Заснувшие в скворечнике

Быстро минуя сквер, мы гурьбой забежали в университет. Охранник — тот же самый, что за курение меня спугнул, дятел очкастый (!) — встретил нас в холле и принялся сверлить подозрительным взглядом. Договорились разделиться. Мы с Лиманским убегаем на второй этаж, в левую рекреацию, четко к цели. Самвел с остальными бежит к предыдущему кабинету, на третий — прочухать, на всякий случай. Потом мы допетрили — не успели, перерыв, их с пар минутой ранее отпустили. Встретившись в холле, мы снова вышли на улицу. В это же время студенты кучками просачивались сквозь входную дверь — кто на перекур, кто просто свежим воздухом подышать. В одной из курящих компаний мы и нашли Виктора — узнали по фотографиям. Нужно было каким-то образом вывести его из толпы. — Эй ты! — крикнул Байда. Он не сразу понял, просто обернулся с беспечной улыбкой на лице, не теряя нити поверхностного разговора с какой-то девчонкой. — Это вы мне? — Да, ты, чувырла… шувфр… — я вовремя сообразил, едва ли успел заткнуть Егору рот. — Байда, блять, тише… погоди пока… рано… — шепнул ему в затылок. — Разговор есть, — продолжил за нас Меркурьев, обращаясь к парню в толпу, — пошли, поговорим. — Только один — нам лишние уши не нужны, — добавил Самвел. Виктор спустился с крыльца. Я специально проследил за тем, чтобы никто из его компании не пошел вслед за ним. Его приятели, конечно, вначале очень неоднозначно друг с другом переглянулись. Каленкович оказался редкостным смельчаком — он спокойно прошел вслед за нами за угол здания. Даже приятелей своих не позвал — а я будто бы нутром почуял, что Виктор начал обо всём догадываться. Его могли смутить наши школьные ранцы. Мы на него почти не наседали — он своевольно встал у кирпичной стены впритык. А мы быстро обложили его вокруг. Я то и дело следил за тем, чтобы никто за угол носа не сунул. — Удаляй фотки, — Байда подошел к нему и принялся раскачиваться на подошвах вперед-назад, небрежно впихнув руки в карманы пуховика. — Какие фотки? — Удаляй живо, ну! — его маленький помпон на шапке раскачивался из стороны в сторону. — Какие? — А чё? Ты сразу зассал, да? Типа не понял, какие фотографии? Пиздец ты смелый! Даваа-ай, доставай мобилку и удаляй фотографии! — Байда так и продолжил раскачиваться перед ним, уже теперь болтая задницей вправо-влево. Оказавшись единственным интеллигентом в стаде быкующих гопников — именно такими мы сейчас и казались со стороны, пытаясь устроить разбор полётов — Каленкович лишь хмыкнул: — Я не понимаю, о чём речь. — Чувак, а ты давай-ка вспомни, чем пытался припугнуть свою бывшую подружку, — вступился я. Услышав это, Каленкович вдруг принялся смеяться. — Ха, во-от значит откуда ветер дует? — он вновь прыснул усмешкой и почесал кулаком свой внезапно намокший нос. Я смотрел на него и думал — это и есть тот жалкий опоссум, который пытался спалить с потрохами фотографии Лены за то, что она передумала с ним встречаться? Где только Астафьева знакомится с подобными клоунами? — Чувак, фотки удали. — Во-от откуда ветер-то дует, теперь мне всё ясно, — Каленкович так и продолжал удивлённо прыскать, уже теперь упёршись подошвой ботинка об кирпичную стену подобно жалкой шлюхе. Вот же грязная сопля. — Баран, — шепнул за моей спиной Байда. — Значит, Ленка решила в свою защиту мелких шкедов отправить? Ха-а, я примерно такого от неё и ожидал. — Парень, ты нас не слышишь? — Вот же стерва, а? По-хорошему, значит, не захотела проблему решить… Решила включить беззащитную дурочку… Мы ничерта не понимали. Каленкович, кусая губы, разговаривал сам с собой. И очень подозрительно ухмылялся, пока всматривался в пустоту. Я устал ждать. Я уперся в стену кулаком — в нескольких дюймах от его лохматой башки. — Ты нас услышал? — ещё раз сосредоточенно процедил я. — Бля… вот же она соплячка, — прошипел Виктор, на пару-тройку секунд высунув язык и замерев, внимательно осматриваясь по сторонам — делая вид, что нас не замечает. Мне осточертел этот цирк. — Значит так… Я отпрянул от стены, завладев желанием «почесать» его за плечо — взбодрить для начала — однако Каленкович вовремя дал отпор, отхлестнув её — ага! заметил, блять, что не один здесь пляшешь в прострации?! Я почувствовал его мокрую ладонь — нечаянно соприкоснулся с потной кожей, мерзкое ощущение. — Чувак, ты по-хорошему не понимаешь? — встрял Самвел. — Да