Заснувшие в скворечнике

— Андрей, ты тоже играешь? А… точно, Яна рассказывала мне об этом. Я очень быстро остыла, перестала гневаться — возможно, из-за того, что Андрей попросил Ямайку оставить меня вместе с ними. Лиманский держал в руках гитару. Кстати, если без шуток... я периодически ловила себя на мысли о том, что мне было невероятно комфортно находиться рядом с Андреем. Он часто ходил в футболке телесного цвета, лицо его всегда выглядело сонным, а сам Лиманский — немного уставшим. Тем не менее, я чувствовала, что в его голове всё под контролем. Я уважала его, потому что он всегда был самим собой. Он не стремился к одобрению, а просто делал и говорил то, что считал разумным. Я чувствовала надёжность. И, думаю, смогла бы довериться ему однажды, если бы захотела поделиться пришедшим на ум откровением. Я понимала, почему Саша с ним дружит. В компании Андрея ты априори ощущаешь себя принятым. Хотя почему Лиманский держался рядом с Бельским — я, откровенно говоря, не понимала. Я считала, что Бельский не способен настолько же отдаваться дружбе. Мне отчего-то показалось, что спустя несколько лет, когда Андрей закончит школу и ему стукнет восемнадцать, он станет дико приятным молодым человеком. Эта сосредоточенность и внутренний стержень придадут ему некой смазливости — он станет шикарным мужчиной, с которым не только флиртовать захочется, а ещё и вцепиться в него, спрятаться за его спиной. Он всё-таки был красивым. Эта неопрятность, помятая светло-серая толстовка, которая была на нём сегодня, растрёпанные тёмно-русые волосы… даже слегка неухоженный внешний вид придавал ему некого шарма, притягательности. Он был холодным, но не внутри, а каким он был внутри — я бы никогда и не узнала, наверное. Приятная прохлада внешней простуженности и растрёпанности у мальчиков с привлекательными задумчивыми лицами вполне могла бы вызывать во мне нездоровый интерес, если бы не наличие в их кругах заядлых сволочей, притягательных по какой-то другой причине. — Какой ты тут берешь аккорд? Можешь подобрать? — спросил он у меня. — Я не умею играть на гитаре. — Да. Ты чё, не помнишь? Она же говорила тебе, что умеет играть только на пианино… онлайн, — Саша переглянулся с Андреем. Бельский для чего-то сделал паузу перед тем, как озвучить последнее слово — видимо, собирался напомнить Лиманскому про неудачную шутку в день нашего знакомства. Я была немного поражена тем, что Саша запомнил этот фрагмент. Он уже давно вывалился из моих воспоминаний — я вообще не могла понять, отчего он об этом вспомнил. В Саше манило что-то другое. Может быть, его слегка раздолбайская натура. Игривость. Инфантильное поведение. Или же… наоборот, несостыковка в моих мыслях в те моменты, когда я думала о нём. Он ведь был таким придурком, но иногда запоминал особые фразы или начинал вести себя максимально услужливо, вычурно мило. И я не понимала, отчего он так себя ведёт — ведь я не рассчитывала на это. Неожиданные перемены в словах и поведении Бельского — вот, что именно меня в нём цепляло. Попытки разгадать — маска передо мной или живой человек, такой непонятный, необъяснимый даже моему сознанию. Так скажем, ему бы очень не повезло, если бы в его теле сидела абсолютно другая натура. Скромная, порядочная, стесняющаяся. Ему бы не повезло найти какую-нибудь типичную красотку Еву Беркут. Сладенькая Сашенькина харизма весомо отличала его от большинства семнадцатилетних подростков. Так неприятно было осознавать, что между нами ничего не произошло, пока ему было шестнадцать. — Алис, а можешь напеть? Я так быстрее подберу… — Дай мне гитару, я сыграю, — перебил его Бельский. — А чья это гитара? — спросила я. — Моя, но когда-то она принадлежала Сашке. — Пока я не взял себе нормальную, — Бельский произнёс это и вновь повторил, — давай гитару. И принял инструмент из рук Андрея. И начал играть. Я была просто в шоке. Аккорд в аккорд. Сладкий контраст полных