Заснувшие в скворечнике

Звоню ему — а этот ссыкун сбрасывает. Возможно, он испугался. Сначала дал мне свой адрес, а затем подумал, что я снова пытаюсь поймать его в ловушку. Я пробегаю взглядом по светящимся окнам. Уже значительно стемнело. В голову приходит мысль, что если он заметит меня из окна и увидит, что я пришел один, без своих сообщников — он пойдёт на контакт. Проходит минут семь — за это время я успеваю выкурить сразу две сижки. Слышу звуковой сигнал домофона. Оборачиваюсь. Коля Щелкунов растерянно глядит по сторонам. Он замечает меня, но продолжает стоять у дверей. Держу пари, он боится, что сейчас на него кто-нибудь набросится. Кажется, именно так мы и поступали раньше. Он всё помнит, по этой причине продолжает придерживать железную дверь и остаётся на месте. — Подойдешь ко мне? — говорю ему. — Нет. — Я зайду к тебе? Хотя бы в падик. Я дико замерз. Он смотрит на меня в недоумении, и я осознаю, что ввёл Щелкунова в ступор. — В подъезд пройти хочешь? А зачем? — Да разговор есть, — я вхожу в падик, пока он придерживает дверь, — да ты не ссыкуй, я ничего не задумал, серьезно… Ну ты же меня знаешь, Щелкун… Я ведь, блять, хороший. В последний раз я тебя не обижал… — Да, я тебя знаю, Саша Бельский. Мы поднимаемся на первую промежуточную лестничную площадку. Мои руки мгновенно оказываются на горячей батарее, но я практически не ощущаю степени нагрева. Возможно, мои ладони рискуют получить ожоги. Я уже ничего не чувствую, просто плотно вжимаю их в батарею. — Что ты хотел мне сказать? — Блять, как бы начать… Слушай, пообещай мне, что всё это останется между нами. Хорошо? Щелкунов молчит. Осматриваю его — он в сером джемпере и домашних поношенных штанах. Ровная короткая чёлка, по всей голове сально-прилизанные волосы, лишь несколько прядей у висков смешно торчат в стороны. Смотрит на меня — а я чувствую, что он волнуется. Но пытается и вида не подавать. Типичный мамочкин сыночек. Так и не дождавшись ответа, я решаю продолжить: — Помнишь Тимура? — спрашиваю у него, но Коля начинает странно коситься на меня, и мне приходится уточнить. — Ну, в смысле… Тимура Лазарева. — А я должен был забыть его? — Только не принимай меня за психа, хорошо? Я хочу спросить у тебя… — Ну… спрашивай. — В тот день, когда нас связали и морили сигаретным дымом, все это действительно было? Я понимаю, ты не хочешь вспоминать об этом, но… Я тараторил поразительно быстро, потому что стеснялся этой темы — похлеще, чем этот сосунок. До сих пор чувствовал, что Коля волнуется и не может понять, в чём дело. Эта картина казалась слишком абсурдной. Моя речь целиком и полностью походила на бредни шизофреника в маниакальной фазе. — Саш… — Щелкунов даже прокашлялся от удивления. — Ты мне скажи… Было или нет? Говорят, что такого не было, но я помню… Щелкунов утер влажный нос пальцами, потрогал себя за переносицу. На секунду закрыл глаза, словно переутомился. Он принялся подбирать верные слова и мысли, ощущая их ключевыми, ведь от него в эту секунду впервые что-то зависело. Кстати, что я заметил… Коле пришлось на вкус это ощущение. Впервые ему выпала возможность заставить меня терпеть. Потому что у него больше и не было бы шанса испытать что-то подобное. Обычно я вообще с ним не разговариваю. Не обращаю на него внимания или смеюсь над ним, как добрая половина нашего класса. — Бля, хорош тянуть… — Ты сюда пришел, чтобы давить на больные мозоли? — вдруг серьёзно отозвался он, сказал как отрезал. Я в прямом смысле