Это была пятница, и мы брели по дороге от школы. Егор Байдавлетов подобно несносному воронёнку шмыгал из стороны в сторону, цокал языком и что-то присвистывал себе под нос. Лиманский двигался ровным шагом, комментируя последние оценки по русскому языку напару с Барситоняном. Я зависал в телефоне, переписываясь с Беркут. Постоянно поправлял капюшон, поскольку он то и дело мешался, а иногда наоборот слетал так, что оголял половину башки.
Наша огроменная лужа у школы замерзла до такой степени, что теперь напоминала маленький каток. Но я рискнул заметить это лишь после того, как Егор Байдавлетов, разбежавшись, решил проехаться по ней до самого конца. В конце он пизданулся. Не удержался на том месте, где лед переходил в грубый асфальт. Мы остановились.
— Бля, Байда, ну ты даёшь! — посмеялся Самвел.
— Тебе снова четырнадцать лет? — с доброй издёвкой в голосе спросил Андрюха.
— Да ну чё! Прикольно же! — восторгался Байдавлетов, отряхивая задницу.
Я с теплой ухмылкой переводил взгляд с Егора на сообщения Евы и обратно. Блики солнышка мерцали на стекле смартфона.
— Мороз и солнце, — шепнул я себе под нос.
— Пушкина вспомнил? — спросил у меня Лиманский.
— А это разве Пушкин?
— Да брось ты, неужели забыл своего кумира? — удивился Егор.
— О чём это ты?
— Не знаю, воспоминания, — Байдавлетов с легкой улыбкой пожал плечами.
— Байда, колись, какие ещё воспоминания? — я делал вид, что просто прикалываюсь, поддерживая его незамысловатую тему, но если серьёзно, то меня действительно удивила его реакция.
— Да не знаю я. В начальной школе что-то затирали про тебя и Пушкина.
— Кстати, да, я тоже помню. У тебя кликуха была такая, — отозвался Самвел Барситонян.
— Какая?
— Пушкин.
— Андрюх, а ты об этом помнишь?
— Нет, не помню, — ответил мне Лиманский, а потом засмеялся, — мне кажется, у Байды какие-то галлюцинации.
— Не, он пиздит! Отвечаю! У Бельского была такая кликуха, точно вам говорю! Во, даже Самвел об этом вспомнил!
Егор всегда так нелепо пытался отстаивать собственное мнение, и таким образом за нами всегда оставалась возможность случайно перевести тему, чтобы Байдавлетов успокоился. К сожалению, в эту секунду мимо нас максимально неслышно промчался Щелкунов. Он свернул на тропинку за кустарниками — боялся, что мы приебёмся к нему. Но Байдавлетов всё-таки заметил его.
— А этот был Эйнштейном!
— Кто? — Самвел не заметил Щелкуна, он стоял к тропинке спиной.
— Щелкунов!
— А почему он был Эйнштейном?
— Я не помню, — Байда пожал плечами и оставил эту тему, — Санёк, а ты куда потом?
— К Еве.
— Ооооо, какая тема! Народ, если что — то я за. Мы давно с Евой не виделись. Слушайте, а когда мы в последний раз у неё зависали?
— Ты не понял, Егор, — ответил за меня Лиманский, — Ева ждёт только Сашку.
— Аааа… — Байда шмыгнул носом, — ну да, точно. У вас же шуры-муры…
Я вроде и захотел что-то произнести, но решил промолчать.
На перекрестке мы с Андрюхой свернули в другую сторону и дальше следовали вдвоём. Морозное солнышко впивалось в меня своими горящими лучами. Мне стало холодно. Нащупал в кармане перчатки. Мы шли дальше. Ноги не хотели меня слушаться. Я представлял себе, что просто провожаю Лиманского. Я ещё и сам не был в курсе того, куда я всё-таки направлялся.
Я чувствовал, что перестал переживать буквально пару дней назад. Но Байда всё испортил. Он намекнул мне о чём-то. Он заставил меня ощутить, что последнее воспоминание — это всё-таки не шутка. Этому было прямое доказательство, он же помнил. Помнил, как и Самвел. Ебучий случай, они так упорно закрывали глаза на то, что происходило в их отношении ко мне. Но какое-то сраное прозвище они всё-таки вспомнили. И я вновь чуть было не рискнул сломать себе голову.
