Заснувшие в скворечнике

Мы с Андреем в край умом тронулись. Начало декабря, ледяной ветер, снег вперемешку с дождём, а нас какого-то хера на пирс потянуло. Просто так — посидеть вдвоем, разлить полторашку. Я чувствовал чудовищную легкость — мне вот-вот должно было стукнуть семнадцать. Но стоило было подумать о школе — и каждый раз мозги вспаривала паршивая мысль о том, что по учебе я так и продолжил съезжать. Ничего не мог с собой поделать, будто бы действовал назло преподавателям. К этому времени я вспомнил достаточно — всё старался вытащить заблудшего Сашку из своей гнилой душеньки. Надеялся, что он за меня начнёт заниматься, впрягаться по учебе. Но нихуя. Маленький Сашенька в моём теле нагло протестовал. Я понимал — ему было стыдно смотреть на меня со стороны. Я слишком перед ним накосячил. Можно сказать, стал тем, от кого родители просили держаться подальше. Возможно, я стал аморальным воплощением его страхов. Иногда, пьяным распластавшись на полу или холодном бетоне, я закуривал сигарету и принимался перекручивать самые замечательные отрывки последних лет. Вспоминая о том, как сильно я менялся в глазах окружающих и с какой скоростью располагал к себе малознакомых парней и девчонок, я вдоволь упивался — и приторным бухлом, и нарастающим чувством собственного превосходства. Изредка я мечтал упиться до отключки, надеясь однажды встретиться с собой из прошлого. Я мечтал показать Сашеньке — смотри, лузер! Посмотри, кем я без тебя стал! Но хилый мальчуган даже не пытался выйти на контакт, откуда-то изнутри одичало таращился стеклянными глазами. В такие секунды казалось, что он чувствует себя куда собраннее и спокойнее, оттого и твёрже, не то что я — самоуверенная размазня без конкретных целей, надежд и стремлений. Идиот, постепенно теряющий последние части себя в алкоголе и тусовках, к настоящему времени ставших омерзительно скучными. В первый год перевоплощения всё это дико меня вставляло. Я до сих пор помню то сладкое чувство, заполняющее мозг эндорфинами — когда всякие девочки, прежде воротящие от меня нос, вдруг первыми ко мне подходили, и — что самое забавное — знакомились со мной заново! Искренне недоумевая, что мы уже стыковались — я-то их, конечно же, помнил. А они забывали, что годами ранее шептались и втихую смеялись, показывая пальцем на сопливого школьника. На жалкого мальчишку. Поначалу меня штормило — ощутив себя свободным и равным, я захотел большего. Я продолжал засвечивать свою рожу в многолюдных местах. Со временем от культурных вечеринок и уличных сходок под открытым небом я спустился до грязных вписок на съёмных квартирах и гаражных пати. Сильнее всего мне хотелось, чтобы старые неприятели однажды стали тому свидетелями — чтобы они увидели, как их некогда зажатого лошка каждый третий стремится обтискать и облизать. Как напудренные девочки лапают его подобно теплой, приятной на ощупь игрушке, пытаются с ним фотографироваться, лезут с объятиями и выпрашивают ответный интерес. А стоило всего ничего — только пересмотреть список друзей, выкинуть в помойку половину гардероба — кучу несуразных футболок с глупыми рисунками, прилипающих к телу джемперов и растянутых штанов. А потом наконец-то купить нормальную электрогитару, отрастить челкарь и, сука, отбелить волосы. И вуаля, получился он. Мальчишка, сбежавший из аниме. Живой и харизматичный пацан. Краш мечтательных малолеток. Я погружался в мир звонких эмоций, в радужную эйфорию. В мир красивых девчонок и авторитетных парней, общаться с которыми стало теперь так просто. Все они оказались настолько досягаемыми — замечали меня и оживлялись, стоило только рот раскрыть. Подъебать в шутку или задать льстящий вопрос. Заинтересовать. Выплюнуть