совпадений мелодии из моих снов под игрой его выразительных цепких пальцев. Пальцев невозможно идеальной формы. Он играл мою песню. Причём, играл без единой ошибки. Я внимательно наблюдала за тем, как он ловко перебирал струны, но не могла концентрироваться — я продолжала тонуть в его холоде, лоском окутывающем моё нутро. Согревающее игрой моей мелодии. Мелодии, посвящённой ему. — Ты запоёшь когда-нибудь? Я вошла в какой-то транс, будто бы мне в мозг ввели анестезию. Я вообще не понимала, что происходит. — Когда ты её выучил? — Так Ева же сказала тебе, что мы её несколько раз переслушивали. Тогда и выучил. Ты запоёшь сегодня, эй? — Я не буду при вас петь. — Бля, Алис… — Саша снова посмотрел на меня этим живым, требовательным взглядом. — Какого чёрта ты сегодня такой добрый? Песни тут мои играешь… Саша не стал отвечать на мой вопрос и просто продолжил играть. В конечном итоге мне так и пришлось запеть. Андрей просто сидел и смотрел — то на Сашу, то на меня. Я не думала о Саше, когда запела — я боялась взять фальшивую ноту и думала только об этом. Дурочка. Лиманский сидел и слушал, но он будто бы сканировал этот миг своими глазами, то и дело переводя взгляд с него на меня и обратно. Я всё ещё оставалась в небольшом шоке. С какого перепугу он слушал мою песню и даже научился её играть? Этот диссонанс немного подрывал моё и без того расшатанное состояние. Как раз в этот момент Лиманскому пришлось отлучиться — будто бы специально, черт его возьми. Под конец, когда Андрей вышел, Саша отложил гитару в сторону и произнёс: — Чё… Валерка, должно быть, радуется? — Чему? — Тому, что ты песенки свои для него пишешь, — он смотрел на меня так внимательно. — С чего ты вообще это взял? — Ну, вы с ним гуляете… Он твоя… муза, наверное. Просто сделал вывод. Так ведь, Алис? — он продолжал смотреть на меня и ухмыляться. Когда он смотрел на меня так пристально и подкалывал с темой, касательной Валеры Меркурьева, я осознавала, что в этот момент он припоминал каждое моё слово. Я чувствовала, что он будто бы собирается намекнуть, что ни о чём не забыл. Прошёл уже месяц, наверное — с того самого времени, когда своим молчанием и выпаленными в агрессии фразами я доказала ему своё небезразличие. Молча позволила ему убедиться в том, что нахожу в нём притягательную натуру. Или он уже догадался о том, что я начала посвящать ему песни. Паразит вонючий. Я прекрасно помню то неловкое молчание, когда я зависла в его квартире возле магнитной доски, и он не хотел просто так меня пускать. Или сам завис в прострации. Господи, если так рассудить — сколько случайных ситуаций мы расцениваем как неслучайности? Сколько случайных взглядов расцениваем как пристальные? А человек просто задумался и смотрел в твою сторону, даже не замечая, что ты уже поймала его взгляд. Боже. Я прекрасно помню, как он посмотрел на меня, когда я положительно оценила внешность его девушки. Кажется, это произошло спустя сутки после нашей первой встречи. Саша оказался очаровательным мудаком. Он испытывал меня, а я не понимала, для чего ему это нужно. Кажется, при живой девушке так не делают. Так себя не ведут. — Ты такой придурок, — не выдержала я. — Есть немного, — он практически закатил брови на затылок — от ощущения собственной важности, наверное… и продолжив бессовестно ухмыляться. — Что вы пили? — Вот, — он пощупал рукой возле тумбочки, достав бутылку. — Пиво? С него не могло так вшатать. — Если ёбнуть три банки — может и вшатать. Хочешь? Он протягивал полупустую бутылку. — Чья? — Моя. — Когда вы успели закупиться? — Секрет фирмы. — Секрет фигхмы. — Хорош дразниться… — Ладно, давай. Я подошла к нему и уселась рядом. Бельский протянул мне бутылку, а ещё принялся внимательно наблюдать за тем, как я совершала эти глотки: первый, второй, третий… Андрей по какой-то причине задерживался. Понятия не имела, куда он удрал. До прихода девочек оставалось ещё минут