— Андрюх… Покажи-ка мне свою руку.
— Какую?
— За которую я тебя куснул в начальной школе.
— Чего-о?
— А ты не помнишь?
— Нет.
— Как-то раз мы сидели в классе, и я сказал, что быть двинутым — это типа классно. Пургу всякую нёс… В общем, Тимур тогда разозлился, типа, блять… я ему намекнул, что он так и останется неудачником, если он «не двинутый», как и все остальные…
— Чего-о?! — Андрей оскалился в улыбке, полной недопонимания. — Сколько лет назад это было, Сань? Ты думаешь, я что-нибудь помню? Как ты вообще всё это запоминаешь?
— Я толкнул Тимура и хотел убежать, но ты схватил меня. И я укусил тебя за руку. И у тебя даже кровь пошла…
Лиманский поднял перед лицом свою ладонь и теперь пытался разглядеть ее. Взгляд его зацепил несколько маленьких шрамов, но со временем количество этих шрамов только увеличивалось — таких же маленьких, неровных, еле заметных белых линий.
— Хера себе у тебя память, Саш… — продолжал говорить он, осматривая свою руку.
— Ты вообще ничего не помнишь?
— Очень смутно. Это же была начальная школа.
— Может, этого вообще не было? И я просто свихнулся. Считай, что обкурился.
— Всякое возможно.
В течение нескольких минут мы продолжали двигаться молча.
— Нет, я всё-таки заебу тебя, уж прости, — я обогнал Андрюху, развернулся к нему лицом и следовал задним ходом, маяча перед его глазами.
— Бля, Сань, — я опять вызвал его смех, — иди нормально.
— Помнишь Тимура Лазарева?
— Естественно.
— Он ведь терпеть меня не мог. Помнишь?
— Ты серьезно? — Андрюха очень удивился моему заявлению, — нет. Мы с Тимуром дружили.
Я сразу же захотел возразить, но случайно запнулся, а потом развернулся обратно, и мы вновь шли плечом к плечу.
— Тимур хорошо к тебе относился. Да, я не спорю, он был довольно темпераментным…
— Он был ебучей сволочью, которая позволяла себе издеваться надо мной. Он был мудаком, Андрюх. Он был мудаком, прилюдно меня чморящим…
— Саш, а помнишь, ты рассказывал мне о том, что тебе нравится чувствовать перемены внутри себя? Неужели ты не помнишь, кто вылепил из сопливой лепешки того Бельского, с которым я теперь знаком?
Я молчал. Лиманский достал из рюкзака сижку, подкурил и продолжил говорить:
— Возможно, что я вру тебе, когда говорю, что плохо помню начальную школу. Но я забыл не потому, что всё это осталось в прошлом, а потому, что я не могу поверить, что тот Сашенька, которого я знал в детстве, и тот Бельский, с которым я теперь дружу, один и тот же человек.
— Андрюх, я облажался. Только теперь до меня доходит… Тимур был тварью низкого сорта. Он… блять, он понтовался за счёт того, что был гораздо сильнее… Помнишь, ему ничего не стоило просто взять и повалить меня на асфальт, чтобы испинать ногами? Ты отлично об этом помнишь. Ты и сам был одним из тех, кто…
— Бля, Саш, это был стадный синдром. Если бы я мог осознавать, что я делаю, когда я потакал Тимуру… Я был таким глупым мальчишкой, но…
— Сейчас ты выгораживаешь Тимура, а вообрази-ка себе, через какой ад мне пришлось проходить? Я каждый раз боялся заходить в школу, потому что я знал, что вновь начнётся эта история. Я заходил в школу и чувствовал, как все смотрят на меня и видят чмошника…
— Зачем ты копаешься в прошлом? Тебе мало того, что в настоящем тебе и без того все жопу вылизывают? Тебе мало внимания, которое осыпалось на твою белобрысую головушку? Разве это не похоже на то, что…
— Да ни на что это не похоже. Развесёлая жизнь на похуях… Стань смелой тварью, подобной Тимуру — и вот теперь ты принят в наши круги. Забей и продолжай кайфовать от жизни, стирая свои мечты, затаптывая в грязь свою истину… И лишь тогда ты будешь любим. Стань одним из них. Делай всё, чтобы не прослыть странноватым и жалким. Стыдись своей природы. Живи так, чтобы над тобой больше никто не смеялся. И найди укромное местечко на дне своей сгнившей души, чтобы сидеть там и тихонько посмеиваться над самим собой, так и не найдя пристанища, поскольку ты уже превратил свою жизнь в пьяное шоу, в карнавал вечной молодости…
— Боже, Сань… Ты ещё стихи писать начни… Заново…
— Заново?