он чудной, бля! У него шарики за ролики… — подавившись усмешкой, Егор принялся раскручиваться вокруг своей оси, подобно заводной юле, вертясь ко всем парням поочередно. А мы замялись. Виктор и спорить с нами не пытался, но и в защиту себе тоже ни словечка не дернул. Даже Байда не понимал, что с ним делать. — Чувак, фотографии удаляй. — Бля, да он больной, он сам с собой пиздит, ты не видишь? Каленкович, в очередной раз пропустив наши слова мимо ушей, опустился на корточки, а затем осмотрел нас снизу-вверх. Он принялся обсасывать свои пальцы. — Больной, — ещё раз шепнул Егор в мою сторону. — Чувак, у тебя не все дома? На наши вопросы отвечать собираешься? — Он специально разыгрывает клоунаду… — Блять, да на какие вопросы?! — Каленкович снова поднялся. — Это наши дела с Леной, не лезьте! Не вашего ума дело! Виктор проснулся. Вот тут-то Егорушка и обрадовался. И следом начались первые тычки. Чё ты? Ну? А? Самый смелый что ли? Гони телефон! Легкие тычки — то в бок, то в плечо. В следующую секунду он вновь блокирует мой тычок, однако я вовремя соображаю и хватаю его за рукав куртки. Каленкович встряхивает рукой, но держу я крепко. Из-за моей спины всё ближе подходит Меркурьев. И чуть было не начинается серьезная потасовка. Тычки, отпихивания, хаотичные телодвижения Виктора в попытках защитить свою шкуру, резкие касания, которые чуть было не переходят в натуральную грубость. Каленкович почти приходит в себя, но изредка, стиснув зубы, продолжает повторять какие-то подозрительные словечки. — Да он ебанутый, внатуре, — вновь шепчет Байда. Клоуна еле-еле получается растормошить — прильнув к нему с левого боку, Лиманский ловит Виктора под локоть, когда тот пытается замахнуться, чтобы блокировать мою попытку ухватить его за плечо в очередной раз. — Последнее предупреждение… В этот момент, когда Меркурьев стесняет его справа, а Лиманский удерживает под локоть с другой стороны, я подхожу и заканчиваю мысль: — Чувак, это напоминает детский сад. Мы пиздиться с тобой не собираемся. Доставай мобильник и удаляй фотографии. Ещё раз осматриваюсь по-сторонам — вот сейчас, если Каленкович так и не захочет нас услышать, свидетели уж точно будут ни к чему… На парковке ошивается подозрительный тип в черном пальто до самых лодыжек. Он курит что-то вроде электронной сигареты и пристально наблюдает. — Я-то удалю, но кто знает, у кого эти фотографии могут быть уже сейчас? — он ухмыляется. Ну всё, гад. Однако… при свидетелях бить его я не собирался. Силой хватаю его и толкаю на землю, прямиком в грязную лужицу, почти заледенелую в непогоду. Лед под его весом растрескивается. Каленкович опять усмехается, пытаясь встать. Е-ба-ну-тый… Егор не позволяет ему подняться — подбегает и толкает заново — тот в очередной раз теряет точку опоры… Драки нынче не в моде. А вот унижение мне по душе — поваляйся-ка ты за свои действия в грязи… — Вы за это ответите, — имитируя кашель, шепчет Каленкович, — вы и представить себе не можете, сколько стоят эти джинсы… — Телефон гони! Я отобрал. — Говори, в какой папке! Пока Байда с Меркурьевым блокировали каждую его попытку подняться, я копался в содержимом мобильника. Наконец отыскал заветную папку. Я поперхнулся. В те же секунды в душу с азартом въелось ебанутое чувство, о котором я бы не поведал даже Андрюхе. Пылкая, горящая эмоция. Кощунское желание увидеть Астафьеву обнаженной… У меня появилась эта возможность. Мой внутренний дьявол опасно заликовал… Однако Сашенька во мне сидел смирно. Как ни в чем не бывало. Зажмурился. А ни об этом ли ты мечтал, утопая в своих детских фантазиях? В глубине души ты всегда был таким же подонком, как и я… Просто дьявол в тебе спал добрым сном младенца. И только мне удалось его разбудить… Ну же, Сашенька. Решайся. Одним глазком. Ладно, черт тебя побери… — Я вполне могу вызвать полицию! — кричат со стороны парковки. Я опять оборачиваюсь. Высоченный парень захлопывает дверцу своей тачки и направляется в нашу сторону. Блокирую экран. Напряжённо сглатываю. Лучше держать себя в руках — мало ли. — Ты просто не знаешь, что он натворил! — бросает в ответ Байдавлетов. — Байда, блять! Лишние свидетели не нужны… — говорю ему в затылок. — Что же? — отзывается парень. — Он собирался слить в сеть личную информацию, — продолжил Байда, важно запихивая ладони в передние карманы джинсов, еле