Заснувшие в скворечнике

Наблюдать за Бельским в астрале намного интересней. Строить в голове иллюзию, которую после пытаешься перенаправить в ощущение. Сначала — представить. Потом — заставить себя почувствовать, что это происходит на самом деле. Выйти из тела. Совершить внетелесное переживание. Я ощущаю холод, пробегающий по конечностям. Один важный и явный факт того, что ты пытаешься выйти из собственного тела — ощущение покалывания по ладоням. Твои глаза закрыты. Ты как будто спишь, представляя, что постепенно поднимаешься с постели. Представляя, что открываешь глаза. И Саша Бельский начинает возникать перед тобой по центру комнаты. Из одного мутного облачка в другое. Образ рисуется твоими воспоминаниями о человеке. Образ будет настолько чётким, насколько ты умеешь его представлять. Насколько ты помнишь его. — Это неправильно, — шепчу ему. — Ты что-то сказала, или мне опять какая-то хрень мерещится? — Неправильно то, что ты до сих пор сидишь в моей голове. — Ой, блять… Сейчас я хотя бы слова разобрал, но хер с ним. Я всё равно не понимаю, что ты такое несёшь. — Пошёл к чёрту. Самое ужасное в том, что даже в собственных внетелесных переживаниях я не могу произнести ему ни слова об этом. — Где же твой голубой паренёк? — Ты про Никиту? — Ага, — он кивает. — Заблудился. — А кто-нибудь ещё? Ну хотя бы Валерка Меркурьев… Или он для тебя — самый последний вариант? — Нет. Пускай последним будет Мурашкин. Мой одногруппник. — Австрия, у тебя был шанс завести себе целый гарем… — Меня одно удивляет, — продолжала я, никак не реагируя на его подстрекающие реплики, — почему я допустила это? Я ведь с самого начала знала о том, что… — О чём? — О том, что у тебя есть Ева. Я только сейчас осознаю, что знала об этом с самого начала. И допустила. Он томно вздыхает. Так, как вздыхают, когда понимают, насколько собеседник обречён. Бельский присаживается на край моей кровати, тем самым он становится ещё ближе ко мне. И я отодвигаюсь, потому что стесняюсь его мыслей, которые, опять же, рождаются в моей и только в моей голове, потому что я всё это придумываю. Я твёрдо осознаю, что придумываю всё это, но до сих пор верю Декстену, который твердит о том, что вселенная нас слышит. Зачем же Бельский продолжал всё это? Ведь не было бы его действий — всё было бы совсем иначе. Если бы он не подстрекал меня и не старался вечно шутить на мой счёт, не переговаривался со мной — всё было бы иначе. Я привязалась к нему не потому, что он был просто смазливым мальчиком, существующим на фоне нашего общения с Яной Лиманской. Почему же тогда он с полным спокойствием разрешил мне зайти к нему домой, чтобы сделать те копии домашнего задания? И ведь сам позвал. Ну ладно… А в другой раз, к той чёртовой скамейке у школы зачем-то побежала я. Но Саша меня не прогнал, наоборот — затеял беседу. Он даже там продолжал меня подстрекать. Подначивать. Зачем он побежал за мной, когда я была в «Мерзости»? Конечно, он говорил, что переживает за личную жизнь Меркурьева, но это было ненормально — так сильно за неё переживать. Я втрескалась именно в это. В его случайные появления и желание вести со мной эти смешные дискуссии. Он просто подшучивал, желая дождаться ответной реакции. А я поехала крышей. Тогда зачем же он так откровенно пытался поставить меня перед фактом? Фактом наличия девушки, будто бы и для него всё это было чуть больше, чем просто шутки. — Это лишь моя ошибка. Ты ни разу в жизни не говорил мне о том, что чего-то хотел от меня. Я придумала себе иллюзию. — Но, тем не менее, я до сих пор здесь. Я до сих пор сюда прихожу. Может быть, я и сам в чём-то виноват. Это было полнейшим безумием — ощущать его близость и одновременно отрываться от мыслей о реальности. Его добрые усмешки, его вопросы — это были попытки проникнуть в самое глубокое внутреннее «я» и завладеть всем, что происходило внутри меня. Всё это было настолько реальным, хотя казалось, что не имело никакого отношения к настоящему. — Я знаю, почему это произошло. Я больна иллюзиями. Глупыми умозаключениями. Девушки приходят и уходят, одна сменяется на другую, но в конце концов парень выбирает себе