подстрекающее замечание, будто бы специально нарываясь на ответную реакцию. Тогда я подумал — может быть, везение на меня какое обрушилось? Из-за того, что я в своё время пережил эту несправедливую дискриминацию. Я мысленно закрашивал гадкие воспоминания и ставил галочку. Я будто бы решал проблемы своего детства в один клик. Практически все они чудным образом разрешились, когда на замену унылому Сальвадору пришла живая и дерзкая Аргентина. Я нырял в эти мерзопакостные случайные отношения — до того бывшему чмошнику нравилось прикасаться к соблазнительным телам красивых девочек. Нравилось бродить по тусовкам, приходить и выбирать — уже потом я привык, что мне всегда доставалась самая приятная мадам. А вторую я скидывал Барситоняну или Лиманскому — не тусовать же им в этот вечер в одиночестве. А когда девчонки начинали из-за меня ссориться, я ловил самое эгоистичное удовлетворение на свете. Сам того не чувствуя, я менялся за считанные недели. Девчонки ненавидели меня за хладнокровие в те моменты, когда они бесились, что я — последняя мразь, редкостная свинья, паскуда, а я ничего не мог ответить кроме несуразных смешков по ту сторону трубки — либо пьяным был, либо обкуренным какой-то гадостью, либо просто извергался гадким смехом разочарования. Смехом над своей безнадежностью. Смехом над самим собой. Медленно впитывал ненависть из-за того, что всё-таки чуть лучше себя осознал — вдоволь прочувствовал своё истинное нутро. Одержав победу в гонке за чувством собственного достоинства, на финишной прямой я поскользнулся на луже собственного дерьма. Вместо кубка победы меня ждала истинная награда за свои грехи — желание отречься и отпихнуть всех куда подальше. Я пришел ни к чему. Я всё-таки не смог поставить галочку напротив самой важной для себя детали, о которой я так и не вспомнил. Проблема была зарыта ещё глубже. В чертогах недосягаемого. Помню, в детстве у зажатого Сашеньки всё было как по полочкам — ровной стопкой тетради и учебники, ряды отглаженных рубашонок на полке, дополнительные занятия после школы, вечерняя подготовка к урокам, последний мультфильм на ночь… Воспоминания приобретали всё более четкие детали. С Андрюхой я практически ничего не обсуждал — мне достаточно было бы лишь взглянуть на школьную фотографию, что прислала Астафьева. Я смотрел на эти лица, и воспоминания — бам! бам! бам! — принимались выстраиваться в линию одни за другими. Они были расплывчатыми и вряд ли верно распределялись по временному отрезку в моей голове, но пока этого было достаточно. Я попытался пойти от конца к началу. Где-то в середине шестого класса я начал ощущать, что у меня пропадает интерес к точным наукам. К тому времени из числа моих друзей был начисто стёрт Влад Конлак, поощряющий меня за каждое достижение по учебе подобно третьему родителю. У меня появился новый друг. Новые друзья, если быть точнее. Тимур Лазарев, первый хулиган класса. Егор Байдавлетов, его толстощёкая шестерка. Андрей Лиманский, который был не в числе хулиганов и правых рук Тимура, но в числе его потенциальных советников. Самвел Барситонян. Валерка Меркурьев. Саша Веретенников, мой тёзка. Кто-то ещё. Нас было так много. Тимур с легкостью подбил к себе каждого, кто ему симпатизировал. К тому времени я понял — настала пора взяться за исправление своей репутации, наконец-то стать смелым и рассудительным. Ещё не будучи патлатым модником и заводилой, в потёртых трениках тусуясь в Тимуровской шайке и скуривая первую в своей жизни пачку сигарет, я пытался решать чужие проблемы, принимая их за свои. Голос Тимура Лазарева подобно командному свистку заставлял нас быстро собраться и принять новую цель. Мы играли, забивая потенциальным врагам первые «стрелы». Мы принимали наши войнушки за серьёзные разборки, принимали наши приключения за опасные дела. С гордостью носили на теле случайно полученные раны, синяки и ушибы. Каждый день я вспоминал какой-то определенный момент, но не мог сопоставить всё подобно переходящим из одной в другую картинкам. Лиманский поднимает очередной камушек, попавшийся под руку, и швыряет его прямиком в речку — тот отскакивает от хилой льдинки, кое-где уже успевшей образоваться поверх водной глади. Я молчу, я не здесь. Андрюха всё это чувствует. К слову, до конца вечера мы с ним так и не заговорили ни о чем путном, просто доглушили пиво и уставились: Андрюха — в телефон, а я — в мутные звезды на пасмурном небе и блики засыпающего города на той стороне реки. Заставляю себя вернуться к истокам — в памяти всплывает начальная школа, самые первые классы. Я помню, что существовал в одиночку. Взрослые называли меня умным, а за спиной — мягкосердечным и наивным. Ровесники, а если быть точнее, дети девятилетнего возраста, какими были мы тогда, постоянно надо мной подшучивали. Так было можно. За меня никто никогда не заступался. А мне хотелось быть таким, как Тимур Лазарев. Мне хотелось, чтобы к моему мнению тоже прислушивались. Лазарева любили с первого класса. Лазарева уважали. У него никогда не возникало проблем со сверстниками, напротив — его всюду тащили за руки, всюду он был нужен. Я завидовал. Я понимал, что у меня есть замечательные родители, голова на плечах, увлечения, знания… Но в девятилетнем возрасте ребенок не думает о том, что ему во что бы то ни стало нужно реализоваться через свои знания. Он понимает, что до взрослой жизни есть ещё как минимум лет десять, и у него совершенно другие потребности. Он хочет выходить на улицу — и чтобы его все звали. И чтобы с ним играли. В догонцы, в туки-туки, в прятки. Чтобы его приглашали в гости. Ребенок не думает, что знания — это сила. Ребенку просто нужно закончить домашку до восьми вечера и посмотреть мультфильм перед сном. Он учится ради родительской похвалы. Он хочет, чтобы ему подарили новую компьютерную игру. Именно поэтому он делает домашку и читает учебник. Таким я был. Таким был Сашенька. Сашенька понимал, что ему хочется компьютерную игру, но еще больше ему хотелось найти друга. Вспомнил, как однажды в детстве — класс, быть может, второй или третий — Тимур и его друзья догнали меня и повалили возле детского клуба «Спутник». Я почти не сопротивлялся, лишь поначалу. Потом просто лежал и смотрел в небо — а Лазарев продолжал на мне сидеть. В его глазах я увидел нечто большее, чем просто неприязнь к щуплым ботаникам, каким был я. Мне казалось, в тот момент он захотел выбить из меня всю дурь, что во мне, по его мнению, зазнавалась. Он хотел выбить из меня мои пятёрки, мои награды, мои грамоты. А я всего-то случайно ухмыльнулся, когда узнал, что Тимур в очередной раз получил замечание в дневник. Кажется, к тому времени в моей жизни уже появился Влад — как раз после случая с Тимуровским щенком. Влад спрятал меня на чердаке своего дома, когда толпа друзей Лазарева с безжалостной яростью в глазах погналась за мной, желая кощунского возмездия за сломанную лапу. Мы стали близкими друзьями. Влад пытался внушить мне, что однажды обижающие меня школьники будут с горечью осознавать, что впустую тратили время. Он предлагал не обращать внимания. Или молчать. Он говорил: ты промолчи, а они будут злиться из-за того, что не могут сломать тебя. А я уже был сломан. Меня сломали, когда уложили на тротуаре в очередной раз. Конлак говорил, что спустя года в мою голову жадно вопьётся безудержная идея заняться чем-то важным, и мои родители поддержат меня, потому что я усердно учился. Потому что я