охренел. — Не, старик, ни в коем случае… — Саша, я точно знаю, что ты именно за этим и пришел. Другого от тебя и не следует ожидать. — Нет, я… — я всерьёз чуть было не взорвался (!) — Блять, какого хера ты возомнил себе, что мне что-то от тебя нужно?! Нихера! Но я так тебе скажу, что ты тоже тот ещё оборванец, который обсирает людей через соцсети с фейковых страниц, который стучит на нас, а потом вживается в шкуру ягненка и плачется о том, что нам все показалось! А я, сука, защищал тебя… — Заметь, ты защищал меня только в последний раз. Вспомни сотню ситуаций до этого. — Но ты мне… Ты же мне написал, что… — сука, я чуть было не сглупил, чуть было не дал волю жалким объяснениям, но вовремя очнулся. — Тогда объясни, нахер ты слал мне свои благодарности? Ты был крайне признателен, что я защитил тебя… — Ну да. Потому что это было впервые. Потому что это было неожиданно. Я смотрел на него и молчал. Стоял и глазел на него секунд двадцать. Я понял — Щелкун не хочет идти на контакт. — Бля, ну ладно. Намек понят, Щелкун. Мы больше не друзья, — я захотел развернуться и уёбать к чертовой бабушке. — А мы и не были друзьями, — спокойно ответил Коля — в тот самый момент, когда я уже развернулся, из-за чего вновь пришлось оборачиваться, дабы выслушать его нудную речь до конца, — даже в тот день, когда нас привязали друг к другу, мы не были друзьями. Всю начальную школу мы не были друзьями. — Ты говоришь это из-за того, что спустя время мы с Тимуром скорешились? — Нет. Ты уже тогда был с ним. Ты слишком наигранно сопротивлялся ему, Саша. — О чем ты? — Если бы ты действительно не хотел, чтобы он задирал тебя в детстве, ты бы не провоцировал все это, — Щелкун сделал пару шагов вперёд и облокотился на батарею задницей, отчего он стал чуть ближе ко мне, и я отпрянул назад. — Ебушки-воробушки, что ты несешь? — я злился и чувствовал, как мои ладони ненароком сжимаются в кулаки, но я не хотел напугать этим Кольку и спрятал их в карманы куртки. — Ты вечно его провоцировал. Знаешь, как будто его злоба доставляла тебе удовольствие. Помнишь, ты специально его раззадорил. Шел со мной рядом и орал о том, что мы получили по пятерке, а Тимур будет переписывать контрольную. А прилетело мне. И ладно бы только это… Я напряжённо сглотнул. — Ладно. Что ещё? — Я прекрасно помню тот день. Тимур предложил тебе рассказать чёртовый стишок. Тебе требовалось лишь на пару минут поддаться ему — всего-то. Он бы сразу нас отпустил. А тебе захотелось раззадорить его. Тебе было плевать, что я чувствую. Тебе было откровенно насрать, что у меня астма. И если для меня всё это — настоящая психологическая травма и с трудом переносимые эмоции, то для тебя оно было больше похоже на какую-то развлекаловку. Да, Тимур любил отравлять мне жизнь, но я не отвечал взаимностью на его любовь. А ты… отвечал. И вот когда вы подружились, когда ты стал всюду за ним бегать, как новенькая шестёрка, я и подумал, что всё это было не просто так. Что всё к этому и вело. И прошу… проглоти это и забудь. Ты хотел услышать правду, ты пришел за ней. Ты её услышал. — Ладно. Я понял, всё… Всё нормально, — ответил я, а потом грыз ногти от злости, потому что не думал, что Щелкунов может быть таким… предвзятым. Может, не зря Байда так его ненавидел. Может, Егор все чувствовал, когда желал, чтобы мы отпиздили его в туалете. А ещё дело было вот в чём — Щелкун продолжал напоминать мне Влада Конлака. Только я не помнил Конлака толком, от этого и не знал, чем же