ту, что волновала его больше… А задача девушки — не забивать, если она уже разглядела того самого. И не соглашаться на меньшее. Господи, какой ужас. Почему я этим живу? — Алиса… Тебе не надоело так идеализировать парней? Предоставлять им право выбора и всё равно чего-то ждать. Почему ты никогда не предоставляешь право выбора себе? — Я просто допускаю вариант, что в конечном итоге ты сделаешь правильный выбор. — Воу, как откровенно ты заговорила… И почему же, позволь узнать, ты считаешь себя правильным выбором? — Потому что я классная. Я произнесла это слишком неожиданно для себя, но его сухая усмешка заставила меня осознать, что он действительно ожидал чего-то подобного. И мне стало немного стыдно, потому что я понятия не имела, что он мог думать на счёт моей привлекательности. Может быть, он посмеялся над моей самоуверенностью? — А Ева — не классная? — Мать вашу… Да, она тоже классная. — Ладно, давай сформулируем общую мысль. Ты принимаешь тот факт, что Ева такая же классная. И в то же время ты понимаешь, что я тебе нравлюсь. И ты не отпустишь идею того, что в конечном итоге я выберу тебя, потому что ты веришь в судьбу и почувствовала что-то эдакое, когда я появился в твоей жизни. Только из-за этой веры ты не отпускаешь ситуацию и продолжаешь думать обо мне, невзирая на все обстоятельства и на то, что моя девушка объективно такая же классная. — Иди к чёрту. — Вот всегда ты так… Сворачиваешь любую тему и посылаешь всех куда подальше. Потому что боишься, что тебя ткнут носом в правду, которой ты боишься. Потому что ты привыкла жить в предвкушении того, во что так жадно веришь. И не слышишь никого. Никого вокруг себя. — Нет, я всё понимаю. Ты счастлив. А твоя попытка подстрекать, подшучивать над девочкой — это лишь возможность потешить своё эго. Но ты счастлив, поэтому я не нахожу иной причины, как промолчать обо всём, что касается моих чувств, и просто послать тебя к чёрту. Я уже представляю его речь до того, как он всё это произносит. Я будто бы пишу какую-то историю, а потом проговариваю его следующие реплики. Представляю, как больно мне будет, когда я услышу больше правды, чем планировала. — Ты сходишь с ума. — Это говоришь мне не ты. Я говорю это самой себе через тебя. — Да, да… Продолжай… Делай вид, что у меня действительно нет голоса, нет права выбора. Продолжай говорить, что ты управляешь тем, что происходит здесь и сейчас. Ты всё равно не успокоишься. Мы встретились взглядами, но лучше бы я не делала этого. Потому что мне было страшно смотреть в глаза человеку, который был настолько рядом и одновременно так далеко. И я не про внетелесное сейчас. Он вновь перевел взгляд к окну — к тому самому окошку, из которого я вылетала, чтобы забраться в его логово и наблюдать за ним спящим, когда целыми сутками практиковала внетелесные переживания. Саша долго собирался со следующей мыслью, будто бы не знал, как верно её выразить. — Еве классно со мной, не спорю. В том плане, что я пиздатый парень. Симпатичный, умный, всё в этом духе. Она использует меня, как и все люди используют друг друга во благо их самоощущению. Ей прикольно шароёбиться со мной по улицам и чувствовать, как подростки завистливо смотрят в её сторону. Ей прикольно, когда я доставляю ей удовольствие. Ей прикольно, что я есть в её жизни, потому что от этого ей становится ещё круче. Но ты бы меня так не использовала. Имею в виду, тебе самой было бы классно просто находиться со мной. Ты сохнешь по возможному слиянию наших душ — причём, сохнешь максимально сильно. Тебя не заботит, увидят ли тебя с классным мальчиком или нет. Тебе было бы в кайф просто разговаривать со мной. Но Ева всегда была зависима от чего-то другого, если речь идёт обо мне. Потому что между нами не было всего того, что происходит между мной и тобой. Химии, любви и ненависти, желания добиться друг от друга сладкой правды, которую мы так завуалированно выдаём по крупице — называй как хочешь. Если бы ей дали на выбор обеспеченную жизнь и кучу бабла на все её хотелки или вот это ощущение — она выбрала бы первое. Её не цепляет то, во что мы с тобой готовы окунаться по самые дебри. Ей бы