Заснувшие в скворечнике

Сашенька Бельский, 9 лет. Наталья Владимировна сказала, что одноклассники сказали ей, что я глупо себя веду. Я спросил у неё, почему они так сказали. Она ответила, что я всё время улыбаюсь. На самом деле я не знаю, почему они так про меня говорят. Тимур Лазарев в начале урока оборачивался на меня и говорил, что я дурак, а потом пихал в бок Андрея Лиманского и говорил, что я дурак. Андрей Лиманский оборачивался на меня и спрашивал у Тимура, почему он так думает. Тимур ему ничего не ответил. Потом он тыкал в плечо Егора Байдавлетова и спрашивал, согласен ли он. Байдавлетов кивал и смотрел на меня. А я просто сидел. Я представляю себе людей и пишу про них маленькие стихотворения, но мои одноклассники не понимают, почему я это делаю. А я не могу им объяснить, что когда я улыбаюсь, я представляю себе этих людей. На днях Тимур Лазарев отнял у меня тетрадку и начал читать последние стихотворения. Он прочёл стих про девочку по имени Лена. Он подумал, что я посвящаю стихи Лене. На самом же деле нет. Лена по дороге шла И нашла конфету Лена за кусты пошла Съела по секрету Суть истории смешная Как всегда напрасная Лена ведь не понимает Что съедает грязное Я не имел в виду Лену Астафьеву, потому что я представлял себе другую Лену. А Тимур меня ударил. Сказал, что я Астафьеву обижаю. А я её не обижал. А он все равно теперь каждый урок подходит и проверяет последние листы в тетрадке. Тогда я начал рисовать их. Я делал это, чтобы если Тимур или кто-то из одноклассников будет проверять и читать мои стихи, они знали, о ком я их писал. На следующей неделе, когда Тимур взял мою тетрадку, там опять был стих про Лену. И он начал на меня ругаться. Сказал, что он мне стрелу забьет. А я не понимал, что такое стрела. Я подумал, что в меня будут стрелами метать. Я испугался, сразу перевернул страницу и показал ему нарисованную Лену. Я нарисовал девочку с грязным лицом и волосами. Я сказал Тимуру Лазареву, что это Лена, про которую я пишу. — Смотрите, Бельский нарисовал Лену! Он дурак! — Лена, иди посмотри, он нарисовал тебя грязной. — Фу, как некрасиво! — Это не Лена Астафьева, это другая Лена, я её придумал! — кричал я. Наталья Владимировна забрала мою тетрадку и больше не разрешала мне рисовать и писать стихи. Я знаю, что всё началось после того, как я нечаянно уронил щенка Тимура. Я не хотел его ронять. Меня чуть было не сбила машина. Но понимает меня только Лена. Мне так кажется, потому что когда они меня обзывают, Лена просто смотрит. Она не говорит про меня, что я дурак или чеканутый. Я ведь для неё не чеканутый. Я для неё Саша. После того, как мы уходим с уроков, я решаю идти не по основной дороге, а через детский садик. Я собираюсь к своему новому другу. Две недели назад, когда я уронил щенка Тимура Лазарева, я убежал, потому что они все за мной погнались, а я боялся, что они будут бросать в меня камнями. Я убежал в соседские дворы, потому что я думал, что если буду бежать через гаражи, то там есть одно место, где можно будет спрятаться. Там есть сарайка — в ней живёт бомж, который ворует в палисадниках картошку, выкапывает её и складывает в кастрюли — это мы с одним мальчишкой однажды сюда забрались и увидели чью-то кровать, стол и кастрюли с картошкой. А еще мне говорили, что в соседнем сарае девочку убили. И мы все боялись этого бомжа. Думали, что это он убил. Но когда я спрашивал у мамы, она сказала, что это неправда. И я подумал, что если я там спрячусь, он ничего мне не сделает. Когда я пробегал мимо этого места, меня окликнул какой-то мальчик, и я обернулся на него. — Тебе нужна помощь? — Они… Они преследуют меня… Они… — Что они сделали? — Они меня пинали