны, ни кого-либо ещё. Я снова кружилась в головах людей из своего интересного списка, отрешённо отбивая пяткой в бежевом носке по деревянной ножке кровати. В какой-то момент Яна выдвинула тумбочку, чтобы достать лекцию, а я, приблизившись к её столу в поисках своей чашки полуостывшего чая, заметила что-то знакомое… Тотчас потянулась вперед, внимательно изучая содержимое ящика. В глаза бросился оранжевый значок. «Поэт, забытый всеми». Где же я его видела? — Это чей? — тут же схватив значок в руки, произнесла я. — А, Сашка когда-то забыл. А, ну да. Точно. Бельский крепил его на свои кеды… Яна, занятая изучением своих лекций, даже не заметила, насколько быстро и ловко я спрятала значок в карман. АЛИСА АПРЕЛОВА: «а если мне удалось раздобыть его вещь, это каким-то образом может повлиять на процесс ускорения?» ДЕКСТЕН ФАЛЬКОВСКИ: «Чью вещь? Каким образом? Какой процесс ускорения?» АЛИСА АПРЕЛОВА: «ладно, я написала херню. забей» ДЕКСТЕН ФАЛЬКОВСКИ: «Алиса такая смешная…» ДЕКСТЕН ФАЛЬКОВСКИ: «Шучу. Я понял. Попробуй поверить в это. Поверь в ускорение, но не циклись» — Сейчас, кстати говоря, я вас и познакомлю, — произнесла Ямайка. Половину ее рассказа я благополучно прослушала, пока переписывалась с Дегтярёвым. — С кем? — Ева должна прийти. Ох, ё-маё. Только знакомства с Евой Беркут сейчас мне и не хватало. Приглушив остатки чая, я медленно начала придумывать аргумент, чтобы как можно скорее покинуть квартиру Лиманских. Вернулась в зал. Я знала, что Бельский с Андреем уже зашли и в этот момент рубились в приставку в его комнате — я это слышала по их смешкам, абсурдным возгласам, обсуждениям каких-то идиотских шуточек по ту сторону стены. По кой черт я вообще задалась этой нездоровой идеей? Соваться в жизнь абсолютно чужих для меня людей. Думаю, Лиманская до сей поры воспринимала меня лишь как приятельницу-сокурсницу, с которой можно было делиться повседневными мыслишками и вместе корпеть над заданиями. Несмотря на периодические прогулы, мы обе продолжали числиться в списке главных умников на весь поток, не считая вездесущую старосту Олю Меркулову, а также короля знаний — чернокнижника Декстена. Но на самом-то деле Ямайка и понятия не имела, о чём я думала и что чувствовала. Я была так раздосадована, наблюдая за чужой смелостью — люди с легкостью придерживались своих желаний, не боясь проявлять интерес. А я вечно пасовала. Всегда ждала первого шага, оставшись в тени, но в доступном для обзора месте. Обстоятельства очень часто складывались в выгодном для меня положении — не приходилось прикладывать больших усилий, чтобы привлечь внимание. Но я всегда пасовала. Когда судьба сама плыла ко мне в руку, я отстегала её, отбивала тыльной стороной ладони. Возможно, грезила о проявлении чужой настойчивости. Мне нравилось оставаться строптивой. Тайна моих истинных чувств и размышлений была неподвластна ни единой душе. Я вернулась в коридор, сняла с крючка куртку. Хотела исчезнуть незаметно. Не вышло. — Али-ис, а ты когда мне ответишь? — раздался звонкий голос из соседней комнаты. Проклятье. Пришлось повесить куртку обратно. Я замялась. Дверь в комнату Андрея была чуть приоткрыта, и я наклонилась в сторону, чтобы проверить. К моему удивлению, Саша делал то же самое — он тоже заглядывал через дверь, наблюдая за моей персоной, напряжённо шатающейся из стороны в сторону в коридоре. — На что? — Номер Валерке скидывать? — Уже сказала! Как хочешь, — буркнула я и вновь уцепилась за рукав куртки. Обдумывала возникнувшую в голове мысль в течение нескольких