не тратил времени на всякую чепуху. Я писал стихи. Влад знал об этом. Это были глупые стихи. Я прятал их на последних листах учебных тетрадей. Он говорил, что я смогу стать профи даже в этом деле. Останусь молодцом, ибо не спустился по кривой дорожке и вытерпел всякое дерьмо, с которым не мог справиться, пока был щуплым и слабым. Но в начальной школе ребенок не думает о том, что ему во что бы то ни стало нужно вытерпеть, быть мудрее и усердно учиться — он хочет, чтобы с ним играли. Он хочет, чтобы его принимали и уважали. Он хочет дружить. Всё, что внушал мне Влад Конлак, превращалось в тлен. Потому что Конлака тоже не уважали. Влад говорил мне: молчи, и тебя не тронут. Я не мог молчать, и меня трогали. Влад молчал, и его тоже трогали. Я не мог поверить в его слова до конца. Тимура никогда не трогали. Он ничего не внушал мне. Он просто подстрекал и бил. Но его никто никогда не трогал. Ко мнению Лазарева прислушивался любой мелкий шкет из нашей школы — каждый очкастый скромняга, каждый сорвиголова и шалтай-болтай, каждый сопливый зазнайка. И, конечно же, все девочки, включая Лену Астафьеву. По этой причине я мечтал стать другом Тимура Лазарева. По этой причине, кажется, я и предал Влада. А в самом деле — хуй его знает, предал или нет. Я ничего не помню. И не знаю, где его искать. Возможность поставить последнюю галочку была навсегда для меня утрачена. * * * Тем же вечером я сижу за компьютером — проверяю старые файлы, папки с фотографиями. Мать наверняка что-то проявляла и перебрасывала сюда со старой мыльницы. Овладел способностью нырять в воспоминания через колючие взгляды ребят, направленные четко в объектив — а кому понравится, когда родители главного изгоя класса с милыми улыбками заявляются на праздники и фотографируют всех кого не попадя, дергая за шиворот своего сынишку с просьбой встать рядом. И ещё заставляют улыбаться — наивно полагая, что каждому в классе их Сашенька приходится хорошим другом. Затем одноклассники всегда подходили в школе и говорили — пусть твоя мама удалит эти фотографии, вдруг кто-то увидит! При маме они, естественно, очень стеснялись. У самого главного лошка класса была самая красивая мамаша на всю школу. Ростом, крепким строением тела, овалом лица, разрезом глаз и структурой волос я пошёл в неё. На моем столе валяется блокнот, уже два дня как раскрытый на середине. Он практически чистый, если не брать в счёт первые страницы, исписанные какой-то херней. Я ставлю на полях плюс и минус. Минус размещаю на второй половине листа. Провожу горизонтальную черту. В левом углу простым карандашом помечаю: «Сашенька». Через две минуты глубоких размышлений беру ластик и стираю. На этом же месте аккуратно вывожу: «Аргентина до». Переворачиваю лист. Проделываю то же самое с оборотной стороной. В левом углу прописываю: «Аргентина после». Возвращаюсь на первую страницу. Сижу и думаю. Я не считал себя тупым, но над некоторыми вещами мне стоило немного поразмыслить. Долго мял в пальцах кончик блокнотного листа, шевелил мозгами и не смог придумать ничего лучше, чем записать в плюсы «Аргентины до» трудолюбие и настойчивость. Затем я перевернул страницу и записал «настойчивость» в плюсы себя текущего. «Текущий я»? Бог мой кот, просто изумительно. В плюсы Сашеньки вошли усидчивость и умение держать себя в руках. Последнее мне пришлось записать в минусы Александра. Таким образом плюсы Сашеньки становились минусами «Аргентины после». И это ещё сильнее меня запутало. Я не понимал, чем плоха стрессоустойчивость для меня, но я априори знал, что как только мне приходилось замыкаться в себе и не отвечать людям, не бросаться навстречу их возмущениям своими бранными словечками и импульсивностью, люди