и били кулаками… — Кто? — Мои одноклассники… Они знают, что я сюда побежал… Они… — Бежим! Они не узнают… Я здесь живу… У нас свободный выход на чердак… Можно скрыться у меня… — Да… Бежим! И он забежал в подъезд, а потом забежал я. И я так громко хлопнул дверью, что подумал, что если Тимур Лазарев сейчас пробежит мимо и увидит, что хлопнула дверь, то он поймёт, что я здесь спрятался. — Вот так, сюда… Последний этаж… Осторожно, здесь ступень сломана… Да… Подожди, я придержу… — Спасибо… — Да не за что… — Меня зовут Саша… Мы забирались выше. — Меня зовут Влад, — ответил он, не оборачиваясь. Когда мы забрались на чердак, Влад подошел к какой-то перекладине. Здесь сушили белье на протянутых вдоль потолка веревках. И мы за ними спрятались. Так было еще безопаснее. — Сколько тебе лет? — спросил мой новый знакомый. — Мне девять. А тебе? — А мне одиннадцать. — Здорово. Ты такой взрослый. — Ты тоже взрослый. Если сам в одиночку противостоишь одноклассникам. — Это как — противостоять? — Это значит, что… — он почему-то сделал голос чуть тише, — они против тебя, а ты один против них всех. А что случилось? — Я держал щенка Тимура Лазарева, ему… ему подарили на день рождения щенка. И мимо проехала машина. Она поехала слишком быстро, я испугался и отскочил, а потом упал. Я его уронил. Щенок сломал лапу… — Кто такой Тимур Лазарев? — Мой одноклассник. Я не хотел, чтобы так случилось… — Я понимаю тебя… Да уж, история ошеломляющая. — Как это — ошеломляющая? — Ну, это значит… Я очень удивился, когда её услышал. — Ну да. — У тебя есть увлечения? Я решил ничего не рассказывать про стихи. — Играю в папин компьютер и в интернете люблю смотреть видео и картинки. А ты? — А я… А я тоже. — Правда? — Да. У нас, оказывается, много общего. — Много общего? — Ну, — он опять улыбнулся, — это значит, что ты интересуешься тем же, чем и я. — А, это я понимаю. Ну да. Влад замолчал. И уже теперь я решил спросить первым. Я очень стеснялся. — А какая у тебя фамилия? — Конлак. А у тебя? — Бельский. — Значит, ты Саша Бельский. — Значит, ты Влад Конлак. Влад был одного роста со мной. У него были темные волосы, но не такие темные, как у Тимура Лазарева. Больше похожие на такие, как у Андрея Лиманского. А я был со светлыми волосами. У Влада глаза были серые, а у меня голубые. Это я уже потом рассмотрел, когда мы с чердака спускались. Я как раз говорил, что Тимур родом из другой страны, но я не помнил, из какой. А Самвел Барситонян приехал к нам из Армении. — А почему ты определяешь их, как неравных себе? — По чему? По глазам и носу. У Самвела нос такой большой, а глаза черные. — Я не об этом. Почему ты считаешь, что они другие? Ты расист, что ли? — Да. Я россист. Из России. Даже мои бабушка и дедушка из России. Я не совсем понял, что это за слово, но подумал, что речь идет про тех, кто живет в России. Влад очень долго смеялся, и я спросил, почему он смеётся. — Ты зачем-то делишь одноклассников на русских и людей другой национальности. — Ну смотри, у меня глаза голубые, у тебя… серые. У нас кожа белая, а у них — другая. Ладно, я тебя понял. Я никого не делю, они просто… Они обижают меня. — Может, ты неправильно себя ведешь? — А я не знаю, как правильно себя вести. Потому что я не понимал, как нужно себя вести, чтобы они нормально ко мне относились. Мне мама с детства говорила, что нужно быть дружелюбным. * * * В тот день, когда я решил идти не по главной дороге, по какой обычно ходит Тимур и его друзья, а через детский садик, я шёл к Владу. Мы должны были пойти гулять. Когда я шёл, они меня через забор детского сада заметили. И когда я обернулся, потому что я слышал их голоса по ту сторону изгороди, я решил за пределы