следующих мгновений. Ладно, фигушки. Мне всё-таки захотелось заглянуть к ним в комнату. Проверить, что они там делают. Три. Два. Раз. Направилась в комнату Андрея. Бельский что-то рассматривал в телефоне, расслабленно облокотившись на спинку дивана и погрузившись в раздумия. — Делай что хочешь, — полушёпотом повторила я, когда зашла. Сначала Аргентина раскрыл рот — глаза его всё еще не отрывались от экрана смартфона — затем медленно перевел взгляд на меня и уже теперь спокойно спросил: — Правда? Ты разрешаешь? Я закатила глаза и хотела было врезаться кулаком в дверной косяк. Ладно. Всё равно этот болван ни черта не поймёт. — А где Андрей? — попыталась пропустить его вопрос мимо ушей. — Он сейчас вернётся, — таким же хриплым полушёпотом лениво произнёс Бельский. Я зависла в дверном проёме. Как же раздражало… Саша заблокировал экран телефона и картинно откинул голову назад. И опять посмотрел на меня. — Что с тобой не так? — Всё в порядке. — Ты разозлилась? Брось, если я тебя напрягаю… — он опустил ладонь на колено и пару раз пробарабанил по ней длинными пальцами. Мне нужно было что-то ответить. Но я не хотела сближения. Не собиралась из себя вон выворачиваться, чтобы вновь подпитать его пафосное самолюбие льстящими мыслишками. — Не вспоминай, пожалуйста, всякую фигню, которую я могла случайно сказать. О чёрт. Как ужасно это прозвучало. — А, вот из-за чего ты… — и он ненадолго замолчал, всматриваясь в потолок, словно не зная, как продолжить. — Ага. Оно самое. Выдохнула. — А ты мне что? Сука. Я с полным негодованием уставилась на него. — В каком смысле? — Предположим, я перестану вспоминать об этом. А ты мне за это что? — Прекрати. Он никогда не терял самообладания. И продолжал, чувствуя своё ко мне расположение, трепаться о всякой фигне, наблюдая за моим недоуменным выражением лица. Его вставляло. Я чувствовала себя такой прозрачной в те моменты, когда он смотрел на меня. Будто бы, не зная меня, он уже предполагал в своей голове очевидные вещи, касательные моего к нему отношения. И это смущало ещё больше. — Как только родишь интересный вариант — свистнешь, — и он вновь разблокировал экран мобильника, чтобы что-то проверить. — Иди к черту. Я не собираюсь. — Тогда я предпочту об этом вспоминать, — добавил он ещё тише, сосредоточенно набирая текст на телефоне. — Прекрати вести себя как болван. По кой черт тебе об этом вспоминать, если… — Если что? — он всё ещё смотрел в экран телефона, не обрывая дискуссию со мной. — Всё, замяли, — я недовольно прыснула. Бельский обладал удивительным свойством меняться по щелчку пальцев. В те моменты, когда он стебался невпопад, я напрочь забывала о том, что он способен быть другим. И каждый раз, когда он вновь включал серьёзного парня, внимательно смотрящего в мои глаза и тонко подмечающего любопытные факты, я начинала понимать для себя гораздо больше. Я без особых угрызений совести принялась нахально рассматривать его — обнажённые локти, матовая кожа цвета парного молока, белые паутинки выступающих вен, запястья, выразительные ключицы — все эти соблазнительные места, строгие очертания юного мальчишеского тела. Периодически я любовалась этими же местами, приближая снимки Никиты Малаева перед сном. Взмах ресниц — и Бельский вновь читает новости в телефоне, новый взмах — уголки губ приподнимаются в улыбке, когда он натыкается на посты, не оставляющие его равнодушным. Безусловно, он знал себе цену — знал, за что цепляются взгляды девушек, когда они в том же порядке принимаются рассматривать его — плавно, задерживаясь вниманием на тех или иных частях тела. Он же тысячу раз рассматривал себя в зеркале — думаю, и сам понимал, что к чему. И оттого мне захотелось проявить к нему как можно больше строптивости — не подпускать к себе, не дарить ему свои спонтанные мысли, а на виду — испытывать как можно больше брезгливости и безразличия. В дверь постучали. Скорей всего, это была Ева. Яна вышла в коридор — принялась открывать дверь. Вместе с ней я зависла на пороге, встречая новую гостью. Беркут вошла в квартиру. — Это Ева. Я вас не знакомила, кажется, — произнесла Лиманская, придерживая бежевый рюкзачок Беркут в тот момент, пока та расстегивала сапоги. В день первой встречи с Евой пару месяцев тому назад я разглядела лишь мутный силуэт, очень быстро промелькнувший за моей спиной, исчезнувший в пределах Сашкиного подъезда. Сегодня я смогла разглядеть её гораздо ближе — это была миниатюрная девушка с красивыми карими глазами. Её стриженные по плечи темные волосы будто бы от природы были такими непокорными — густыми, пушистыми. Отросшую чёлку она делила на две части и заправляя локоны за уши. На губах Евы выделялась матовая, естественного оттенка помада. Серебряный браслетик тоненькой паутинкой цепей обрамлял худощавое запястье. — Беркут — это фамилия? — спросила я, сразу же смутившись того, с каким радушием прозвучала моя фраза. Ответив взаимной улыбкой, Ева кивнула. — А это — Алиса, — закончила за нас Ямайка. — Алиса из страны чудес? — Да, та самая, — произнесла я, а следом тут же обернулась на Лиманскую, — я скоро домой, побуду с вами ещё минут десять. — Ян, а ты знаешь, кого я сейчас встретила? Давай, угадай, не мешаю… — случайно перебив меня, Беркут принялась накалять интерес Ямайки, избавляясь от верхней одежды и попутно упоминая о каких-то персонажах, их общих знакомых. На первый взгляд Ева показалась мне очень приятной девочкой. С необычайной легкостью держалась в общении с нами — ни разу не начала заикаться, подбирая нужные слова. От Беркут нежно пахло чем-то мятным — запах, напоминающий ванильный сироп. И, в целом, чем больше я замечала в ней на протяжении этих десяти минут, тем больше для себя понимала. Хотелось оказать респект выбору Бельского — у него был вкус, однозначно. На тот момент я почему-то превратилась в лучшую версию себя — всё пыталась показаться неимоверно вежливой и теплой, остаться в памяти Евы хорошим собеседником. Ловила её фразы и усиленно принималась поддерживать разговор, не теряясь и не рассредотачиваясь по мелочам. Пыталась не уйти в себя раньше положенного времени — к слову, при других обстоятельствах я бы уже давно погрязла в собственных размышлениях, потеряв интерес к дискуссии. Вероятнее всего, Бельский захотел бы узнать, как она меня восприняла, ведь если бы я проявила хотя бы малейший тон неприязни, он тотчас же бы что-то заподозрил. И вновь подловил бы себя на приятной, льстящей ему мысли. По этой причине я старалась ни в коем разе не дать ей почувствовать, будто бы в отношении неё я могла быть настроена предвзято. Все эти десять минут я испытывала негодование. Боялась стать случайным свидетелем того, как довольный Саша забежит к нам в кухню, встречая свою девушку. Как он будет обнимать её. Я боялась увидеть, как он может проявлять к ней заботу, нежность — кажется, именно эти вещи можно невооруженным взглядом залицезреть и прочувствовать, когда ты смотришь на влюблённую парочку. На часах была половина восьмого в тот момент, когда я выскочила из подъезда Лиманских. Меня никто не провожал — я постаралась