Щелкунов мне его напоминал. Может быть, Влад точно так же относился к Тимуру? Может, Тимур целиком и полностью был причастен к нашей с ним ссоре? А была ли ссора? Что вообще произошло? Ладно, именно сейчас я не успевал думать об этом. Либо не мог — этот кретин буквально выбил меня из колеи. Меня конкретно выбесил тот факт, что Щелкун так и не понял, что я никогда не был шестёркой Лазарева. Возможно, я и вправду пытался завязать с ним дружбу. Не знаю, по какой причине я начал ему навязываться. Наверное, в силу возраста хотел стать таким же распиздатым. Хотел, чтобы меня начали уважать. Или чтобы Ленка Астафьева наконец-то посмотрела в мою сторону. Да хрен его знает, чего я на самом деле хотел. У меня была лишь одна правда — в глубине души я продолжал его ненавидеть. Я предполагал, что пробелы в памяти были связаны с каким-то событием — моментом, с которым был связан Лазарев. Я чувствовал это. Я будто бы знал наверняка. Я ненавидел Тимура Лазарева, потому что во мне осталась точно такая же травма. И только сейчас я начал о ней вспоминать. Но Щелкун не верил в это. Я шёл домой, пиная всё, что попадалось под ноги. Во рту оставался противный осадок от затлевших фраз, которые так и не были выброшены в лицо Щелкунову. Пока я пытался прочесть эмоции по глазам Коли, я понимал, что нихера не могу судить по Сашеньке, который жил во мне когда-то. Его мысли и эмоции просвечивались на секундочку, пока я ловил эти чертовы флешбеки, но картинка до сих пор не отображала полноту и ясность происходящего в то время. Мне казалось, что я либо боюсь узнать правду, потому что стесняюсь её, либо же правда навсегда скрылась от меня, а я упорно пытаюсь сделать все возможное, чтобы узнать о ней не от лица какого-нибудь левого человека, а от себя самого. Мне нужно было поддерживать связь с Сашенькой до того момента, пока я всё для себя не раскрою. И если конкретно сейчас у меня было недостаточно аргументов для того, чтобы поверить себе самому, то я навсегда решил для себя, что не буду вестись на противные домыслы Щелкуна или случайные фразы моих корешей. Я выкарабкаюсь сам. Бог мой кот, я же умный. * * * — Знаешь, если ты серьёзно ни разу в жизни не ходил в «Храм», ты многое потерял. — Думаю, я и без того уже на всякое в жизни насмотрелся. Ты будешь что-то в КБ? — Можно. Я всё-таки урвал для себя один свободный вечер, чтобы провести его на полном лайте, проветрить мозги и прогуляться с тем самым пацаном из универа Ямайки, Никитой. Мы какое-то время переписывались — после того, как я познакомился с ним и его подружкой за универом. Это произошло в тот самый день, когда мы надрали задницу Виктору Каленковичу. Сам не помню, какая муха меня тогда укусила просто так взять и дать Никите ссылку на свою страницу. Или его подружке… вообще не помню, кто к кому в друзья добавился. — Ты какой-то нервный, — произносит Никита. У него волнистые темно-русые волосы и среди них пробиваются ядовито-зеленые пряди. Малыш-кучеряш. — Всё нормально, — отвечаю ему. Странно слышать подобного рода вопросы — так, как будто до тебя кому-то есть дело. По факту, мы с ним никем друг другу и не приходимся. Просто переписываемся. Уже месяц, но по мелочи. — Тебе срочно нужно на исповедь… — Чего?! — «Туса у Иисуса». Пятого января в «Храме». Пойдёшь с нами? — Пфф… Мы поднимаемся на крыльцо магазина. Отворяю дверь. Никита топчется за мной. — Знаешь, чего я хочу? — спрашиваю, когда мы оказываемся внутри. — Чего? — Эссе. И да, можешь не обсирать