садика не выходить. Они начали смотреть на меня и столпились. Но потом Тимур решил идти дальше, и ребята последовали за ним. Я обернулся и увидел, что через садик идёт Лена Астафьева со своей подружкой. И я подумал, что если я сейчас подойду и с Леной поговорю, то она всё поймёт и скажет Тимуру, что я не виноват. И тогда Тимур не будет на меня ругаться. У Лены был розовый рюкзачок с цветочками и два хвостика. Я помню, что однажды весной, когда у нас была уборка территории после школы, я шёл и собирал одуванчики. И я сплёл венок. Я тогда подошел к Лене, чтобы подарить ей этот венок. Но Тимур заметил это и сказал, что у меня руки не из того места растут, и что мне нельзя этот венок ей подарить. Я спросил, почему. Тимур сказал, что я заразный. Я сказал, что я не заразный. А он начал смеяться надо мной с Егором Байдавлетовым. И тот тоже говорил, что я заразный, и что у него мама в больнице работает. И что ему мама сказала, что я приходил к ней лечиться, и она узнала, что я заразный. А я не знал его маму и вообще не ходил в больницу. Когда я это им объяснил, они опять смеяться начали. А я не понимал, почему они про меня так говорят. Я сказал Егору Байдавлетову, что он всё придумал. Но Тимур Лазарев сказал, чтобы я больше не подходил к Лене. Выхватил мой венок и швырнул на землю. И вот сейчас, пока Лена шла, я хотел с ней заговорить. И она просто прошла мимо. Но Тимур через забор заметил, что я хотел с ней поговорить. И когда я прошел дальше, он подбежал и свалил меня так, что я упал назад, свалился на собственный рюкзак. Байдавлетов подбежал и пнул меня, а он такой мелкий ростом, и если бы Тимура рядом с ним не было, я бы сам его так же мог пнуть. Но Тимур был рядом с ним, и Андрей Лиманский, и Самвел Барситонян, и Сашка Веретянников. И даже Валерка Меркурьев — он учился на три года старше, но тоже с ними дружил. — Байда, так его! — говорил Тимур. Я попытался встать, Егор хотел запрыгнуть на меня или вновь толкнуть, только вот Егор был слабый, как и я. Но я всегда чувствовал, что я его сильнее. И когда у Байдавлетова не получилось меня завалить, Тимур Лазарев обозлился на него и сам на меня запрыгнул. — Я же говорил, что мы стрелу тебе забьем. Лошара, — сказал он мне в лицо. — За что? — Потому что ты придурошный ботаник! — Да, он придурок! — кричал Егор Байдавлетов. Он подпрыгивал и взмахивал руками из стороны в сторону, как будто пытался привлечь внимание прохожих. Из школы по тому же направлению шли другие ученики, и мне было стыдно, что они это видят. — Я не придурок! — Ты придурок, который нас бесит, — шептал Тимур Лазарев, когда смотрел на меня. — Ты так говоришь, потому что ты старше нас, потому что тебе десять. Тебе нравится обижать тех, кто младше. — Нет. Как видишь, я не обижаю тех, кто на моей стороне. А ты думаешь, что тебе можно писать чеканутые обзывательства в тетрадке. — Я не писал чеканутые обзывательства. Это стихи. — Бельский дурак! Он решил стать Пушкиным! — снова отозвался Егор Байдавлетов. — Я не хочу стать Пушкиным, — пробормотал я. — Ещё хотя бы один стих, и я мозги тебе вынесу, — произнёс Тимур Лазарев. А я захотел сказать ему, что я россист, потому что живу в России, а он из какой-то другой страны. И что он полный придурок. И что лицо у него некрасивое, потому что он не россист. — Ты не вынесешь мне мозги. Их нельзя вынести. Это только доктор может в больнице. — А проверим? — и Тимур наклонился ко мне. — Бельский, лучше тебе помолчать, — чуть слышно произнес кто-то. Я попытался обернуться, насколько позволили руки Тимура, держащие меня. Я увидел, что это сказал Андрей Лиманский. Он всегда молчал, а теперь заговорил. И я опять на него посмотрел, а