нащупывая их под толстым пуховиком. — Информацию в какой оболочке? — Что значит «в какой оболочке»? — Это текст? Или что-то из медиа? — Фото, — отрешенно произношу. — Мне нужен его телефон. Какой странный фрик. Его голос больше напоминает озвучку рекламы — той самой, в которой мужчины с бархатными и томными голосами призывают расслабиться у экранов, слушать, наслаждаться и приобрести уже наконец эту чертову стиральную машинку или упаковку изысканного кофе. Бог мой кот. Я законченный болван. Просто так отдаю ему мобильник. Около пяти минут тёмноволосый парень крутит его в руках, проверяет меню и его содержимое, роется в функциях. Попутно объясняю ему, где находится заветная папка. — Ну, что могу сказать… Съемка осуществлялась этим же телефоном. Фотографии не пересылались. Для вашего же спокойствия я утилизировал данные изображения. О них никто никогда не узнает. Спите спокойно, — на этих словах он отдает телефон в мои руки. Прочищаю горло: — Я надеюсь, ты не открывал… Не успеваю закончить — парень с ходу ловит мою мысль и кротко усмехается: — Поверь, мой разум чист и не впускает в себя желание удовлетворить первостепенные физиологические потребности таким ущербным способом. Он тоже напоминает психа. — Чё-ё? — спрашивает Байда. Поймав на себе подозрительный взгляд Егора, высоченный гот наклоняется к нему и произносит: — Я не удовлетворяю сам себя с помощью фотографий незнакомых девушек. Так понятнее? — А, аха-аха-ха-ха, — Егор прыскает истеричной усмешкой, — да, я тебя понял, чувак! — Благодарю за помощь, — тихо произношу, повернувшись к новоиспеченному помощнику. — Не стоит. — Могу я узнать твоё имя? — Артём, — он протягивает мне руку. — Александр. Каленкович расслабился. Думает, нет фото — нет и разборки. Еле-еле прихожу в себя, чтобы не поговорить с ним на будущее. Сдерживаюсь, бросая напоследок: — Не смей подходить к Лене. Манипулятор ебучий. — Телефон верните. — Проваливай, — отбрасываю телефон на землю. Легонько. Мало ли. Не хотелось бы заплатить этой гниде за возмещение. Завершив свое дело, мы с парнями расходимся. Меркурьева заждались друзья, Самвел с Лиманским так весело и непринужденно общаются с Байдой, что я понимаю — этих троих лучше оставить. Таинственный парень вновь возвращается в свою тачку. Мне вдруг ни с того ни с сего хочется прогуляться в одиночестве. Мысли — они почти не дают мне покоя. Не хочется возвращаться к крыльцу — боюсь нечаянно встретить Ямайку, а затем выслушивать от Андрюхи, что сестра оказалась в курсе и отчитала нас по полной программе за семейным ужином. * * * Дорожка ведет к небольшой лестнице на спуск. Предо мной расстилается вид на озеро, футбольное поле и детскую площадку. Здесь очень тихо, однако возле кучки деревьев, одно из которых растет буквально параллельно земле — оттого оно и служит потенциальной скамейкой — зависла какая-то молодежь. Сигарет не осталось. Я направляюсь к ним. Вижу, что курят. Стало так тоскливо — будто бы опять сделал что-то не то. Будто бы снова очернил себя очередной глупой потасовкой. С другой стороны, помог Астафьевой. Но для чего-то притащил всю свою шпану. А ведь можно было просто приехать и перетереть с ним наедине… На погнутом стволе сидят парень и девчонка. Отчего же показалось, что их было на одного больше? — Есть сигареты? — спрашиваю, когда к ним подхожу. Они слушают музыку. — Есть. Когда парень пускается рыскать по карманам, его волнистые волосы закрывают половину лица. Он вручает мне сигарету и уже теперь заправляет непокорные пряди за ухо. Я застываю. Всплывает какое-то странное воспоминание. Ещё бы. Я же здесь часто ошивался. Они, стало быть, учатся в этом же здании. Но я смотрю в его глаза и ненадолго уплываю… — Я тебя знаю. — Вряд ли, — он вставляет в рот сигарету и поджигает, закрывая ладонью от ветра. — Не, серьёзно. Я тебя откуда-то знаю. Он пожимает плечами и, возвращая зажигалку подруге, протягивает ладонь: — Никита. — Саша. — Я посмотрела на тебя и чуть было не пожалела о том, что у меня есть парень. Меня зовут Кенни, — рыжая бестия протянула мне руку. Ухмыляюсь. Девчонки постоянно обсыпают меня комплиментами. Ради чего только? — Что там стряслось? За углом. Мы только что оттуда. Мимо проходили. Никита видит, что мои коленки испачканы в грязи. Да и руки, кстати, тоже! Как он вообще ладонь мою пожал? Ничего не заметил? — Да… есть тут