уйти незамеченной. Так хотелось исчезнуть. Возле крайней пятиэтажки у сараек застыл невысокий парень среднего телосложения, лет на пять меня моложе. В ту секунду, когда я проходила мимо, он оказался примерно в двух-трех метрах от меня. Он курил — это меня и привлекло. — Можно стрельнуть сигарету? — У меня нет. Если хочешь, пошли за мной, там у Володьки были сигареты… Пожав плечами, я отправилась за ним. Мне хотелось исчезнуть, мне уже не было страшно. Мы прошли вглубь, за сарайки. Я быстро огляделась — здесь каждое ветхое построение словно трещало о том, что вот-вот рухнет. Все сараи казались давно заброшенными. Здесь, в пределах этого маленького пространства света оказалось ещё меньше. Я едва ли смогла сосчитать силуэты всех приспешников секты уличных хулиганов — они уселись на старом, разложенном на земле советском пёстром ковре. Глушили пиво и курили сигареты. — Володь, можешь дать сижку? — Один момент, — ответил парень, прислонившийся спиной к обветшалой деревянной двери. Он похлопал одной рукой по карманам, а затем освободил вторую, возвратив сигарету в рот и зажав её между зубами. Приподнялся и ещё раз прошелся похлопываниями по всему телу — в глаза мне тут же бросились его мешковатая куртка и тощие ноги, обтянутые джинсами. Я о чём-то вспомнила, и мне ещё сильнее захотелось перекурить. — Почему вы сидите на ковре? — А на чем ещё сидеть? — прожужжал он же, неразборчиво, до сей поры держа в зубах сигарету, а потом потянулся к своим друзьям. — Андрюх, кинь мне пачку… Вон там, у тебя под ногами. Приятель бросил пачку сигарет ему в руки — парень с легкостью словил её, а затем раскрыл, нащупал одну и достал, протягивая мне. — Спасибо. Володя ничего не ответил, лишь продолжил дискуссию, вытягивая теперь ноги из полусогнутого положения вперед. Остальные парни смотрели видео на телефоне, то и дело заливаясь смехом. — Над чем вы там ржёте? Покажи мне… Что меня задело — у парня был прокуренный стрекочущий тембр, напомнивший мне его голос. — Володя, лучше бы тебе этого не видеть, ей богу, — посмеялся в ответ один из них. Попросив у мальчишек зажигалку, я продолжала осторожно наблюдать: они сидели в полутемноте в позах лотоса — будто бы проводили сокровенный ритуал, скрытые по все три стороны дряхлыми сараями. Между ними сонными светлячками мерцали бычки полускуренных сигарет, из динамика телефона звучал трек с матерным содержанием. Я молча дымила и продолжала следить за длинноногим Володей, обладателем заветной пачки. Из динамика рэпер нагловатым тоном излагал складно рифмованный текст. Володя качал ногой в такт песне и равнодушно смотрел в сторону своих друзей. Я наблюдала за ним и думала — пора было уже давно признать, что мир не вертелся на одних только лицах из моего заветного списка. И от мысли об этом мне стало по-особенному легко — намного уютнее, чем ощущалось в квартире Яны. Мальчик, что привёл меня сюда, принялся рассказывать всякие подростковые небылицы — про недавнюю пожарную тревогу из-за его курения в туалете, про найденные им самим закладки в гаражах у детской площадки, про ментов, что их знакомую компанию на прошлой неделе в соседних сарайках поймали. А я старалась слушать — на грядущие пять минут меня вполне устраивала его компания. Я уже давно перестала чувствовать себя стервой в те моменты, когда поддакивала собеседнику, а сама в то же время продолжала наблюдать искоса — за тем, кто меня больше заинтересовал, кто больше привлек мое внимание. Наконец худощавому Володе передали мобильник с кричащим на экране видеофайлом. Он