просто обниматься и выводить меня в люди как на поводке… — Как классно я обманываюсь. Видел бы это кто-нибудь, — усмехнулась я, будучи уверенной в том, что он сразу же назовёт меня помешанной, но Бельский снова меня проигнорировал. — Ева прекрасно осознаёт, как на меня смотрят другие девушки и что они ко мне чувствуют. Однако она искренне верит, что любит меня, потому что она не знала иной любви. Она боялась. И каждый раз убегала от тех, с кем эта игра была возможна. Но если бы я был другим, если бы я был щуплым ботаником в очках или вообще каким-нибудь уродцем, но с тем же ядовито-честным характером и хорошенько замаскированными чувствами, проявляющимися на свет только в особых случаях, Ева бы в жизни со мной никуда не пошла. И встречаться бы со мной не стала. Но суть в том, что я поступаю ровно так же. Мне тоже прикольно знать о том, что мои друзья слюни на неё пускают. На этой связи можно теряться месяцами — связи от потайной взаимовыгоды. И кайфовать можно не только от того, что рядом с тобой симпатичная девушка — а ещё и от того, что я осознаю — такая классная и только моя. На ощущении того, что у тебя классная девушка и тебя всё устраивает, можно жить целыми месяцами, даже не осознавая, что это не любовь к человеку, а любовь к ощущению себя в полном комфорте. Или к ощущению того, что я владею кем-то, кто кажется особенным для других. Кем-то, кто полностью меня устраивает. Но её хотят не потому, что она какая-то там мега-добрая, красивая и надёжная, а потому что её просто хотят. С тобой же всё было бы иначе. Мои друзья хотели бы трахнуть её, клянусь. Все до единого. А с тобой каждый из них хотел бы о чём-то разговаривать. И что тебе ближе? — Ты говоришь об этом через мои мысли. Я не верю в твои слова. — Все люди постоянно говорят через мысли других. Вспомни любого человека из своего окружения и мысленно задай ему вопрос — ответ придёт тебе моментально. Что самое удивительное — в девяноста девяти случаях ответ совпадёт с реальным. Ты никогда об этом не задумывалась? На сём оканчиваю свой монолог и удаляюсь. Доброй ночи. Я понимала, что в астрале осталось слишком мало меня, потому что мозг отрубался и заставлял меня погрузиться в новый сон, в настоящий. Его руки оставались на коленках, и я хотела дотянуться до тёплой ладони, чтобы ощутить его, потому что на последних тонах астрала, перед тем, как ты выпадаешь, всё ощущается намного серьезнее. Как будто на последних кадрах ты всё-таки попадаешь в осознанный сон. Как будто всё это взаправду. Но я не успела. Или не смогла.

* * *

На следующий день перед парами мы встречались с Артёмом. Он потратил на меня добрую половину своих адских стиков со вкусом ментола. И к тому времени, как мы доехали до Гордеевского леса — я уже выучила это направление наизусть — Дегтярёв припарковал машину на обочине и, отстегнув ремень безопасности, посмотрел на моё довольное выражение лица. — Почему ты улыбаешься? Я видела, что он тоже хочет закурить, но я всё никак не отдавала ему этот грёбаный айкос. Мне нужно было курить и наслаждаться моментом. — Я с ума схожу. Постоянно думаю о том, что однажды всё это произойдёт на самом деле. — Не боишься замечтаться, а затем споткнуться о колкую реальность и разочароваться? — Декс, со мной такие штуки не прокатят, — я кивнула, тем самым ещё раз убеждая его в своих словах, — ты же сам заверял меня, что нельзя сомневаться. Артём почти невидимо улыбнулся. — Верно. Но у меня всё было немного иначе. — Иначе? — Отдай мне айкос. — Рассказывай, — быстро произнесла я, ощутив дикую нужду получить ещё один ключик к возможной разгадке. — Айкос, — требовательно повторил он. — Жадина, — я вручила ему устройство, всё ещё тёплое, — но он разряжен. Дегтярёв вынудил меня терпеливо ждать, пока он искал подходящий кабель для зарядки айкоса. Затем, откинувшись на спинку сидения и закрыв глаза, он начал неторопливо рассказывать: — Сначала я рисовал себе подобные иллюзии и тоже верил в них, думая, что в этом и заключается проявление силы мысли. Представлять и концентрироваться, снова и снова… А затем осознал особенную вещь, которая оказалась гораздо важнее. — Что