он на меня посмотрел. А затем он отвернулся. Он всегда был ко мне добрым. Андрей не хотел, чтобы Тимур меня бил. Но он не мог сказать Тимуру, чтобы тот перестал меня обижать. Андрей Лиманский хотел мне помочь. И я услышал его, я замолчал. — Это был последний раз, когда мы видели твои сраные стишки, — Тимур сказал это и прищурился. Он закусывал нижнюю губу, и когда он так делал, я всегда боялся. Потому что тогда он наклонялся ко мне, и мне казалось, что он очень злится. И мне казалось, что он сейчас поднимет меня за шиворот, а потом резко пихнет вниз, и я ударюсь головой об землю. И тогда он вынесет мои мозги. А они все будут смотреть. Смотреть и смеяться. Они оставили меня на асфальте и убежали. А я встал, отряхнулся. Пошел дальше. И заплакал. И я долго плакал. Я бежал и не мог успокоиться, а потом я дошел до дома Влада, и тогда мне нужно было перестать плакать. И я просто встал у палисадника возле его дома и смотрел, как какая-то бабушка копает грядки. И я подумал, что здесь она сажает картошку. И я подумал, что бомж из сарайки за гаражами все равно придет и выкопает ее картошку. А она всё равно её сажает. Я не сразу заметил, что Влад уже выбежал из подъезда. Я услышал, как хлопнула та же самая дверь, через которую мы когда-то забежали, чтобы спрятаться в тот день на чердаке. Я обернулся, Влад уже направлялся ко мне. — Почему ты плачешь? — Тимур меня… избил, — сказал я. На самом-то деле он меня не избил, он меня просто несколько раз ударил. Я не знал, как это сказать правильно. Но я подумал, что если я расскажу об этом Владу, он поймет, что мне действительно плохо. — Что же ты делаешь не так? Влад уселся на скамейку возле дома. Я тоже сел, но ближе к подъезду, чтобы мимо проходящие люди не видели моё лицо и не узнали о том, что я плакал. — Я написал стих про Лену. Про Лену, которая выдуманная. — Вымышленная? — Как это — вымышленная? — То есть… Ты просто вообразил себе её. То есть, она просто живёт в твоих мыслях. — Откуда ты берешь все эти слова в своей голове? — Я просто люблю читать, — сказал Влад. — А что вы читаете в школе? Мне вот сложно читать. Хотя, я… Если честно, я уже отличник. У меня по математике и русскому пятёрки. — Ты отличник? Знаешь, это неудивительно. Когда я тебя увидел, я сразу понял, что ты отличник. Это здорово. — Думаешь? — Ну да. Быть отличником — это значит быть умным. Ты умный, а они — дураки. Наверное, поэтому они тебя унижают. Они ведь завидуют тебе. — Завидуют? — спросил я. — Ну да. То есть, на самом деле они хотят быть как ты… — Нет, я знаю, что такое зависть. Я не совсем глупый. И мы оба усмехнулись. И я посмотрел на его лицо, когда он смеялся. И та самая бабушка вышла из палисадника с лопатой в руках. И она прошла мимо, и я отвернулся, потому что я не хотел, чтобы она видела, что у меня заплаканные глаза. Но потом я вновь повернулся, потому что я вдруг захотел, чтобы она увидела, что у меня появился друг. Пускай она и не знает, кто я. Мне просто хотелось, чтобы окружающие люди видели, что Саша Бельский с кем-то дружит. — Ты немного двинутый, но я тебя понимаю. Знаешь, двинутые люди по жизни многого достигают. У них всё получается. — Двинутый? — переспросил я. — Не заморачивайся, — Влад отмахнулся рукой. — Ну ладно, я понимаю. Я примерно понимал, о чем он мне говорил. — У тебя есть мечта? — Ну да. У меня в голове появляются строчки, и они сразу рифмуются друг с другом. Как будто мне их кто-то шепчет. Я не понимаю, почему так, но я слышу, как кто-то мне их шепчет в голове. А мои одноклассники не понимают, почему я так делаю. — Ты хотел бы стать писателем или поэтом? — Ну да. — Тогда не обращай внимания на одноклассников. Даже если они тебя