решали, что я трус. Слово «покорность» раздражало меня, и я внёс это в минусы Александра, но это же слово стало плюсом в графе «Аргентина до», поскольку пока маленький Сашенька был покорным, его меньше задирали. Я выдернул лист из блокнота и смял его. Смял ещё один в полночь. И следующий — в половине первого. Уже тогда мне пришла грёбаная новая идея. Я просто взял и вновь разделил чистый лист на две части. И заполнил его обычными предложениями, своими словами. Не было никаких плюсов и минусов. Были только краткие пояснения, которые стали бы понятны и ослу. «АРГЕНТИНА ДО»: тихоня, который хотел закончить школу с красным аттестатом, писать стихи, дружить с друзьями, которых у него не было, есть чипсы и чтобы из школы исключили всяких пидорасов «АРГЕНТИНА ПОСЛЕ»: пидорас, который тратит время и деньги на свои пристрастия, проёбывает учебу, считает себя дохера важным и воет из-за того, что не знает, чего он хочет на самом деле: вернуться к тихоне или сдохнуть, потому что в глубине души он не нравится самому себе. PS, но он очень рад самому себе, потому что смог убить в себе тихоню, начал жрать чипсы когда ему хотелось, дружить с друзьями, с которыми ему хотелось дружить, и продолжил писать стихи Подумав о том, что насчет стихов очень сильно соврал, я ненароком огляделся в комнате и, заметив у кровати чехол в цветных значках, через точку добавил последнее «а ещё научился играть на гитаре». Я чихнул, утёрся рукавом толстовки и откинул ручку в сторону. Пошло всё нахер. Даже перечитывать тошно. Я завалился спать. * * * Помимо незначительной температуры и ломоты в суставах — а нехер было бухать на морозе! — новое утро принесло мне недурную идею. Я решил порыться в более-менее позитивных эмоциях прошлого. Некоторые желания и прихоти детства я всё-таки помнил. Одни до сих пор играли весомую значимость, другие же — исчезли по мере моего взросления. В попытке напомнить себе о чувствах, давно утративших силу, я несколько недель искоса наблюдал за ней — кажется, около шести лет назад она всерьёз интересовала Сашеньку. Мне показалось, что если я захочу к ней приблизиться, хлюпик в моей груди вдруг отчаянно завоет и захочет вылезти наружу. Ленка Астафьева. В детстве она была одной из подружек Тимура Лазарева. Тимур, Байдавлетов, Сашка Веретянников, Андрюха Лиманский, Валерка Меркурьев, Самвел… И Ленкины подружки. Их было так много, и они гуляли все вместе. А я бродил и наблюдал со стороны. Я думаю, Астафьева не общалась со мной только из-за того, что все показывали на меня пальцем и пускали глупые сплетни. Не было бы этих ебучих причин — у нас могло возникнуть что-то вроде близкой дружбы. Она была хороша. Симпатичная девчонка. Русые волосы. Розовый рюкзак с цветочками. — Саша, ты так смотришь на меня, что я чувствую себя голой, — в шутку флиртует Ленка Астафьева, как только мы случайно застреваем вдвоём в раздевалке. Теперь у неё нет ни рюкзака, ни свитера с изображениями мультяшек, ни хвостика. — Голой и смешной, — коротко бросаю я, натаскивая на себя куртку. — Что? — Помнишь, была такая телепередача. «Голые и смешные». — Не помню, — мычит Ленка. А я помнил. Они гуляли, а я сидел дома и смотрел телевизор. Меня никто не звал погулять. — Ну и похуй, — шепчу, пытаясь завязать шнурок на ботинке. — О чёрт… Я ещё раз обратил на неё внимание. Погряз в своих мыслях, даже не заметив, как быстро Лена сменилась в лице, когда посмотрела в свой телефон. — Всё в порядке? — Блять. Я не знаю. Ууу… вот и приехали. Ни разу в жизни не слышал от неё ни единого матерного изречения. Астафьева уселась на железные перекладины стойки для верхней одежды, служившие нам в раздевалке потенциальной скамьёй. Лена замолчала, облокотившись на гору