— Ну да.
— Я думал, что ты и об этом забыл. А знаешь, что самое прикольное? Раньше меня не особо-то и пугала возможность прослыть сопливым. Я был уверен в своей правде. Правда других людей казалась мне поверхностной, рождённой больным стадом, самой дешёвой на свете. Теперь же единственное, что коробит меня — шанс прослыть хлюпиком сопливым. Признать свои истинные чувства. Встретиться с собой настоящим. Андрюх, это я без стёба сейчас говорю, без приколов. Так что никаких стихов…
Когда мы проходили мимо парка, мне вдруг позвонила Ева. Мы зависли. Я уселся на скамейку — словно хотел растянуть этот момент, ибо не всё мы с Андрюхой обсудили, а до её дома оставались считанные метры. Не хотелось прощаться с Лиманским, так и не окончив разговор. Я болтал с Евой и смотрел на Андрюху — он почему-то уселся на противоположную скамейку. И теперь мы смотрели друг на друга.
Я будто бы и не старался слушать, о чём она пыталась со мной сплетничать. Лиманский всё это время смотрел мне в глаза, наблюдая за тем, как я отвечаю в телефонную трубку. Я завершил вызов, но мы так и остались сидеть на разных скамейках, друг напротив друга.
Андрей к тому времени уже закурил очередную сигарету, и я, нащупав пачку в кармане, вытянул свою. Лиманский смотрел на меня и посмеивался.
— Хули ты смеёшься? — сказал я громче обычного, чтобы он расслышал, ведь мы сидели где-то в метрах шести друг от друга.
— Я просто смотрю на хлюпика сопливого.
— Чего-о?! — я рассмеялся.
Андрюха всегда подробно запоминал мои слова. Жаль, что у меня не было возможности знать его настолько же близко — понимать, каким образом он умудряется так ловко совладать со своими чувствами, например. Оставаться спокойным даже в откровенно херовых ситуациях. Мне казалось, что его истинные мысли никогда не будут раскрыты даже передо мной.
— Хули я хлюпик, эй?!
Он улыбнулся, но ничего мне не ответил.
— Слушай, эй! Я с тобой ещё не разобрался… по поводу Алиски.
— С чем это, ну-ка? — попытался предъявить он мне. Или только готовился что-то предъявить, или это я собирался предъявить ему за что-то… Сам того не понял.
— Какого хера ты сказал «давайте пошустрее»?
И он уставился на меня. Затем закатил глаза наверх, посмотрел на небо — такое чистое, по-зимнему свежее. Он ухмылялся. Я тоже улыбнулся в ответ, не прерывая внимательного наблюдения за ним.
— Ну и? Скажешь мне что-нибудь?
— Бля, Сань, да ты в себе разберись сначала…
— Легко сказано… Разобраться, блять, в себе...
Мои последние слова остались неуслышанными, ибо я пробормотал их для себя. Однако я не мог смириться с произнесенной им очевидностью. Казалось, слова его стали свидетельством моей собственной слепоты. Чистой глупости.
Блять.
— Андрей, вот уж ты блять сваха! — выпалил я на одном выдохе.
— Конечно, — тише обычного произнёс он.
— Нашёл себе, блять, героев драмы, — я не прекращал давиться смешками после каждого собственного слова.
— Ага, — он продолжал кивать, наблюдая за моей физиономией.
— Ямайка что-нибудь узнает — получишь.
Он едва ли слышно рассмеялся.