десять. Я увидела на запястье Саши ту самую фенечку. — О, теперь ты носишь её на руке. — Ну да, — он посмотрел на своё запястье, — чтобы не потерять. Очень тяжело чувствовать притяжение и ненависть одновременно. Очень тяжело сохранять в себе всё это. Терпеть всё это. — Когда ты умудрился подобрать и запомнить мою песню? — Тогда же, когда мы слушали её вместе с Евой. Я же говорил. — А для чего? — Потому что Ева меня попросила. Отчего такие вопросы, Австрия? О господи. Сама же понимала, что завожу себя в тупик. Бельский спрашивал об этом, поскольку ему чертовски льстило женское внимание. Я убедилась. Он был мразью и фактически не оставлял следов своих преступлений. Где-то в пределах коридора я оставила свою сумку. Пришлось вернуться. Надоело таскать с собой этот оранжевый значок. Я застряла подле сумки, присев на корточки — всё пыталась настроить слух, чтобы расслышать, куда именно подевался Андрей. В квартире всё было тихо. Куда он спрятался? Рассмотрела значок в ладони. Ещё раз перечитала этот эгоцентрический вызов: «Поэт, забытый всеми». О чём он думал, когда его покупал? Что всё это могло значить? Ни разу не слышала, чтобы он сочинял стихи… Спрятала значок в кулак и, вернувшись, тут же присела рядом с ним, на прежнее место. — У меня для тебя кое-что есть. — Например? Господи, какой же дурой я была. Только сейчас дошло. Он же в этой квартире его и оставил. Как глупо, но, с другой стороны… А не похрен ли? Я раскрыла ладонь. — Это мой значок, — сказал Саша, внимательно изучая его взглядом, — откуда он у тебя? — Секрет фирмы. — Отдай значок, — коротко прострекотал он. — Нет. — Да хули? — Достал меня высмеивать. — Бог мой кот… — он опять начал улыбаться, он всё понял. — Отдай значок. — Нет. Саша посмотрел в потолок. Усмехнулся над моей дешевой попыткой поиграться с ним. — Нихера не получишь, пошёл в задницу, — ещё раз произнесла я. Затем Бельский поставил бутылку и нагнулся в мою сторону, чтобы попытаться раскрыть мои пальцы. — Я не сдамся. Я чувствовала холодное касание его рук. Нежный холод прикосновения. Холод его белокожих, уверенных пальцев идеальной формы. — Сдашься. Саша нагнулся ещё сильнее, оттого я чуть было не повалилась на пол — до сего момента я сидела рядом в расслабленной позе, поджав под себя одну ногу. От него исходил этот вкусный запах шампуня для волос, этот пацанский парфюм, этот ментол с цитрусовыми примесями, от которого сходит с ума любая девушка, если обладатель этого запаха ещё и очаровательный мерзавец. В комнату зашёл Андрей — он увидел, как Саша нависает надо мной в попытках отобрать значок. — Сейчас Ева придёт, давайте пошустрее, — сказал он и опять вышел. — Сука, — Бельский отпрянул назад, впечатываясь взглядом в уже закрывшуюся дверь. Он принялся беззвучно смеяться, потупив озадаченный взгляд в полу. Я словила такое пьяное тепло в области солнечного сплетения… Хотя всего несколько раз глотнула из его бутылки. Дело было в ином. — Что он имел в виду? — О чём ты? — Пошустрее — это в каком смысле? — Андрей — придурок, — тихо процедил он. — Ясно. — Стой, Австрия… О чём ты сейчас подумала? Я вновь посмотрела ему в глаза. — В каком смысле? — О чём ты сейчас подумала, когда спросила об этом? — он опять скользко ухмыльнулся. Я смотрела на его лицо — оно снова отражало заинтересованность. И я пыталась каким-то образом замедлить этот момент, потому что Бельский очень редко так на меня смотрел. Он внимательно смотрел, но, как я осознала чуть позже, не съедал меня взглядом, как это делал тот же самый Ванька Мурашкин или даже Валера Меркурьев. Саша смотрел так, словно ему было относительно важно выслушать меня и тут же аргументировать. Ему было важно доказать мне свою правоту — объяснить, что Андрей ляпнул это просто так. Но, в то же время, ему было важно выкрасть мои эмоции, потому что он благоговел от них. И когда я осознала это, мне стало невесть как обидно. Я чувствовала