обижают, ты не должен думать, что ты что-то неправильно делаешь. Ведь ты особенный. — Особенный? — Ну да. — Сегодня они назвали меня Пушкиным, — вдруг вспомнил я. — Пушкин наших времён, — Влад усмехнулся, — приходи как-нибудь со своими стихами. Прочитаем вместе. — Хорошо. И мне вдруг очень захотелось показать ему свои стихи. У меня дома была целая тетрадка. Раньше я читал их бабушке, но потом бабушка заболела и её не стало. А когда я читал маме, она просто слушала, но не говорила, что ей нравится или не нравится. А папе я читать боялся. Вдруг он бы сказал мне, чтобы я их выбросил. Ночью того дня я почему-то вспомнил, как однажды одноклассники хорошо ко мне относились. Вернее, они не общались со мной, обзывались, но однажды они радовались вместе со мной. Это был конец учебного года, последний урок. Я увидел, что по ту сторону окна на меня смотрит отец. Я удивился, ведь раньше он никогда не забирал меня с уроков. И я побежал к окну. Он стоял на балкончике прямо за кабинетом, мы учились на первом этаже. Наталья Владимировна говорила мне, чтобы я не вставал с места. Но там был мой папа. И я подошел, а у него в руках был котёнок. А я всегда хотел иметь котёнка. И я сказал: — Можно, я пойду домой?! Там мой папа! — Подожди, Саша, подожди… — Но у него в руках котёнок! Потом Ленка Астафьева встала с места и тоже подошла ко мне. И Егор Байдавлетов тоже подошел. Потом поднялись Андрей Лиманский, Сашка Веретянников, и в итоге мы половиной класса встали у окна, и даже Наталья Владимировна. — Котёнок, котёнок! — говорили они. — Котёнок! Это мой котёнок! Я уже знал об этом. Я махал рукой папе, он улыбался. Он решил подарить мне котёнка. — Саша, это теперь твой котёнок? — Да, папа подарил мне котёнка! — радовался я. Но больше я радовался тому, что мои одноклассники смотрят на моего котёнка и радуются за меня. — А как ты его назовёшь? — Я не знаю! Я побежал! Я хотел выбежать из класса, но меня окружили одноклассники. Все они улыбались и смотрели через окно на моего папу с котёнком в руках. — Я побежал! — еще раз крикнул я. — Саша, ты забыл свой персик! — Персик? — Да, — ответила Лена, — в столовой выдавали персики, я взяла твой… Я думала, что ты забыл про него. — Саша, назови котёнка Персик! — сказал Андрей. — Да, это прикольно! Назови котёнка Персик! — кивнула Лена. Она улыбалась мне. И я посмотрел на Тимура, а он просто смотрел на моего котёнка и ничего не говорил, но он был спокойным. И я опять посмотрел на Лену, потому что мне хотелось улыбнуться ей в ответ. А потом я опять на Тимура посмотрел и забыл перестать улыбаться, потому что я только что улыбался Лене. Я постеснялся, а он подумал, что я улыбаюсь ему, и он тоже улыбнулся, когда мы столкнулись взглядом. Он впервые мне тогда улыбнулся. Я вспомнил об этом, долго не мог уснуть. Я все думал о том, что когда-то они так же радовались за меня. И потом я совершил ужасную ошибку, я уронил щенка Тимура. В тот же день, когда ему подарили его. На его десятилетие. Я помнил, как он обижал меня. Но он всегда так смотрел, как будто не хотел бы на меня ругаться. Он хотел, чтобы я стал таким, как его друзья. Как все одноклассники. А я хотел писать стихи и делать так, как я хочу. Влад говорит, что я двинутый, и что это здорово. И я почему-то хотел заплакать, очень хотел. Потому что я вспомнил, что однажды Тимур был рад за меня, когда мне подарили Персика. И я не понимал, враг ли он мне на самом деле. Он же не ударил меня головой об асфальт. Он же не вынес мои мозги, как хотел. А утром я встал и понял, что он всё равно будет меня обзывать. Потому что я не умею с ним общаться. Я пришел в школу. И перед уроком русского языка они снова взялись за