Поразительно просто. Иногда не требовалось излишних пояснений, чтобы Лиманский понял меня. Видимо, он был единственным, кто проникал в мою суть гораздо глубже, нежели все остальные. Думая об этом, я рассматривал собственные ладони, запястья — думал, вот же чёрт, однажды мы с ним дрались, задирали друг друга, испытывали взаимную неприязнь. Я сидел и размышлял — кто бы мог подумать, что однажды мы станем друзьями?
— Знаешь, Андрюх… А у меня ведь тоже какие-то шрамы остались…
* * *
Веревка больно врезается в мои запястья, но Тимур продолжает тянуть её, привязывая меня спиной к спине Коли. Я хочу позвонить маме, я хочу позвонить домой или написать Владу, но Байдавлетов отобрал мой телефон. Все они смеются. Смеются над нами. Меня тянет назад, на Колю, и мне кажется, что мы сейчас упадем.
— Ну всё, ребята, вы приплыли. Как выкарабкиваться-то будете? — усмехается Самвел.
Я не хочу смотреть ему в глаза. Ещё сильнее я не хочу смотреть в глаза Лазареву, но я делаю это. Ненароком. Снова и снова. Он сидит у наших ног и пытается завязать узел, а я хочу пнуть его, только не могу, потому что в том случае мы с Колей точно свалимся на землю. И тогда они начнут ржать над нами еще сильнее.
— Щелкунов уже нюни развесил, посмотрите на него! — кричит Байдавлетов.
Я чувствую всхлипы за своей спиной.
— Эйнштейн, где ты очки свои оставил? — дразнит его Самвел.
— В… В рюкзаке…
Зачем ты отвечаешь им, Коля? Зачем?
— Тимур, притащи нам его рюкзак…
Лазарев встает, зачем-то плюется на землю, утирается рукавом, а затем подходит к Егору Байдавлетову, потому что никто не смеет указывать Тимуру Лазареву, а Егор посмел.
— Хочешь быть третьим? — угрожающе произносит он.
Конопатая моська Егора практически врезается в твердую грудь Лазарева.
— Нет, я… Я сам принесу.
Байдавлетов роется в Щелкуновской сумке. Затем пытается вытащить очечник, но из рюкзака случайно выпадают тетрадки. Он передает очечник в руки Андрея Лиманского, а сам вместо того, чтобы заложить тетрадки обратно, демонстративно топчется по ним своими ботинками. Уже потом, когда он убеждается в том, что Щелкунов видел все это, он запихивает их обратно в рюкзак. Застегивает его и пинает в сторону. Лиманский насаживает очки на переносицу Коли Щелкунова, а он даже не вертится, не хочет противостоять.
— Давай сломаем очки, — предлагает Байда.
— Нет, — отвечает Тимур.
— Почему нет?
— За очки мы понесем материальную ответственность.
Как же я ненавижу его.
Настал мой черед, он подходит ко мне.
— Ну давай же, Пушкин, — говорит Лазарев.
— Что? — отвечаю ему таким же злобным взглядом, ведь я ненавижу его, и я хочу, чтобы он всё это прочувствовал.
Я не хочу позволить себе не сопротивляться ему.
— Прочитай нам свои стихи.
— Я не буду читать свои стихи.
— Тогда зачитай что-нибудь из репертуара Александра Сергеевича Пушкина… Ты ведь так сохнешь по нему, — продолжает Тимур.
Когда Лазарев произносит полные имена ученых или творческих деятелей, или какие-то до черта заумные научные или экономические термины, я начинаю бояться его. Не знаю, почему так происходит. Может, дело лишь в том, как он это произносит?
— Я не буду…
— Не будешь? — я буквально чувствую запах его дыхания.
— Нет.
— Тогда пойдём другим путем…
Когда Тимур Лазарев щурится, отображая полную уверенность в себе и своих чертовых намерениях, или когда он так пафосно закусывает губы, я начинаю бояться его. Не знаю, почему так происходит. Может, дело лишь в том, как именно он это делает?
Тимур забирается в карман и достает пачку сигарет. Я искренне надеюсь, что он не заставит меня курить. Он чиркает спичкой и поджигает сигарету, зажимая её между зубами.