курток, висящих за её спиной вплотную. Что могло произойти? Какие странные эти девчонки, способны измениться за считанные секунды. Колготки порвала или помаду случайно стёрла? — Что стряслось? — Мой бывший — мудак. У него на телефоне остались кое-какие фотографии. Он хочет выложить их в сеть, если я перестану с ним общаться, — Ленка скованно мямлит, перебирая в пальцах клетчатую юбку-гармошку. Я серьёзно смотрю ей в глаза. — Какие фотографии? — Ты понял, какие фотографии. Фотографии, о которых никто не должен узнать. Сообразил. Словив любопытную эмоцию, поначалу я чуть было не сдержался. Хотелось хмыкнуть и произнести: «Деточка, похоже, ты попала». Вовремя осознал, что сделал бы только хуже. Нельзя было играть на её эмоциях — того и гляди, сейчас бы взяла и расплакалась. — Так нахуй было их делать, Лена? — Ладно, я просто так сказала, забудь, — вскочив с места, Астафьева попыталась сделать вид, что зря ко мне обратилась, — только никому не говори, пожалуйста. Я неосознанно облизываю губы, рисуя в голове предполагаемый ход действий. — Стой. Имя и фамилия. — Что? До Ленки не сразу доходит. — Имя и фамилия, — сухо повторяю. — Виктор Каленкович. — Базара ноль, — я разворачиваюсь и уношусь из раздевалки. Перед концом урока делаю дозвон Валерке Меркурьеву. Мы с Лиманским двигаемся в сторону Архангельской — как радостно было съебать из школы по уважительной для нас обоих причине! И как вообще Андрюха согласился вместе со мной напиздеть, что у нас животы после столовки разболелись? Хорошо, что последним была физкультура — иначе бы он не решился. Самвел уже поджидал нас там — он последние сутки был на больничном, отгуливал счастливые часы после выздоровления. Спустя ещё полчаса нас оказывается четверо. Но, как ни крути, этого было слишком мало, чтобы что-то решить. Собралась банда умных и рассудительных… Но не хватало смелых тугодумов, кидающихся на выбранный объект подобно шавке. — Санёк, тут без вариантов. Ему нужно позвонить, — говорит мне Андрюха. — После всего пиздежа? Он молчит и смотрит мне в глаза. А в мои будто бы соринка попала — я принимаюсь моргать, недоумённо вскинув брови: — Брось, ты серьёзно? — с трудом сглатывая, я верчусь к каждому из них, надеясь услышать хотя бы один аргумент в свою поддержку. — Ты и сам понимаешь, почему, — вновь кивает Андрюха. — Да неужели вы согласны? Бог мой кот... Валерка, а что насчёт тебя? Помнится, именно ты рассказал мне, что… — не успеваю закончить, Меркурьев ловит мою мысль и отвечает: — Сань… Это ваше личное дело, но… Я не думаю, что Егор накосячил перед тобой в прямом смысле, — на этих словах Валерка опять нагибается ко мне в силу своего возраста и говорит чуть тише, — думаю, он просто захотел с кем-то поделиться накипевшим. Может, он сам на тебя в обиде за твоё к нему отношение. Виноват здесь скорее тот, кто после их разговора сам начал трепаться направо и налево. — Ну и кто же это? — Сань, я не сплетник. Я тебе не скажу, — отрезал Валерка — вот же лопоухий негодяй (!), не назвал мне имени подлеца, — забей на это. Мне кажется, ему тоже не похер. Байдавлетов обижен на тебя в той же степени. Я вновь оглянулся на Лиманского. — Андрюх? Пацаны просто отказывались принимать мою позицию. Они ждали согласия. — Егор, конечно, тот ещё мелкий шкет, не умеющий держать язык за зубами, но… Он нам нужен, Сань. Хотя бы сегодня. Переступи через себя, — на этих словах Андрюха в очередной раз кивнул — и посмотрел мне в глаза так, будто бы очень хотел, чтобы я его услышал, и вставил в рот сигарету. — Я за, — отозвался Самвел. Ещё бы. Барситонян в силу своего добродушия регулярно пропускал мимо ушей его кривые шуточки и больные фантазии. При нём Егор всегда вёл себя как неспелый