своё. — Опять будешь стихи свои писать, Бельский? — Да, — я кивнул. И я так посмотрел на них, как будто я хотел бы, чтобы они поняли, что я теперь крутой. Что у меня теперь есть мечта. Что я раньше боялся их всех, а теперь не боюсь. Потому что у меня появился друг. — Ты придурок, Саша, — посмеялся надо мной Егор Байдавлетов. — Ну да. Зато я двинутый. Они замолчали. А затем начали громко смеяться. Рядом не было Тимура Лазарева, Егор просто подошел ко мне и меня в плечо толкнул. — Ты дурак, — сказал Байдавлетов. — Почему? — Ты сам признаешься в том, что ты двинутый, — сказал Самвел Барситонян. — Ну да, это прикольно. Мне так мальчик один сказал. — Что он тебе сказал? — Что когда ты двинутый, это прикольно. — Ха-ха-ха, посмотрите, Саша Бельский сам признаётся в том, что он двинутый! Девчонки, вы слышали? Лена, ты слышала? — кричал Байдавлетов. Лена просто молчала и пожимала плечами. В тот момент я понял, что сказал что-то не так. Потому что я не думал, что они теперь смеяться надо мной будут. Может быть, Влад неправильно меня понял? Или я неправильно понял его? — Что за шутка? Все замолчали. Это в кабинет вошёл Тимур Лазарев. — Саша Бельский признаётся в том, что он двинутый. — Вот же ты дурак, — не мог угомониться Егор Байдавлетов. — Это вы — дураки, — сказал я, — двинутые люди по жизни многого добиваются. А вы ничего не добьетесь. — Это ты так думаешь? — и я увидел, как Тимур, который продолжал стоять у доски, прищурился и вновь закусил губу. Я испугался и подошел ближе к своей парте. — Да, я так думаю, — еще тише сказал я. — Ты так и про меня думаешь? Я замолчал. — Отвечай. Все смотрели на меня. Все ждали, что же я скажу. И я кивнул. Только незаметно. Я хотел книжки на парте разложить. Я хотел вообще ничего не говорить в этот день. Но Тимур Лазарев понял мой жест. Он хотел подойти и опять меня за воротник взять, чтобы я начал задыхаться. Но у меня в руках был учебник по русскому языку. И я подумал, что он ударить меня хочет, а он просто сказать что-то ещё хотел. И я замахнулся на него и случайно ударил его, когда он руку свою поднимал. И я когда его ударил, я даже этого не понял. Потому что я защищался, а меня папа так учил, что надо защищаться. Потому что это моя самооборона. А Тимуру я не только по руке попал, как хотел, а еще и по голове, потому что он ко мне нагибался. И тогда все испугались и замолчали. И я в парту вжался, насколько я вообще мог вжаться. Тимур вскочил и закатал рукава. — Стрела! Стрела! — начал кричать Байдавлетов. Я посмотрел на Андрея Лиманского, а он просто молчал. И Лена тоже. Они стояли рядом. И Ленка ещё за его спину спряталась. Я понял, что мне лучше убежать. И я попытался через другой стул перелезть. Но ко мне подошел Егор Байдавлетов, он хотел дорогу мне перегородить. И я пихнул его, я же сильнее, а Егор маленький. А Тимур Лазарев решил перепрыгнуть сразу через два стула. И я тогда отшвырнул Егора в сторону и побежал, затем обернулся на Тимура, а тот посмотрел на Лиманского, потому что Андрей сейчас стоял возле меня и у него была возможность меня поймать. У него так же был шанс отпустить меня, но он, наверное, понял, что Тимур ему бы этого не простил. И Андрей Лиманский остановил меня. Я пытался вырваться, но не получилось. И я решил укусить Лиманского за руку, возле запястья. Он продолжал меня держать, и я куснул сильнее. И тогда на его руке проступила кровь. Я испугался, а он вскрикнул, потому что ему больно стало. И я вырвался. Я выбежал из класса и побежал дальше, вдоль по коридору. Хотел спрятаться в мужском туалете. И я слышал эти резкие громкие удары обувью по деревянному полу. Я чувствовал, что за мной именно Тимур бежит. Когда я