Губи свое здоровье, паршивец. Я даже посмотрю на это. Тебе всего одиннадцать лет. Попробуй дожить до тридцати.
Когда человек, раздражающий тебя больше всего, подходит к тебе настолько близко, что между вашими лицами остаётся сантиметров десять, ты невольно перестаёшь воспринимать его как что-то отдалённое, неизвестное и чужое. Ты просто смотришь ему в лицо и понимаешь: вот, как выглядит этот человек. Вот, как он выглядит по-настоящему. Видишь родинки, едва проявляющиеся веснушки, родимые пятнышки. Глаза… Ты чётко видишь его глаза. Не цвет глаз, а полную палитру окраса. Ты можешь сосчитать каждую ресничку и каждую морщинку под ними. Ты можешь сосчитать количество дюймов, оставшихся до его лица. И ты видишь его настолько четко, насколько никогда не видел до этого. Так тебе кажется каждый раз, когда он подходит вплотную.
Очертания лица твоего врага настолько близко, и вы смотрите друг другу в глаза, обмениваясь этими эмоциями. И ты понимаешь: вот он. В точности такой же, как и ты, когда подходишь по утрам к зеркалу и рассматриваешь себя, замечая каждую деталь своего лица. Такой же и он. Отличается лишь носом с небольшой горбинкой. Карими глазами, пристально смотрящими на тебя и пытающимися расшифровать твою душу. Неровной формы ушами, шрамиком на лбу, взъерошенными черными волосами. Таков твой враг.
— Читай стихи.
— Не буду.
Слышу, как Коля всхлипывает за моей спиной. Его трясет. По инерции начинает потряхивать и меня.
Тимур набирает в легкие порцию дыма, а следом подходит еще ближе и выдыхает в меня. Я заставляю себя задержать дыхание.
Просто. Перестать. Дышать.
— Пошел к черту, — шепчу я.
— Ммм, — отвечает Тимур.
Я думал, что он врежет мне. А он просто ухмыляется, довольствуясь своими отвратительными поступками. Таков мой враг.
Тимур повторяет это в точности ещё раза три-четыре, но каждый раз я заставляю себя не дышать.
— Хорошо, а как насчёт помочь ближнему своему?
— Что? Нет… Нет! — я снова тщётно пробую вырваться, на секунду забывая о том, что крепко привязан.
Тимур, усмехаясь, обходит меня и уже приближается к Щелкунову. А Коля плачет.
Нет, ты не сделаешь этого.
— Читай стихи, Пушкин! Иначе Эйнштейну терпеть то же самое.
Коля слабее меня. Я должен что-то сделать. Но я не могу подчиняться Тимуру. Не могу.
— Нет, ты не сделаешь этого! У Коли астма!
— Серьезно? Ты думаешь, я не сделаю?
— Нет, не сделаешь, — я мотаю головой из стороны в сторону.
Господи, Тимур, ты же не последний кретин?
— Последний раз предлагаю…
— Не смей, по… пожалуйста, Тимур, — выплевываю из себя эти чертовы слова.
Но Лазарев не слышит. Под восторженные голоса своих одноклассников я начинаю понимать, что Лазарев всё-таки делает это. И я чувствую, как Коля всхлипывает.
— Тимур, перестань, пожалуйста! — просит Щелкунов.
А потом кашляет. И ещё раз. И ещё. И меня начинает по-настоящему трясти.
— Тимур, пожалуйста! Ты убьешь его!
— Я не слышу стихов, Бельский, — отзывается он.
Ненавижу сигареты. Никогда не буду курить. Никогда не буду дружить с теми, кто курит. Расскажу об этом Владу. Он придумает, что сделать. Мы отомстим. Отомстим. Щелкунов кашляет, а я не могу остановить это, не могу, не могу!
— М… Мороз и солнце, день чудесный…
— О! Давай громче, Пушкин! — кричит Байдавлетов.
Ненавижу Байдавлетова.