это было? — Я раскрою тебе самый важный секрет, но не сейчас. Ты ещё очень плохо его знаешь и рискуешь всё сломать. — Мне кажется, я уже слишком много о нём знаю. И вижу его гораздо глубже, чем остальные. Его холод — это маска. Весёлый семнадцатилетний похуист — тоже маска. Маска, за которой скрывается тёплое сердце… Дегтярёв промолчал — но я не была уверена, что мне удалось убедить его. Однако он продолжил рассказывать, словно его нужда поделиться этим с кем-то победила желание временно сохранить мою внетелесную идиллию. — Когда я был подростком, я долгое время хотел добиться одной девушки. Я тоже представлял всё это, визуализировал… Прослушал все аудиокниги Зеланда, читал про внетелесные переживания. Я долго не мог понять сути действия, но всё равно не отпускал идею, чувствуя, что любовь — это отправная точка, ведь я довольно часто замечал, как мои дела налаживались, стоило только представить нас вместе. Но между нами ничего не происходило. Я не сразу сообразил, в чём была самая главная ошибка. Декс всегда был мастером останавливаться на самом интересном моменте. Я опять прикинулась ненасытным учеником, жаждущим раскрытия секретов: — В чём была эта ошибка? — В неверной визуализации. Борясь с бессонницей по ночам, я начал представлять, что она тоже без ума от меня. Я долго представлял, как она чувствует то же самое. А потом я проснулся и осознал, что в меня действительно можно влюбиться. И это было не чувство необоснованного превосходства или личной сверхзначимости, взятой с потолка. Я проснулся и понял, что я чего-то стою. — Но ты действительно чего-то стоишь, Декс… И я уверена, что так было всегда, — зачем-то вставила я. — Нет. Видела бы ты меня зажатым подростком, сомневающемся в каждом своём знании или действии, — он мрачно усмехнулся, — тогда я предполагал, что она обязательно полюбит меня за особые заслуги. За верность самому себе, за чувства, за свою духовную порядочность… За то, что я никогда не предавал свои чувства к ней, хотя ни раз замечал, как остальные спокойно отпускали любовь, получив первый отказ. Но до меня не сразу дошло, до чего сильно я её отталкивал. Человека, который стал преданным без весомой причины, можно лишь пожалеть. К нему невозможно загореться особой страстью. Ведь люди не цепляют нас своей преданностью… — Чем же они цепляют? — спросила я, погрузившись в размышления о самой себе и о том, какой я могла казаться всем этим мальчишкам, однажды сбежавшим от меня — казалось бы, без особой на то причины. — Своей независимостью. Мы оба погрузились в молчание на несколько минут. Мне требовалось время для анализа услышанного, а ему, вероятно, нужно было ещё раз погрузиться в эти воспоминания. — А что было потом? — Потом я понял, что окончательно заколебался. Прошли месяцы… Я полюбил эту жизнь и стал ключевым звеном в системе, которую сам же и придумал. Я тогда столько планов себе нарисовал, ума не приложить… И ни один из них не касался личной жизни, потому что я научился жить с азартом и без неё. И тогда я дошёл до мысли о том, что человек, теперь живущий во мне, уже не допустит надменного к себе отношения. Ведь это было бы глупо и скучно. — А ты не обманывал себя? — Нет. Не то чтобы я целенаправленно блокировал эти мысли… Меня перестала возбуждать её холодность. Я понял, что безразличие только загубит мои желания чего-то добиться. Эта девушка умела только цепляться за недоступное и рушить всё, что появлялось в её жизни. Она практически не замечала за собой, как могла ляпнуть что-то кривое и сбивающее с толку. В отношениях с ней я мог только грызть кулаки от злости или погрузить себя в прежнее угнетение. Оставшись, я так и не рискнул бы шагнуть за горизонты своих возможностей. Это меня уже не цепляло. Мне было противно вспоминать, что я как истукан безмозглый несколько лет бился в закрытые ворота, даже не соображая, что я топчусь на месте, хотя уже тогда мог бы… Думаю, ты меня поняла. Настала очередная минута молчания. — Какой урок я должна из этого вынести? — Любовь, внетелесные переживания, вся эта романтическая каша внутри тебя — это всё круто, конечно. Но успей разглядеть человека