себя самым глупым персонажем, скрашивающим его будни редкими появлениями в них и доставляя ему эмоции восторга от ощущения того, что в компании находится девушка, которая тайно ото всех по нему тащится. — Не пытайся переводить стрелки, — ответила я. — Я не перевожу стрелки, вообще… Ты на вопрос ответишь? — Нет, я просто запомню слова Андрея. Точно так же, как ты запомнил мои слова, когда я просила тебя об этом забыть. — Ладно, — он развёл руками. — Ладно? — удивилась я. — Да, мне-то что? Вот только подумай сейчас хорошенько — я запомнил именно твои слова, а ты собираешься запомнить чужие, никак ко мне не относящиеся. — Чужие слова твоего лучшего друга. Давай позовём его и уточним? — Для чего? — В смысле? — Для чего ты собираешься это делать? Что произойдёт, как только ты узнаешь, что он имел в виду? Я замолчала. Он в очередной раз накормил своё тайное злорадство. Он в очередной раз выиграл. Я струсила. Спасовала. Я вскочила и… только и помню, что очнулась уже в коридоре, когда пыталась натащить на себя куртку. Я выскользнула в подъезд, нащупала рукой сигареты… Откуда у меня вообще взялись сигареты? Я даже забыла о том, что покупала их на днях и забыла про пачку, оставшуюся в кармане. Когда я в последний раз курила? Я ни о чём сейчас не помнила. Сегодня я пробовала айкос в машине Артёма, а сейчас собиралась закурить сигарету, вот только зажигалки у меня не оказалось. Я выскочила на крыльцо и где-то минуты две просто смотрела по сторонам. Я боялась, что именно сейчас вернутся девчонки. Они бы сразу начали расспрашивать о моём внезапно испортившемся настроении. В то же время, я терялась от осознания того, что Саша всё понимает, а я ничего не могу с этим поделать, и меня буквально тошнит от его наблюдений за мной, от его анализа… От всего того, что творится в его голове, когда он думает про меня. Зачем он вообще обо мне думает? Зачем он анализирует мои действия, мои слова? Зачем переспрашивает? Я осмотрела двор — в сторону дома никто не направлялся. Услышала шаги. Кто-то собирался выйти из подъезда. Я спустилась на две ступени и отошла ближе к перилам — мне не хотелось, чтобы сейчас какой-нибудь сосед Лиманских вышел и обратил на меня внимание. Кто я такая? Что я вообще делаю у чужого подъезда? Я стояла с сигаретой и смотрела, как падает снег. Я наблюдала, как снежинки плавно опускались на землю, словно танцуя перед тем, как утонуть, слившись с сотнями таких же. Снег был такой незапятнанный и безупречный, словно большое пушистое облако облегчения после слякотных, простуженных дней осени. Из подъезда вышел Бельский. Он для чего-то заранее нацепил на себя капюшон. Он заметил, что у меня нет зажигалки, но зажигалка нашлась у него. Сначала Саша помог подкурить сигарету мне, а потом закурил свою. Он смотрел на меня и думал о чём-то, а я пыталась всяческим образом избежать столкновения наших взглядов. — Давай раз и навсегда уясним всё друг для друга. — Что ты собрался уяснять? — Алиса, у меня есть девушка. И тебя это слишком бесит. Сволочь. Подонок. Впервые я услышала от него настолько явную мысль. Настолько омерзительно было признать, что говорил он сейчас максимально честно и откровенно. Не скрывался под очередной маской. Я понимала — скажу сейчас что-нибудь и тут же проиграю. В сотый раз. В тысячный. Он в любом случае снова вылезет сухим из воды. Потому что если бы я попыталась опровергнуть его слова, он бы тут же доказал мне обратное. А если бы я с этим согласилась… — Ответишь мне что-нибудь? Я промолчала. Я боялась посмотреть ему в глаза, однако чувствовала, что он не ухмыляется. Не смеётся. Не играется, в конце концов. Я сделала всего две затяжки и метнула в сугроб практически целую сигарету. Я вернулась в подъезд, вбежала по лестнице, зашла в квартиру — Андрей Лиманский как раз стоял сейчас, уставившись в свой мобильник, но мой приход отвлёк его. — Ты чего, Алис? А я уже искала свою сумку. — Где