меня за то, что я пью эту мочу. Уже наслушался, спасибо, я в курсе… — Я нормально отношусь к Эссе. Оборачиваюсь и три секунды молча смотрю на него. Никита смотрит мне в глаза. — Вау, — коротко отвечаю, изображая удивление. — Меня на него Кенни подсадила. — Ясно. Я тебе на Сбер скину, ладно? — достаю первую попавшуюся бутылку, пытаясь не задеть что-то лишнее и не разъебать тут всё случайно. Настроение ни к чёрту. — В смысле? А… погоди, ты предлагаешь, чтобы я расплатился? — тараторит Никита, стоящий позади меня. Кладу три бутылки в металлическую корзинку, которую он держит в руках, затем перевожу взгляд на его лицо: — Мне семнадцать лет. — Серьёзно? — Ага. Давай, сколько тебе брать… — мои руки вновь тянутся к холодильнику, чтобы отворить дверцу в очередной раз. — Стоп… Когда я успел упустить этот момент? — он расплывается в улыбке от внезапного удивления. — Тебе сколько брать? — повторяю вопрос. — Тоже три. Блин, ты выглядишь старше. Меня же не посадят за то, что я спаиваю малолеток? — Блять, кто ещё кого спаивает. Кстати, про возраст… Держу пари, что когда мы подойдём к кассе… Пошли, короче. — Мне тоже не дают своего возраста. Я выгляжу минимум на шестнадцать. У меня сейчас паспорт попросят. А я вообще взял его? Погоди… У Никиты был слащаво-мелодичный голос. Вроде бы приятный, а вроде бы немного выводил меня из себя. Не знаю, почему я чувствовал себя немного раздражённым. Но, на удивление, Никита проглатывал каждую мою попытку проявить случайную резкость. И это симпатизировало. Возможно, раздражал меня не голос Никиты, а его способность прерывать полёт моих мыслей, буквально дерущихся в голове. Может, это было не так уж и плохо — изредка заставлять меня выныривать, отвлекаться от поисков самого себя в себе. Молча смотрю на него, пока он роется в рюкзаке. Никита продолжает говорить: — Когда ты подошёл к нам стрельнуть сижку, я подумал, что тебе лет двадцать. Я подумал, что ты с бакалавра. В смысле, у тебя лицо было такое знакомое, как будто я тебя где-то уже видел. Так-с, я нашёл паспорт, пошли… — Так ты тоже почувствовал это? Мы уже стояли в очереди к кассе. — Что — это? — Помнишь, в тот день, — я продолжал говорить, — я сказал тебе, что знаю тебя откуда-то. — Да, у меня было что-то похожее, когда я увидел тебя. Дежавю какое-то. — Врёшь. Ты сказал, что мы с тобой не знакомы и ты знать меня не знаешь. — Документы можно? — спросила девушка, стоящая за кассой. — Да, — Никита кивнул и протянул паспорт. — Он серьезно выглядит младше, чем я? Ну а как же иначе? Я не смог не вставить своего озорного словца. Девушка посмотрела на меня, а я ухмылялся, как обычно. Ухмылялся, как весёлый пиздюк. Это была невысокая круглолицая брюнетка с причёской как у Евы. Она то ли засмущалась, то ли попыталась улыбнуться. Наверное, я ввел её в замешательство — быть может, она и хотела бы мне что-то ответить, но позади неё сидела какая-то особа за ноутбуком — отсюда я мог рассмотреть только её крупногабаритную задницу в обтягивающих светло-серых джинсах. Она так странно пыхтела. Наверное, эта была её начальница. Администратор зала или как их там правильно называют… Хер его знает, в общем. Мы с Никитой выбежали из магазина и направились вниз по улице. — Куда мы идем? Здесь, кстати, за дворами есть хорошее место, вон после тех гаражей, за детской библиотекой, — Никита показывал мне на что-то, а я вообще на него не смотрел. — Нет. Давай мы… давай мы пойдем в другое место. — Ну… ладно, — одобряюще кивнул