попытался забежать в мужской туалет, он меня догнал, захлопнул дверь и отшвырнул меня в сторону. Я хотел встать, обернулся и увидел, что одноклассники смотрят из-за двери нашего кабинета. А его друзья начали подходить ближе. Тимур взял меня за шиворот и запихнул в туалет, а потом сказал ребятам, что он сам разберется со мной. Мы стояли. Я боялся. Он стоял и смотрел на меня. А потом взял меня за воротник одной рукой, а второй ударил мне по лицу. Сначала я не почувствовал удара — я не понял, что именно заболело, но спустя миг стало очень больно. Я попытался вырваться, он еще раз меня ударил, и я упал. Потом он нагнулся ко мне, и я открыл глаза. И я увидел, что дверь в туалет придерживают, и Егор Байдавлетов смотрит на меня из-за щёлки и смеётся. — Оооооо! Бей этого придурка! Так ему и надо! — кричал он. — Закрой дверь, Байда! — крикнул Тимур. Байдавлетов испугался и дверь закрыл. Но я чувствовал, что парни продолжают подслушивать и сейчас опять дверь откроют. Тимур кусал губы и продолжал сидеть надо мной в такой позе, словно сейчас опять меня ударит. — Я… Я больше не буду. Прости меня… Пожалуйста… Когда я понял, что я сказал, мне стало так стыдно, что я начал плакать. Или потому что мне больно было, я не знал. Я просто хотел, чтобы больше не было этой боли. — Да ты первый руки распускать начал! Тимур смотрел на меня и продолжал держать мой воротник в кулаке. Вновь обернулся, чтобы посмотреть, не подглядывают ли другие мальчики. — Тебе точно не жить… Я задыхался и молчал. — Тебе, блять, точно не жить. Я закрыл лицо одной рукой. Я слышал, как он продолжал говорить. — У меня будет всё, слышишь? А ты — сопляк, у которого ничего не будет. Потому что ты придурок. И если ты не будешь слушаться, то я убью тебя. Я реально тебя убью. Я не мог успокоиться, потому что мне было страшно. Я хотел, чтобы у меня был телефон, чтобы я на диктофон записывал, когда он меня обзывает. Я хотел бы маме это включить послушать. Или папе, но папе — вряд ли, потому что папа тогда сказал бы, что я сам должен защищаться. Я почувствовал, что на мою щёку капнуло что-то мокрое, и тогда открыл глаза. И я увидел, как Тимур плюёт на моё лицо. И я сжался, я хотел стереть, но он держал мои руки. И я посмотрел, чтобы парни не подглядывали, а дверь до сих пор была закрыта, и они не смотрели. Он просто пускал на меня слюни, а я плакал. А потом, когда он освободил мою руку, я своей рукой утерся, эта липкость осталась на моих пальцах, и я хотел от неё избавиться. Я не понимал, что такое между нами произошло и почему Лазарев начал это делать, а он просто сидел и все так же кусал губы. А потом Тимур позволил мне встать, и я почему-то сказал: — Это мне так мальчик сказал. Что быть двинутым — это прикольно. Тимур просто щурился и смотрел на меня. — Я не знал, что это неправильно. Я просто подумал, что так оно и есть. — Какой мальчик? — произнес он серьезно и тихо. — Его Влад зовут. И мы молчали. Я поднялся, я хотел умыться, потому что весь был липкий и мне это не нравилось. Я посмотрел на него, а потом в зеркало — у меня кровь шла из носа. — У меня кровь идет, — сказал я. — Смывай свою кровь. И Тимур вышел из туалета, а потом Егор Байдавлетов забежал, но он уже ничего не увидел, потому что я кровь смыл. Когда я умылся и салфетками лицо вытер, на моем лице еще остались какие-то липкие следы, и я рукой проводил по щекам — они были шершавые. Но я так и не понял, почему Тимур Лазарев плевал на меня. И я еще раз умылся, а потом домой с уроков шел, а руки до сих пор липкие были и щеки шершавые. Но я не понял, хотел ли Тимур по-настоящему меня убить. И зачем он плевал на меня и смотрел, когда это делал. И почему он успокоился…