у вас один ушлёпок. — Дай угадаю. Каленкович? — мой новый знакомый ухмыляется. — Гляжу, он легок на помине в ваших кругах? — Еще как. — Да ну его. Чмошник. — Он своеобразный парнишка. — Блять, где я тебя видел? Ума не приложу. — Ты бываешь в Храме? — Я атеист. — В клубе «Храм», — поправляясь, он усмехается, — на тусовках «Гнилой лирики». Или на Рождественской. — Нет, всё мимо. Вообще не моя тема. — Тогда… хрен его знает, — он пожимает плечами и вновь затягивается сигаретой. — Ты классный, — Кенни не сводит с меня взгляда. — Камо-он, хорош. Ты опять собралась парня своего бросать? — Нет. Я тоже усмехаюсь. Очень забавно. — Ну блять, ладно. Расскажите мне об этой вашей «Гнилой лирике», — пожав плечами, я присаживаюсь рядом. * * * Всё это произошло в субботу, девятого числа. И два дня спустя, в понедельник, мы с Егором и Андрюхой сидели у кабинета русского на подоконниках. Я с полным спокойствием в душе чиркал зажигалкой и уничтожал неровно выбивающиеся нитки на занавесках, угорая над какой-то чумовой историей, о которой нам поведал Самвел на уроке алгебры. В это же самое время мимо нас прошла Ленка Астафьева. Она была с одноклассницами. Она ходила под руку с девчонками с самого первого класса, перешептываясь с ними и держа их подле себя подобно постоянно таскающемуся за ней клубу лучших подружек. Она посмотрела на меня, я посмотрел на неё и только теперь вспомнил, что она ничегошеньки не знает. Я помню, что она ходила с подружками, но я не помнил их лиц и не помнил, с кем именно она дружила, потому что девчонок вокруг неё всегда было дохренища. Я помню, что первое тестирование психолога, проведенное в начальной школе, показало, что в классе авторитет держала Ленка Астафьева — среди девчонок. Среди парней лидерами выявили Тимура Лазарева и Андрюху Лиманского. Тимура выбирали, потому что его уважали. С Андрюхой тесно дружили не все, но почти каждый мог рассказать ему секрет. Как сейчас помню, там был пункт «кому в вашем классе вы можете доверить тайну?» и Лиманского выбрало большинство. В числе главных лузеров класса тест выявил Щелкунова. И меня. Кажется, тогда результаты тестирования объявили на родительском собрании, и моя мама пришла домой расстроенной. Она хотела, чтобы меня уважали. Она смотрела на меня, плакала и не могла понять, что со мной не так. Она спрашивала у меня, а я не знал. У меня были классные, уважаемые в обществе родители. Родители, породившие абсолютного лузера. Я сгонял до санузла в то время, пока во мне перекипало новое воспоминание. * * * Пока в нашем классе был Тимур Лазарев, мы ходили под защитой и постепенно воспитывали в себе умение постоять за себя. Пока есть мы, молодежь нашего района может к нам обратиться. Пока есть мы, мои одноклассники в безопасности. Я так хотел, чтобы они уважали меня. И они уважают меня. Но этого было недостаточно. Я хотел бы, чтобы они пережили то же, что и я. Я хотел бы, чтобы их тоже ненавидели. Я так хотел сжечь школу. И после — сигануть из окна. И разбиться. Плевать, что с третьего этажа разбиться невозможно. Мы столкнулись с Ленкой Астафьевой возле кабинета биологии. Я закрывал косяки, поскольку мать обещала запереть меня в комнате, если я этого не сделаю. В этом случае я мог бы спокойно выйти из окна или выломать дверь, но я не хотел разочаровать её хотя бы в этот раз. А Ленка ждала репетиторского занятия. — Что-то произошло? — спросила Лена. — Фоток больше нет. Она посмотрела на меня ошалелым взглядом. А потом вдруг резко выдохнула, изображая полное облегчение. Допетрила. Успокоилась. Спокойствие одноклассников — это моя заслуга. Спокойствие одноклассников, которые так любили меня оскорблять. — А он? — Лучше не спрашивай… Астафьева так испугалась. Я усмехнулся: — Да не очкуй ты, всё нормально. Он больше не будет тебя доставать. — С ним точно всё в порядке? Как… как ты его нашёл? Ты с ним говорил? Молча киваю. — Почему ты это сделал? Вопросы. Вопросы. Вопросы. — Ты же меня попросила. Ленка смотрела на меня. А я чувствовал, как на меня смотрит девочка с русыми волосами, собранными в хвостик. С огромными голубыми глазами. С розовым рюкзаком в цветочках. В свитере с мультяшками. И я захотел всадить ей. Всадить ей за то, что когда-то она проходила мимо. Когда видела, что меня в очередной раз зажали в углу. Она подошла ко мне, а я не хотел, чтобы она подходила.