увлекся просмотром ролика и ненароком засветил себя. Как только я разглядела черты его лица подобнее под сиянием включенного экрана, приятная эмоция тут же испарилась — его шишковатый лоб и чуть оттопыренная верхняя губа не произвели на меня должного впечатления. Немного иным я представляла его, пока наблюдала в полутемноте — возможно, мне мерещились чьи-то знакомые черты. В тот вечер я заново осознала неприятную мысль — эмоции к новым мальчишкам возникают по щелчку пальцев только в особо редких случаях. ***: «Привет)» ***: «Ты меня помнишь, я надеюсь. Виделись в Мерзости. Санёк прислал твой номер))» ***: «Как дела?» Сквозь силу я заставила себя наименовать контакт. АЛИСА АПРЕЛОВА: «Привет, неплохо, как у тебя?)» ВАЛЕРА МЕРКУРЬЕВ: «Да тоже потихоньку» Я вернулась домой подавленная, расторможенная из-за этих тошнотворных мыслей. Мой рассудок паниковал от одной только фантазии о нашем сближении, от одного только представления размытых картинок, отображающих обоюдное влечение. Затем разум перезагружался, выдав системную ошибку, и после возобновления его работы картинки заменялись — мне представлялось, как он притягивает её к себе и улыбается, осторожно любуясь ответным взглядом и вдыхая ванильный аромат её тела. В эти моменты мне очень хотелось подраться с Мурашкиным. Или с Валерой. Да с каждым парнем, кто хотя бы раз пытался привлечь моё внимание и не особо нравился мне. Хотелось выбить из них чувства, которые я смогла в них породить. Я всё думала о том, насколько подло судьба порой распоряжается чужими чувствами. Моей бедой всегда было богатое воображение. Оно любило малевать поддельные каракули, вызывать эмоциональные сцены. Перед сном я старалась сделать всё возможное, чтобы забыть об этом, но придурок как назло всплывал в моей голове. Вновь представлялось его лицо. Он пристально вглядывался в мои глаза, обводил взглядом содрогающиеся в испуге губы и, взяв за подбородок, с прищуром пытался что-то высмотреть — а я специально закрыла глаза. И вновь попыталась это сделать. 01:43 В последние недели я всегда приходила к Никите за успокоением. Так же, как и сейчас. Я открыла глаза, и предо мной оказалась всё та же белая комната. Я зажмурилась. Вновь огляделась. Нет, пустое пространство, освещенное белым сиянием. Я еще раз зажмурилась. — Появись! И открыла глаза. Подобно призраку с ангельским ликом, образ Никиты Малаева возник передо мной. На его лице воцарилась удивлённая усмешка, линия бровей тотчас приподнялась. Густые кудрявые волосы он перебросил вперед, на плечи. Теперь любые действия выполнять было не так уж и трудно. Я с легкостью подошла к нему. Мне так понравилась его заинтересованная ухмылка — первые дни в пределах моих грёз он встречал меня с небольшим испугом. Быть может, наша последняя встреча дала моему подсознанию информацию о том, как это могло происходить на самом деле. С легким смешком он отстранился, когда я подошла — и давай щупать его за кудрявые волосы, за красивый ровный нос, за тёплые щёки. Наблюдать за его внимательными, устремленными на мое лицо, глазами. — Что случилось? — спросил он. — Хочу почувствовать себя живой. И поле ромашек. — Ромашковое поле? — Оно самое. — Так давай же, наколдуй… Его мягкий взгляд каждый раз пробуждал во мне потенциального ценителя андрогинной красоты. Даже цвет этого красивого, правильного лица поражал своим ровным и нежным тоном. — Что? Каким образом? Я не могла перестать к нему прикасаться — то и дело ласкала пальцами изящные черты выступающих скул. Однажды в раздевалке