— Мороз и солнце, день чудесный… Еще ты дремлешь, друг прелестный… Пора, красавица, проснись…
В эту секунду Тимур вновь обходит нас слева и уже стоит рядом со мной. Он улыбается, и его улыбка больше смахивает на восторженную эмоцию твари, которая всё-таки получила своё. На злорадство. На поганое злорадство.
— Дальше… — произносит он так, чтобы это услышал только я. Наверное, он хочет, чтобы парни подумали, что Пушкин подчиняется ему беспрекословно.
— Открой сомкнуты негой взоры… навстречу северной Авроры, звездою севера…
Он набирает в легкие новую порцию дыма и сам начинает кашлять, потому что забыл перевести дыхание. Затем усмехается, поскольку ощутил то, как нелепо он подавился. И когда он смотрит себе под ноги, чтобы отдышаться, я наблюдаю за ним и совершенно случайно усмехаюсь, стараясь усмехнуться максимально злорадно — так, как это умеет только Тимур. Но я не умею воплощать в улыбках все эти гнилые эмоции. И в это же мгновение он вновь переводит на меня свой взгляд. И мы встречаемся ими. Моим, усмехающимся над его случайным и нелепым кашлем, и его, полным любования лицом своей скованной по рукам и ногам жертвы. И мы делимся этими эмоциями всего секунду. Нет, меньше секунды. Я вовремя прихожу в себя, а он стоит так близко и смотрит на меня. Он затягивается снова и выпускает еще одну порцию дыма в мое лицо, уже теперь я ненароком забываю перестать дышать, и я кашляю, а он смотрит на меня, полный умиления, и шепчет:
— Продолжай…
Я пытаюсь прокашляться, и мне до жути стыдно, что он поймал мою чертову эмоцию. Тимур поймал мою случайную улыбку в тот момент, когда я совершенно не хотел усмехаться, потому что я чувствовал, что он не так все это воспримет. Он подумает, что я улыбаюсь ему, именно улыбаюсь, в значении «по-доброму» и в значении «именно ему». И я ловлю дежавю, как будто вспоминаю, что это произошло не в первый раз.
— Что? — отдышавшись, я прихожу в себя.
— Стих, — он смотрит на меня, любуясь очертаниями моей подчинившейся ему физиономии.
Коля Щелкунов больше не кашляет. И даже не плачет. И я чувствую, что Тимур вот-вот отпустит меня. Я чувствую это и заканчиваю:
— Звездою севера явись.
* * *
Как только мне удается вспомнить это, как только я разрешаю себе вернуться туда и на миг ощутить все те запахи, все те странного вкуса эмоции, моя рука в очередной раз тянется к пачке сигарет. В десять лет я думал: нет, никогда не буду курить. Но закурил. Я делаю первую затяжку и вновь вспоминаю о Тимуре. Его дыхание казалось мне настолько отвратительным лишь потому, что запах табака сжигал моё горло. Теперь же я сам стал этим запахом, процентов на пятьдесят составляющим моей никчемной жизни. Я живу с ним уже пять лет.
Мы распрощались с Лиманским у дома Евы, но я застыл на месте. Я понимал, что другого выхода нет и не будет. Я должен был всё для себя прояснить.
САША БЕЛЬСКИЙ:
«ты дома?»
ХХХ_ХХХ:
«даже представить боюсь, что тебе нужно»
САША БЕЛЬСКИЙ:
«напомни где живешь»
ХХХ_ХХХ:
«что ты задумал?»
САША БЕЛЬСКИЙ:
«дай свой адрес»
ХХХ_ХХХ:
«нет»
САША БЕЛЬСКИЙ:
«один разговор»
САША БЕЛЬСКИЙ:
«всего один»
САША БЕЛЬСКИЙ:
«один вопрос и я уйду»
ХХХ_ХХХ:
«Ванеева д 5»
Мысли, мысли, мысли…
Если я могу хотя бы с кем-то объясниться, то пускай это будет он. Думаю, что он бы воспротивился и не захотел копаться в наших общих воспоминаниях... К тому же, я был на сто процентов уверен, что он из числа тех, кто с нетерпением мечтал забыть об этом. Но у меня оставалась надежда прояснить для себя, по какой причине в мою голову впивалось всё больше и больше этих отчётливых воспоминаний.