вовремя. Иначе говоря, не приворожи себе какого-нибудь козла. — Не разумнее было бы сообщить мне об этом в самом начале? Он задумался, под конец подозрительно ухмыльнувшись. — Ты права. Так было бы разумнее. Декс наконец-то закурил айкос. Я закрыла глаза, понимая, что на меня в очередной раз обрушилась кипа новой информации, которая никоим образом не касалась появления просвета в моих запутанных переживаниях. — Стой. Я всё равно не понимаю. Тогда почему ты сказал, что мне рано об этом знать? — Я просто долго думал о том, стоит ли делиться с тобой этой историей. И придумал удобный предлог, чтобы отложить своё решение. — Иди в задницу, Декс. — Сударыня, не моя вина, что вы так охотно на это повелись, — и он вновь принялся прыскать своими саркастичными усмешками. — Грустно всё это. Судя по твоим словам, методика внетелесных переживаний вообще бессмысленна и бесполезна, если у вас всё закончилось так печально. — Печально закончилась лишь эта история. Я же не рассказывал тебе о другой. — О другой? — я посмотрела на него, желая удостовериться, что он не врёт мне в очередной раз. — Тебе нужно разглядеть истинную сущность человека. Если она вызывает отвращение, возможно, стоит забить на него, пока ещё не поздно. — Но как можно разглядеть её заранее? — Думаю, стоит прислушиваться к вопросам, которые он задаёт. Минуты текли слишком быстро. Беседы с Артёмкой Дегтярёвым всегда по-особому меня вдохновляли. Я всё больше осознавала, насколько отличались мои приятельские разговоры с парнями от дружбы с девушками. Теперь я сидела и размышляла, что бы ответила на его историю Янка Лиманская, если бы она сейчас была здесь, рядом с нами в машине. Вероятно, она бы не захотела стать невольным слушателем этих разговоров, как и Ева Беркут. Насчёт Ани из «Мерзости» я бы поспорила, но думаю, что Кенни Сова тоже послала бы нас к чёрту. Или заявила бы, что любви вообще не существует — мы ведь изредка переписывались с Аней, и она рассказывала мне про отношение Кенни к мальчишкам. Кстати, жаль, что я до сих пор стеснялась спрашивать у неё про Никиту. Девушки часто уходили от такого рода откровений, как будто опасались копаться в себе. Но с ними можно было отдыхать по-другому — обсуждать повседневные дела, сплетничать о красивых мальчишках, совершать глупости, подстраивать встречи и потом называть это совпадением, организовывать посиделки, на которых могли вскрываться неожиданные приятные факты… — Порой я чувствую себя такой пьяной от этой любви… — Главное — успевать совладать с реальностью и не переусердствовать. — О чём ты? — Нужно учиться перетаскивать это чувство в реальную жизнь, временно забивая на желания, связанные с кем-то конкретным. Учиться наслаждаться не только человеком, но и желанием, которое просыпается в нём, когда он смотрит на тебя. Кажется, я уже рассказывал тебе об этом. — Наслаждаться желанием к себе, просыпающемся в другом? По слегка утомлённому выражению лица Дегтярёва было видно, что он уже устал отвечать на мои вопросы, невольно повторяющие его последние слова. — Ага. Визуализировать его чувства. — Господи, как это сложно… — Легче пареной репы. Девушкам очень важно любить себя и представлять, как кто-то другой испытывает к ним симпатию. Чем больше девушка живёт этими представлениями, тем быстрее все эти внетелесные переживания дают свои результаты. — Требуется только любить себя? Он молча кивнул. — Бред, — скептически прыснула я. — Твоё мнение. Каждый смотрит с высоты своей колокольни. — Декс, я аргументирую. Если какая-нибудь рандомная толстушка забьёт на диету и спортзал, но вместо этого начнет представлять, как привлекательный парень мнёт её душистые булки и кайфует, ничего путного из этого не выйдет. — Ха. Я тоже аргументирую. Если толстушка начнёт привыкать к мысли о том, что она любит себя, она априори больше не позволит себе переедать, потому что она начнёт ценить своё тело… И вдруг он начал смеяться. — Что? — Душистые булки… — И? — Алиса, надо же до такого додуматься. Теперь я представляю толстушку с душистыми булками и парня, который их мнёт… — Господи… — я поперхнулась в усмешке, — кстати, Декс… Как насчёт