Малаев сообщил своему другу, что в последний раз он был настолько же худым лет пять назад, ещё в подростковом возрасте. — Ты у меня спрашиваешь? Камо-он, наколдуй, ты можешь это сделать… Странно, что в этот раз напрягаться не пришлось. Понадобилось только подумать, представить и зажмуриться… И вот оно — поле летних цветов, освещённое ярким солнечным светом. Клубничные луга, целые поляны ромашек, цветущие заросли кипрея, колокольчиков, лаванды. Мы с Никитой оказались в самом тёплом времени года, в новой локации моего воображения. — Стой, подожди! — Что? — Малаев будто бы и не хотел слышать, о чём я у него прошу — он всё старательно выбирал тропы, чтобы не запутаться в траве, в плотно растущих зарослях луговых цветов. Его ноги в потрепанных тёмно-серых джинсах каждую новую секунду обвивал тугой стебель цикория, назойливые кусты кипрея не хотели поддаваться и пропускать нас. Я топталась за ним, пытаясь его остановить — а он одухотворённо осматривался по сторонам. Мы ненароком подставляли лица слепящему солнцу. Каждый из нас наивно полагал, что всё это происходило взаправду. По крайней мере, мне хотелось, чтобы мы оба в это верили — и я, и живой плод моего астрального воображения. — Остановись! — вновь не выдержала я. Малаев обернулся: — И что дальше? — Падай. — Я не собираюсь падать в траву. Наколдуй что-нибудь… Хотя бы плед. — Нет, волшебство на сегодня закончено, колдовать я больше не буду. Падай в траву! — вновь приказала я. — Какие мы суровые… — со смешком прокомментировал Малаев, нагнувшись и срывая стебель колокольчика. А я времени зря не теряла — толкнула его, и Никита упал в траву. И теперь он валялся, безжалостно сбитый с ног худощавый юнец, а я, игривая и бесстрашная, забралась на него сверху, прижимая тёплое тело к земле. Наклонилась, переплетая наши пальцы. В одной его руке так и остался тонкий стебель голубого цветка, и я благополучно отняла его. Поднесла к лицу, пытаясь что-то расчувствовать… От Малаева пахло в сотню раз приятнее — опьяняющей мальчишеской свежестью, цитрусовым парфюмом от Лакосты, морским, нежным запахом. И я нагнулась к лицу Никиты, крепко держа его запястья, сведенные над головой. Кончики моих розовых волос опали теперь на его футболку, случайно щекоча область подбородка и шеи. — Этот цвет мне идёт больше, чем твоей Кенни? Малаев улыбнулся, отчетливо понимая, что ему уже не сбежать от допроса: — Конечно, — он посмотрел в мои глаза — ещё и удивлялся теперь, что я про Сову вспомнила, — но у неё оттенок не такой, больше отдаёт в рыжину. — И, тем не менее, она очень красивая. — Не такая красивая, как ты. — Стой! — опомнившись, я вовремя прислонила указательный палец к его губам. — Что такое? — Пускай в моих снах мы оба будем считать её очень красивой. Хорошо? Терпеть не могу барышень, которые в порыве ревности становятся чрезмерно придирчивым к оценке внешности других девушек. — Ты такая забавная… — только и успел бросить он. Я осторожно выпустила его пальцы из своих и перекочевала в другое место, разместившись рядом с Малаевым по правую сторону. Принялась молча разглядывать: легкий луговой ветерок блуждал по его лицу, под золотым свечением солнца переливались выкрашенные в изумрудный пряди, нежная кожа на его щеках светилась белым цветом. Милый зверёк, он не смог долго противостоять испепеляющему свету и быстро закрыл глаза. — Бля, кто только насажал здесь этой травы, нихера не пройдёшь… Расслышав этот кислый тон голоса, я тотчас поднялась с места. Сквозь цветущие полевые заросли в нашу сторону пробирался