он после коротких раздумий. — А где твоя рыжая подружка? — Кенни? С хахалем своим, наверное. Она, кстати, терпеть не может, когда её рыжей называют. — Почему это? — Ну, она же типа красная. Красный — это ведь не рыжий. — Таки да. — Кстати, год назад она пыталась мутить с этим Виктором. Ну, которого вы тогда… — С Каленковичем? Стоп, вы же называли его законченным придурком… — Ну, поначалу он казался ей нормальным. Он адекватно себя вёл, а затем начал поступать как полный мудак и абьюзер. Знаешь, бывают такие мальчики… — Да, знаю. И мы просто шли дальше, спускаясь параллельно съезду — по отгороженному бетонной изгородью тротуару, вдоль по склону. Я казался себе обессиленным, но где-то там, вдали, за пределами частного сектора таилось одно интересное место. Это было ненормально. Я будто бы не знал, куда иду, но ноги вели меня сами. В памяти что-то всплывало — какие-то картинки, миражи. Я будто бы не знал, куда именно направляюсь. Но помнил путь. Я забыл о том, кто посещал это место вместе со мной. Я помнил эмоции предвкушения — те самые, которые проявлялись во мне, как только я пришел туда в самый первый раз. Помню, как мы сами придумывали байки и боялись своих фантазий. Беспокоились о том, что в этом доме, возможно, обитали маньяки, выходящие на охоту в ночное время суток. И мы старались никогда там не задерживаться. Мы с кем-то сюда приходили. Поначалу дико трусили, а потом оставались наподольше. И восхищались той атмосферой таинственности. Никто кроме нас не знал этого места. Никто кроме нас не прибегал туда. Никто кроме нас. Никто кроме меня и… кого? Кроме меня и, кажется, Влада. — Куда мы идем? — Никита буквально оторвал меня от этих мыслей. Я вновь промолчал — всматривался в очертания сонного заброшенного завода и поодаль стоящих полуразрушенных домов. Я ощущал, как мои ноги начинают немного проваливаться. Мы проходили мимо заболоченной местности. Была зима, до Нового Года оставалось буквально четыре дня. — Как Новый Год отмечать будешь, кстати? — Мы планировали снять квартиру. Ну, нынешний бойфренд Кенни снимает квартиру. — Она — твоя лучшая подруга? — Да, можно и так сказать. Никита шёл рядом, и я несколько секунд следил за тем, как его волосы покачиваются по инерции. Милые волнистые завитушки. — У тебя шапка с прядями прикольно сливается. Шапка у него была зеленая, и она будто бы расползалась по голове вниз. Такое впечатление создавалось, потому что у него были зелёные пряди. — Есть такое. Я специально под цвет подбирал. — Я испытываю такое странное чувство, знаешь… — М? — переспросил он. — Словно я могу рассказать тебе самый охрененный секрет в своей жизни, и ты нормально к нему отнесешься. Я… очень редко такое испытываю. — Кенни об этом же говорит. Она говорит, что я умею слушать. Стоп, куда мы идем? Мне кажется, я утону, — Никита случайно ухмыльнулся, смотря себе под ноги, но он продолжал следовать за мной. — Ты не утонешь. Иди вот по этим перекладинам. Держи равновесие. Мы приближались к заброшенному дому. К месту, которое жадно тянуло меня к себе. Я понятия не имел, почему меня так тянет. — Ты был здесь когда-нибудь? — зачем-то спросил я у Никиты, когда мы дошли до крыльца. — Нет. Я вообще в эти дебри никогда не заходил. Слушай, как любопытно… Здесь довольно атмосферно. Ну, типа, то самое место, куда можно спрятаться, буквально выбежать за черту города и посидеть в одиночестве, обдумать свои мысли, — Никита оглядывался по сторонам, топая ногами по