моя сумка? — Вот она, ты не видишь? Я совсем с ума сошла, ослепла, не увидела собственную сумку, лежащую под ногами. — Алиса, что случилось? — Ничего. Я больше никогда сюда не приду. — Алис… — Андрей подошёл ко мне, но он ни слова не спросил про Сашу, — всё в порядке, успокойся… Он смотрел на меня подозрительно обнадёживающим, тёплым взглядом. Я попыталась проглотить накипевшую эмоцию, но всё равно не смогла успокоиться. — Я сюда больше не приду, и скажи об этом Ямайке. Вернее, скажи ей, что у меня появились дела, но намекни, что я больше не буду с ней… — Чего-о? — Андрей даже усмехнулся, очень тихо, буквально себе под нос. Я присела и впопыхах пыталась засунуть в сумку свой телефон. Не знаю, для чего я это делала, ведь я всё равно бы вытащила его, потому что сейчас предстоял путь домой и мне в любом случае захотелось бы идти и слушать музыку в наушниках. Я опять расстегнула молнию на сумке, достала телефон и начала искать маленький чёрный футляр, в котором находились мои вакуумные жучки-наушники. — Алиса, успокойся, — Лиманский смотрел на меня так тепло, так понимающе, но он ни слова не сказал про Бельского, что меня в очередной раз удивило. Почему он даже не пытался ничего мне объяснить, но при этом так доходчиво старался намекнуть, что всё в порядке? Откуда он вообще мог знать, о чём я сейчас думала? Он всегда всё считывал по моим глазам. Он всегда всё чувствовал. Ещё один… — Почему он такой придурок? — Что ты ему сказала? — Ничего. Я пошла. Пока. Я выскочила из подъезда. Саша оставался стоять на том же месте, но уже закурил вторую, длинную — наверное, секундами ранее подкуренную — я это заметила, поскольку он не мог бы стоять сейчас и не курить всё то время, пока я убегала в квартиру Лиманских. Снова подняв на него взгляд, я встретилась с его светло-голубыми, почти прозрачными, проницательными глазами. В них всё ещё оставалась тайна, как будто он хранил в себе множество скрытых желаний и глубоких мыслей, но теперь, когда он озвучил такое дикое откровение — буквальную констатацию факта, таящегося во мне — какая-то его часть осталась обезоруженной. И она жаждала общения со мной на эту больную тему. Самую больную, самую важную, самую дорогую, уже не тайную. Но я испугалась боли. Я испугалась поддаться, потому что боялась ощутить себя никчёмной. Я спрыгнула со ступеней и ушла. Я шла и представляла, как я больше никогда не буду ходить вместе с Ямайкой, чтобы встречать мальчишек из школы или просто гулять с ними. Я шла и представляла, как однажды я затеряюсь в рядах их многочисленных знакомых, некогда являющихся приятелями. А спустя года напрочь вылечу из чьих-то воспоминаний. Я шла и предвкушала, что больше никогда не увижу Еву Беркут, не буду видеть, как она красиво улыбается. Никогда не буду чувствовать, как нежно пахнет её куртка — она отдаёт её нам с Ямайкой, когда пытается стащить с себя свитер, чтобы мама не учуяла запах сигаретного дыма на её одежде. Я не буду видеть её и не буду чувствовать, во что именно влюбился Бельский, когда она появилась в его жизни. Я больше никогда не буду общаться с этими людьми. Я видела, что он продолжает на меня смотреть, потому что я несколько раз оборачивалась перед тем, как завернуть за угол. Я представляла, что больше никогда не увижу Бельского, и думала, что это было самым правильным решением за последние месяцы — раз и навсегда заставить себя перестать подвергаться его попыткам так незаметно, но горячо влиять на меня. Несколько фотокарточек Никиты Малаева в галерее моих картинок на телефоне. Распирающее счастье момента, когда он узнал меня в клубе. Маленькие звёздочки на вечернем тёмном небе. Улыбка Сашеньки в те секунды, когда он пытался пошутить надо мной или вместе со мной, а я ловила в этом что-то искреннее, сладкое и желанное. Тёплые сны о самом важном. Маленький оранжевый значок в моём кармане. Всё это отчаянно взрывалось, теряя всякий смысл.