Саша Бельский. Следом за ним кто-то хаотично подпрыгивал — то на одной ноге, то на двух. Человек был обернут в праздничную упаковочную бумагу и обмотан цветными лентами. — О, здорова, Алиса! — сказал Саша, когда подошёл к нам. — Я тут тебе подарок подготовил… — Какой ещё подарок? Я принялась рассматривать лицо замотанного в цветных обёртках человека. Им оказался Валерка Меркурьев. Етишкин бог… — Валерка свататься напрашивался, — продолжил Бельский, — оставлю его тебе здесь, ладно? Он стесняется, переживает из-за того, что может тебе не понравиться. — Алиса, привет! — задорно произнёс Валерка. — Мне фольга говорить мешает… — Одну секунду, — тотчас опомнившись, Сашка обернулся к нему и стянул блестящую обертку с его подбородка, — вот, так-то лучше. Для тебя паковал, Австрия… Видать, немного перестарался… — Что за цирк?! Какого хера ты проник в мой сон? Убирайся! — Ну… просто Валерка… ты ему очень понравилась, — продолжал рассказывать Бельский, то и дела прыская усмешкой. — Ты что здесь, тамадой заделался? Валите оба! — Алиса, послушай меня ещё раз. Помнится, ты была не против того, чтобы… — Заткнись! В своих внетелесных переживаниях я обладала невозмутимой стойкостью и шокирующей смелостью. — Алиса… Возьми парня, заключи его в свои объятия… Живите долго и счастливо, — закончил Сашенька и вновь подавился живой, радостной усмешкой. — Алиса, что происходит? Я обернулась — Никита приподнялся, чтобы рассмотреть подошедших к нам парней. Он и не думал вставать. Видимо, надеялся, что проблема вскоре разрешится, и мы продолжим наше свидание. Я взорвалась: — СТОП ИГРА! И снова зажмурилась. Стоило было открыть глаза — вокруг тотчас стемнело. В воздухе повеяло прохладой. В попытках поймать направление ускользнувшего от меня света, я обернулась на реку — вода осторожно съедала его последние лучи. Солнце несчастно мокло в речной воде. Первые капли дождя хлестнули по пыльной земле и до сей поры благоухающей растительности — живность медленно готовилась ко сну, даже не подозревая о приближающейся буре. — Ты опять за своё? Я обернулась. Саша сидел напротив меня и ждал ответа. Он замер с травинкой во рту. Его спрятавшийся в траве силуэт покрыла легкая тень от налетевших на поле туч. — О чём ты? — Прогоняешь всех и оставляешь одного меня. — Это не я стараюсь, уж поверь мне. Это что-то там, — я показала на свою голову, нацелившись пальцем в область виска. — Жаль тебя, — он понимающе кивнул. Даже в моих астральных мирах Бельский не мог избавиться от привычки каверзно подшучивать. Я решила ему подыграть. Театрально пожала плечами. — Зачем ты достаёшь меня бессмысленными расспросами? — Потому что ты обо всём молчишь. — Что? — А то, — Сашенька выплюнул травинку изо рта, — своим молчанием ты умудряешься запудривать людям мозги. Они не всесильны — не могут понять, о чём ты думаешь и чего хочешь. — Говорить напрямую — это не интересно. Это неприятно. Поделишься откровением, а в ответ тебя огорошат жестокой истиной. — Боже мой… Детский сад, Алиса, — Бельский на несколько мгновений так и застыл в своей реакции, сканируя меня разочарованным взглядом, — не занимайся глупостью. Чем раньше ты всё для себя выяснишь, тем проще тебе будет принять правду. Разве нет? — А я не люблю слышать правду. Она очень редко бывает полностью достоверной, точной до мелочей. — Тогда нет проблем. Умываю руки. Оставайся в своём омуте, — он поднялся с пыльной земли, отряхивая затем коленки, — его всё равно не существует. Рано или поздно кто-нибудь докажет тебе это. Мне не удалось — удастся