огурчик. Я тоже закурил и уселся на лавку. Аргументы иссякли. Все и без того знали, какой он пиздоплёт и бездельник, какой он хитрожопый негодяй. Байда всегда радостно визжал, как только до него доходила новость о намечающейся потасовке. Заранее готовился подстрекнуть кого-то, зацепить за живое — его вставляло от драк, от разборок, от возможности самоутвердиться, когда он встревает в потасовку за своих друзей. Егор ловил с этого драйв. В глубине души я и сам понимал: Байда как никто другой мог бы помочь нам сейчас — именно тем, что он вот такой — жестокий, злой, уверенный в своих словах. Он не умел дать сдачи кулаком, однако всегда мог заступиться за своих. Он, глупая голова, всегда бросался первым — осмеливался и словесно хуесосил человека ещё до того, как тот успевал молвить хотя бы что-то в своё оправдание. Байда никогда не слышал собеседника — он с первых же минут принимался унижать словами. И эти моменты во многом нас выручали. Егор, сам того не понимая, берег нашу энергию — мы с пацанами не любили тратить себя на бессмысленную болтовню, а заранее зашугать противника для нас было очень кстати. Второе лицо практически сразу же подавало слабину, пытаясь оправдать свою шкуру. И затем обычно встревали мы, к этому моменту выяснив для себя всё нужное и убедившись в достоверности имеющейся информации… Егор был язвой с шилом в толстой заднице. Байда никогда не думал своей башкой, для него были важны цели и доводы своей шайки. На кого бочку катить — Егору было без разницы. А мы, к слову, и сами не знали, кем был этот Виктор Каленкович — нужно было быть готовыми ко всему. Вот почему мы нуждались в Егоре конкретно сегодня — он бы пригодился на каждый случай из всех возможных вариантов, которые могли произойти. После долгих раздумий я решаюсь. Идут гудки. Он принимает входящий вызов и молчит. И я молчу. — Ну? — недовольно бормочет в трубку. — Сбор. Срочно. Молчим. И я вновь произношу: — А потом мы с тобой поговорим. — Ты думаешь, я хочу? — Да, ты хочешь этого. Ты не можешь нас подвести. — А ты уже подвёл меня, — отвечает Егор, — я наконец-то понял, что мы никогда друг другу не помогали. Я всегда впрягался во благо твоим замыслам, наивно полагая, что мне это нужно. Холодок по коже. Я сразу же вспомнил про Тимура. Видимо, Байда долго раздумывал обо мне и нашем раздоре — такое чувство, что вызубрил эти слова заранее. Как же давно я его не слышал. Как же давно я с ним не говорил. — Я тебя понял. Егор, — еле-еле решаюсь, чтобы произнести следующее, — ну пожалуйста. А потом мы поговорим. — Ну хорошо. Куда двигать? Спустя ещё полчаса мы оказались впятером. Впятером можно было решать эту проблему. Впятером нас ни больше и ни меньше, но этого в меру хватило бы для того, чтобы что-то предпринять. — Всё проще простого, — отвечает Барситонян, как только вводит уже всем известную фамилию в поисковике. Мы находим его страницу. — Репосты из колледжа. Я знаю, где это, — отвечает Меркурьев. — Экономический техникум. Всё охренеть как близко. Ямайка учится в этом же здании, — говорит Лиманский. — И Алиса? — Ну да. Я моментально вынимаю телефон и начинаю искать в списке контактов Апрелову. Зачем только делаю это? Чем она поможет? Одумавшись, закрываю вкладку. В паблике их колледжа мы без проблем находим списки студентов, определяем нужную группу и сохраняем расписание. — Ну чё, пацаны... погнали, — до чего привычно конопатый Егор бурчит, готовясь к разборке. И щурится своими раскосыми глазами. И важно пыхтит картофельным носом. Самым смешным Байда выглядит, когда он принимается косить под нормального - под серьёзного и рассудительного. Смотрю на него - всё так, будто бы мы с Егором и не срались. Будто бы всё шло своим чередом.