того, чтобы стать моим коучем по поднятию женской самооценки? Я не понимала, над чем он сейчас смеялся — над предыдущей шуткой или над новой, потому что он не переставал смеяться. И я не знала, что рассмешило его больше, но мне хотелось знать об этом, потому что я впервые довела его до такого смеха. — Кем?! — Коучем по поднятию женской самооценки, — серьёзно повторила я, чувствуя, что ещё немного, и я тоже начну хохотать. — Нет… — всё ещё смеясь, начал отнекиваться он, — даже не проси… — Но у тебя же получилось… — Я не поднимал себе… женскую самооценку… — Артём всхлипывал, когда пытался перестать смеяться. Холодные порывы ветра за окном. Конец декабря. Истерия смеха, наполнявшая салон автомобиля. Запахи стиков со вкусом ментола. В этот миг я ощущала, что из рандомного собеседника наконец превращаюсь в его друга, с которым он мог отбрасывать маску, выходя за пределы своей привычной роли мрачного аутсайдера. Я уже перестала замечать в нём таинственный облик чернокнижника, закутанного в готические наряды. Помнится, поначалу я так пугалась, а теперь почти не замечала все эти металлические побрякушки, цепи и кресты на его груди. Поначалу он всегда казался мне гением, мучившимся от своей интеллектуальной нагрузки. Но я ошибалась — в глубине души он оказался таким же сумасшедшим. Теперь я знала, как начинаются настоящие дружеские отношения — между теми, кто никогда не ожидал обнаружить такую схожесть друг в друге. — Но откуда ты всё это берёшь? — Я просто об этом читал, говорю же. Да вам вообще везёт, сударыня… всем девушкам, имею в виду. Вам достаточно просто радоваться жизни, — он наконец-то перестал смеяться. — Ага, натираем душистые булки и балдеем от мысли о том, что парни начинают сходить по нам с ума… Артём вновь разразился хохотом, повернувшись к своему окошку. Я закрыла глаза и тоже чуть не сдержалась, пытаясь плотнее сомкнуть губы, чтобы остановить смех. В этот момент я всё ещё частично переживала, думая о своих ночных приключениях. Я нащупала телефон в кармане куртки, достала его, пролистала несколько попавшихся на глаза новостей. Мне так хотелось получить сообщение хотя бы от кого-то из них — от Ямайки, от Андрея, от Евы… Мне уже было без разницы, от кого именно. Мне хотелось знать, где сейчас Саша. Декс обладал потрясающим умением выводить меня из состояния угнетения. Да, сегодня мы впервые так смеялись, но ему и раньше удавалось избавлять меня от подобных чувств — Артём был из разряда людей, умеющих подпитать меня приятной надеждой. Жаль, что я не всё ему рассказывала. Не могла. Если бы я поделилась с ним тем, что на самом деле происходило между мной и Сашей, он бы наверняка посоветовал мне забыть о нём. Он был немного прагматичным и возможно, что с высоты его колокольни подобия Бельского казались ему зазнавшимися дурачками. Но с высоты своей колокольни я чувствовала чуть больше. Мне до сих пор хотелось отомстить Саше за все его глупости, за его холод, подплавленный подозрительным интересом в мою сторону. Аргентина чертовски злил меня, но в нём было что-то, что не давало мне покоя. Будто бы рискну я забить на него насовсем и тем самым лишу себя радости обычной жизни. Лишу себя удовольствия от этих взаимодействий. Декс поступил правильно, что поделился со мной своей историей — я всё-таки должна была быть к этому готова. Предупреждена, что такое может случиться. Предостережена. Но со своими выводами я решила немного помедлить. С высоты своей колокольни я видела слишком много того, что объяснить была всё ещё не в силах. Я всё сидела и думала об этом. Я так хотела снова закурить. Артём тоже достал свой мобильник и с серьёзной миной на лице набирал кому-то сообщение, закуривая очередной стик. Затем, свернув вкладку на телефоне, он открыл какую-то запись или статью. И спустя несколько минут опять принялся улыбаться, глупо смотря в экран телефона. А затем опять засмеялся, закрыв глаза. От этого он подавился дымом, закашлял, несколько раз постучал себя по области чуть выше лёгких. Прочистив горло, он снова прыснул усмешкой. — Декс, ты в порядке? — не выдержала я. — Больше ни слова о душистых булках, пожалуйста.