кому-нибудь другому, — Саша цокнул языком и снова похлопал ладонями в попытках избавиться от прилипшей к ним пыли. — Ага, конечно, — я с пренебрежением уставилась на него, — зубы мне не заговаривай. Как же его не существует, если ты до сих пор здесь? — Не хочешь верить — не верь. Один хуй — его точно не существует. — Существует, — честно повторила я. Подавившись моей наивностью, Бельский сплюнул. Вновь опустился в траву, усевшись на корточки. Сквозь многочисленные заросли растений и цветов он, спрятавшийся, как настороженное насекомое, произнёс: — Алиса, посмотри мне в глаза. — Смотрю. — Внимательно? — Конечно. — Ты сошла с ума, — отчетливо прошептал он. — Это вряд ли. Услышав мой ответ и прочистив горло, Саша некоторое время раздумывал — будто бы гадал, стоит или нет преподнести мне следующую спонтанную фразу, волей случая родившуюся в его голове. Но он всё-таки решился: — Валяться в траве с голубым пареньком было в разы приятнее, правда же? Чем со мной собачиться… — А вот этого не смей! Как шальная собачонка, я вдруг вскочила и накинулась на него. На первый взгляд он показался мне таким же худым — среднячком, слабым противником, вровень самому Никите. Однако Бельский оказался куда сильнее. — Чумовая женщина, что ты творишь?! — его смеющиеся глаза засветились ярким огнем интереса в тот момент, когда он попытался сбросить со своих рук мои запястья, когда он пытался согнать меня с собственного тела. А затем он перестал сопротивляться — будто бы просто обленился. Ему хотелось побыть расслабленным, отстранённо наблюдающим за моими тщетными попытками сдвинуть его крепкое тело в сторону или влепить очередную пощечину. Небрежно сглотнув и успокоившись, я всё-таки озвучила: — Не смей лезть в мою личную жизнь. И не смей называть Никиту голубым. — Ха, — он отреченно усмехнулся, — думаешь, ты в его вкусе? — Конечно, — я кивнула. Он выдохнул и, замотав головой, шепотом произнёс: — Нет. И кивнул с искренней улыбкой на лице, будучи точно уверенным в своей правоте. Затем, закусив губу и замерев в ожидании реакции, продолжил испытывать меня взглядом. — Неправда! Я в его вкусе… — Нет. — Врёшь. — Я не вру тебе, Алиса, — его закусанная в усмешке губа начала медленно являться на свет в тот момент, пока он завороженно наблюдал за моей ответной реакцией. — Ты постоянно смеёшься надо мной, клоун… — Ооо… Ладно, мы опустим этот момент, — он подложил руки под голову и принялся всматриваться в серое, преддождевое небо. Я давно потеряла ощущение реальности происходящего, оттого и без особых угрызений совести снова потянулась поближе к его местоположению, свернувшись в клубок рядом, но продолжая осторожно наблюдать. Не понимаю, какая муха меня укусила. Хотелось наконец-то более отчетливо почувствовать принадлежащий ему запах. Он повернулся и так серьёзно посмотрел, что у меня перехватило дыхание: — Рано ещё. К тому же, тебе пора спать. — Пожалуй, — я обреченно выдохнула в воздух. — Сейчас начнётся дождь. Успей отключиться… Я вновь посмотрела на него, ответив внимательным молчанием. — Спят усталые игрушки, — кивнул он ещё раз. — Спой мне её, — я распласталась на земле, вдыхая остатки лугового запаха, что ещё витали в воздухе. — Австрия, я не умею. Из нас двоих петь умеешь только ты, — Бельский продолжал говорить успокаивающим тоном, медленно погружая меня в транс. — Разве я рассказывала? — Да. Я об этом помню. Мы лежали и рассуждали, утомлённые и засыпающие, мысленно разделяя небо на две половины. В моей астральной вселенной наступала первая звёздная ночь.