крыльцу. — Ладно, пойдем. — Погоди. Может, покурим? — Внутри покурим. * * * Здесь было довольно мрачно — в помещение не поступало достаточно света. Я уже подозревал, что обратно, когда стемнеет, нам придётся идти максимально осторожно. А стемнеть должно было часа через два так точно. Сейчас фонарик не понадобился — я быстро нашёл взглядом лестницу и позвал Никиту за собой. Мы поднялись на второй этаж. И я замер. Три двери. Они выглядели чертовски знакомыми. Две из них были оставлены нараспашку. А та самая, у которой я сразу же остановился, когда мы поднялись, оказалась заперта. — Да как так-то? Блять, — я несколько раз подёргал ручку, а затем просто плюнул себе под ноги. Хотел психануть и разъебать здесь всё на свете. — Что такое? — Я думал, что дверь открыта. Какого хера она заперта? — А она должна была быть не заперта? — спросил Никита. — Блин, по факту, она должна была быть не заперта. Наверное. Блять, — я начал всё осматривать. Я заглянул за каждую дверь, прошёл в другие комнаты. Я бродил, копошась ногами в кусках содранных со стен обоев, в груде мусора. Я не понимал. Я как будто точно знал, где может быть ключ. Я будто бы был уверен, что найду его, так или иначе. — Я помню, что кто-то мог узнать… И мы несколько раз меняли место, чтобы никто не нашёл… — А почему вы не носили его с собой? — Бля, хороший вопрос… Я вышел обратно, замер у лестницы и принялся осматривать все щели над дверным проёмом. Однажды мы прятали его здесь, я был уверен. В конечном итоге пришлось просить Никиту искать вместе со мной — он подсвечивал мне фонариком, а я достал свой ключ от дома и принялся запихивать его в щели в надежде наткнуться на что-то. Но тщетно. Меня осенило только под конец. Это было не последнее место. — Стоп. Кажется, я что-то помню. — Например? — Погоди. По-до-жди. Я вернулся к первой двери, нагнулся и начал осматривать деревянный пол. Увидел еле заметную щель с маленьким гвоздиком — он был вбит в пол практически целиком, но за него можно было уцепиться. Я потянул за гвоздь… — Да ни хрена себе! В смысле? Как я это сделал? Давненько никто не видел меня с такой улыбающейся миной. Я напоминал полудурка. Никита едва ли сдерживал смех, пока наблюдал за тем, как я выплясывал с ключом в руке. — Как я это сделал, объясни мне? — Ты экстрасенс. — Нет, я нихера не экстрасенс, в том-то и прикол. Бог мой кот, как я это сделал? Я оббежал ещё раз всё помещение. — Сука! — я прыгал и радовался. — Как я это сделал? Откуда я знал? Я вставил ключ в замочную скважину и пару раз провернул против часовой оси. Дверь поддалась. Вдохнув полной грудью, я распахнул её. Осмотрел помещение. Господи, тот же самый диван, те же самые стулья, стол… Плакаты на стенах, какие-то записи маркером, пустые пивные банки… Подоконник. Я почему-то сразу же подбежал к окну. Я осмотрел подоконник и заметил пепельницу. Пепельницу с тремя окурками. Я внимательно осмотрел их фильтры. Господи, да это же был Ротманс. Это был Ротманс с желтой кнопкой. Я взял один бычок и провертел его в пальцах. Такое чувство, что он пролежал здесь недели три, не больше. По ощущениям, он был как будто бы совсем недавно скуренный. Я перевел дыхание. Сначала мне показалось, что ноги перестали меня держать. Никита стоял за мной. — Он здесь был. Недавно. — Кто — он? — Хрен его знает. Я отбросил бычок обратно в пепельницу и упал на диван. Я смотрел в потолок, а Никита тем временем уже доставал первую бутылку. Он подал мне её, затем взял свою и открыл, избавив её