Щенка зовут Майк!

В английском языке Майк звучит как Майки.

Привет, Майки!

— Я не думала, что ты поможешь мне… Я чувствую холодное прикосновение её рук.

Меня никто не слышит: все по очереди передают из рук в руки маленького лабрадора.

Он такой смешной! Такой веселый!

— А у меня тоже есть щенок, девочка! Её зовут Аврора, — говорит Лена.

— Аврора… — Что? — Твою собаку так зовут. — Звали… Она сбежала три года назад… Откуда ты знаешь? — Ты говорила… В тот день, когда… — Саша… Я не понимаю…

Тёплый щенок лежит практически возле меня.

Он выпал из моих рук, когда я падал.

Он сломал лапку. Он жалобно скулит. Не может встать.

— Что… Что ты наделал, Саша?!

— Саша, что ты натворил?!

— Это всё — Бельский! Это всё — он!

— Бельский, как ты мог?!

Встаю. Лена держит в руках собаку, направляя свой гневный взгляд в мою сторону.

Лена внимательно смотрит на меня. Я вижу только голубые глаза, в которые так боялся взглянуть в детстве. Это девочка Тимура. Если ты будешь дружить с девочкой Тимура, тебя расхуячат, разорвут на несколько частей. Каждый раз, когда я мечтал её поцеловать, я думал, что этот поцелуй будет последним, что она почувствует в своей жизни. Потому что Лена проходила мимо, когда меня зажимали в углу. Потому что Лена проходила мимо. — Лена, почему вы тогда… — Что? — Почему вы так меня возненавидели? Я не хотел, чтобы Майки сломал лапку… Я не хотел, это была машина! Она появилась так внезапно, и я упал, и я выронил собаку, ты же помнишь! — О чём ты? Господи, Бельский, ну что ты, мать твою, пиздишь?! Мне потребовалось какое-то время молчания, чтобы чётко сформулировать мысли в своей больной голове. Я устал их формулировать. Последний месяц я отчаянно пытался говорить так, чтобы меня поняли. Проблема была в том, что я сам себя не понимал. — Кто я, Ленка? — Саша. — Здорово. А ещё? — Саша… Я смутила тебя? Астафьева выглядела полностью растерянной. — Всё нормально, просто… Ну… Ты детство наше не помнишь? — А что я должна вспомнить? — Ну… То, что было, когда мы все были классе в третьем… В четвертом… Ты помнишь меня? — Всё было хорошо, я не знаю… К чему ты ведешь? — Меня ненавидели, Лена! Лошили по полной программе! Ты помнишь?! — Я помню, что мы не сразу начали общаться… Ты не сразу начал дружить с Тимуром и Лиманским… А больше я ничего не помню. От услышанных слов хотелось уничтожиться. Видимо, школьники забывают о том, что творят. Забывают о том, что в детстве унижали кого-то. Забывают, а это становится твоей травмой. Затычкой в разуме. Камнем на сердце. А они не помнят. Не помнят, что когда-то почти довели одноклассника до самоубийства. — Изящно… Вы так изящно умеете отмазываться… Всегда умели… — Саша, прости меня… Прости, если я что-то не так сделала. Вы просите прощения за то, что делаете теперь, но никогда не извинитесь за прошлое. Моё прошлое. Я удрал, и гнал так быстро, что шапка на полпути слетела с моей башки и упала в сугроб. Только тогда я заметил, что за несколько часов на улицах всё стало белым бело. Десятое декабря, красотища. Дождались, блять.