от крышки. * * * — Получается, ты дружишь с девочкой, в которую влюблён? — Получается. Мы выпили по две бутылки. У Никиты ещё оставалось что-то там на дне, а я потянулся за третьей. Чувствовал, что впадаю в состояние некой эйфории. Я был абсолютно расслаблен. Я будто бы находился дома. Или был как дома. — Наверное, это очень херово, когда ты дружишь с тем, в кого влюблён. — Есть немного, но я смирился. — Слушай, тебе не жарко? А, блять… Я всё время забываю, что мы не на улице, но как бы на улице, это же заброшенный дом. — Что? — Блять, чепуху несу. Не обращай внимания. Мы выкурили половину пачки. — Ротманс. Он курил Ротманс. — Кто? — Блять. Как я мог вспомнить, что он курил Ротманс? Я даже не знаю, о ком говорю. — Кем он тебе приходился? — Кто? — Тот, кто курил здесь Ротманс. Тот, кто мог здесь быть. — Если бы я мог вспомнить… У меня… Я даже не знаю, как это можно объяснить. — Ты потерял память? — Хрен его знает. Получается, что так. Я подозреваю тех, кто мог быть к этому причастен. Типа как знаешь, после какой-то жестокой травли или ситуации твой мозг начинает словно прятать от тебя эти фрагменты памяти. Чтобы ты не мог возвращаться в это прошлое. У тебя были проблемы в школе? — Явных не было. Наверное. Не помню, чтобы надо мной издевались или что-то вроде того. Я был скорее каким-то невидимым. Самым незаметным мальчиком класса. Знаешь, таким, типа… Сейчас я покажу тебе фотку в паспорте, — Никита нагнулся к рюкзаку. * * * — Я уверен, что об этом знает Лиманский. И нагло скрывает… — Кто такой Лиманский? — Андрюха, — кивнул я в полной уверенности того, что меня понимают. — Какой ещё Андрюха? — Ясное дело, Лиманский… — я снова кивнул. — Бля… — Ты чё, не знаешь Андрюху? — Нет. Ты мне о нём не рассказывал. — Я не рассказывал тебе об Андрюхе? Как так? Он же мой самый лучший друг… Нихрена себе. Как я мог не рассказывать тебе об Андрюхе? — Да ты вообще ничего толком о себе и не рассказывал. — А с хера ли я тогда позвал тебя сегодня с собой? — Потому что мы давно планировали увидеться, камо-он. — Господи… Блять, как это странно… Ладно, показывай свою фотку, — произнёс я, только сейчас заметив, что всё это время Никита пытался выкрасть момент и подсунуть мне под нос свой паспорт. * * * — Вот есть у тебя лучший друг и кажется, что ты всё на свете можешь ему выложить… И лишь он приходит тебе на помощь в самых херовых ситуациях. Но есть темы, которые никогда не будут озвучены для него. Потому что ты будто бы заведомо знаешь, что он не ответит тебе правдиво. Это же твой лучший друг, — я продолжал нести пряный бред, желая просто выговориться. — Почему? — Он ведь должен тебя поддерживать. Уберегать от чего-то. На улице стемнело. Комнату озарял один только фонарик, включённый на телефоне Никиты — он оставил его на подоконнике. В мусорном пакете под ногами валялись шесть пустых банок. Я говорил это в пустоту, но в то же время старался, насколько мой пьяный мозг позволял, достаточно чётко формулировать мысли, чтобы Никита понял, о чём я пытаюсь ему донести. — У меня такое с Кенни. Половина нашей группы смеётся за её спиной. Они считают её… девочкой лёгкого поведения и алкашкой. Ладно, не только они. Многие. Она спрашивает у меня о том, что о ней говорят. А я молчу. Говорю, что всё в порядке. Говорю, что никогда такого не слышал. — Порой очень полезно контролировать то, что и кому ты говоришь. — Может быть, твой друг старается уберечь тебя. — Он не убережёт меня от самого себя. — А каким образом ты можешь себе навредить? — Никита потянулся к полупустой пачке сигарет и достал себе предпоследнюю. — Не знаю. Совсем шизануться. Получить справку о том, что я шизик. Числиться психически больным. Человеком с раздвоением личности. — У тебя просто загон. Когда я был в твоём возрасте, я переживал что-то подобное… — Господи, ты старше меня всего на два года. — На три, — кивнул Никита перед тем, как поджечь сигарету, — мне уже двадцать. Недавно исполнилось. — С прошедшим. — Спасибо. Мы переглянулись, а затем я опять уставился в потолок. — Ну, на три. Это не меняет сути. — Камо-он… то, с каким мироощущением живет человек в семнадцать, кардинально отличается от ощущения себя и мира, когда тебе исполняется двадцать. Ты просто переживаешь самый сложный этап, но он пройдёт, рано или поздно. Может быть, тебе вообще не стоит лезть в эти воспоминания. Его мелодичный голос сменился на твёрдый и более строгий. Впервые заметил такую несвойственную человеку смену — обычно на пьяную голову мои пацаны раскисали. Начинали плакаться о чём-то. Ныть, как трусы несчастные. Думаю, именно сейчас я походил на кого-то подобного. А Никита держался. Он будто бы внутри был гораздо смелее и твёрже, чем казался на самом деле — со своей хрупкой внешностью, осторожными телодвижениями — такими лёгкими, буквально танцующими, когда он находился где-то среди людей. — Иногда мне кажется, что я посеял там что-то родное. Оставил то, что уже никогда не восполнить, — я продолжал мямлить, закрыв глаза. — Что, например? — Чувство любви и доверия кому-либо. — У тебя же есть девушка. — Я об этом говорил? — пришлось вновь открыть глаза. — Да, — Никита затянулся сигаретой. — Это немного другое. — Вряд ли для меня это было бы чем-то другим, если бы Кенни ответила мне взаимностью. Мне кажется, любовь — это и есть полное доверие. — Почему ты не найдёшь себе девушку? — Я живу по такому принципу — либо всё, либо ничего. Всё, что мне в последнее время попадается, больше относится к разряду «ничего». — А Кенни — это всё? — Типа того. Но я уверен, что можно найти что-то похожее. И поэтому я не отчаиваюсь. А просто найти кого-то, чтобы поебаться — это не особо прикольно, знаешь? Мы с Кенни уже давно не обсуждали это. Она и понятия не имеет, что меня до сих пор к ней тянет. Либо всё-таки чувствует. — Они всегда всё чувствуют, — я кивнул. — Ещё и дразнит меня… Говорит, что я завидую, когда пытаюсь отвадить её от очередного мудака. И у меня возникает вопрос: она имеет в виду, что я завидую ей, потому что у неё всегда получается подцепить понравившегося мальчика, или завидую всем этим мальчикам, потому что у них есть возможность трахать её, а у меня — нет? — Ой, какие дерзкие выражения… — Ой, от кого я это слышу… — Ты такой другой, когда ты пьяный… — Ты просто плохо со мной знаком… Никита какое-то время бродил взглядом по противоположной стене и по итогу закрыл глаза. Я почувствовал, что ещё немного, и я тоже отключусь. Именно ради этих моментов я и любил выпивать. Когда ты не таишь в себе этот поток мыслей, этот груз, а вываливаешь его наружу и находишь понимание. Схожесть во мнениях. Ответы на самые важные вопросы. Приходишь к осознанию того, что когда-то и ты был в чём-то прав. Просто в силу возраста никто тебя не понял. И все оказались против тебя. И ты тоже решил выбрать их сторону. Повёлся за стадом, считая себя сопляком. Считая свои истинные мотивы чем-то слишком сладким и дешёвым. Считая себя глупым святошей в розовых очках.