Заснувшие в скворечнике

Сашенька Бельский, 10 лет. Впервые в жизни я вышел из кабинета и совсем прослушал, что нам задали. Мне подарили телефон, самый настоящий. Отдали старый — мамин, кнопочный. Я даже и поверить раньше не мог, что он может стать моим. Теперь мы с Владом переписываемся сообщениями. Когда Влад что-нибудь присылает мне, я специально ставлю телефон на режим вибрации и смотрю на компанию Тимура. Мне хочется, чтобы они знали, что мне кто-то пишет. Но Наталья Владимировна всё равно слышит и жалуется на меня. Говорит, что позвонит родителям и скажет, чтобы они его отобрали. Она считает, что я становлюсь невнимательным. Но я не замечаю за собой, что я глупею. Наоборот. У меня наконец-то появился друг, который считает меня умным. И когда я говорю Владу, что прослушал половину урока, он ругает меня, потому что считает, что я должен учиться. Что у меня есть потенциал. Я не совсем понимаю, но это что-то вроде куколки, у которой есть прямые шансы превратиться в бабочку гораздо быстрее остальных. ВЛАД КОНЛАК: «где мне тебя ждать?» САША БЕЛЬСКИЙ: «я из школы выхожу, а ты уже подошёл?» ВЛАД КОНЛАК: «да» САША БЕЛЬСКИЙ: «тогда подожди меня там» Прямо сейчас я собирался добежать до своего дома, встретить Влада, а потом идти к ручьям, чтобы пускать бумажные кораблики. Сегодня на одной из перемен я подошел к Андрею Лиманскому. Он сидел в сером свитере и повесил на спинку стула свою ярко-синюю олимпийку с изображениями черепашек ниндзя. Я еще со спины заметил, что он был чем-то занят. На его парте валялась тетрадка, развёрнутая посередине. Я увидел, что он выдрал из неё несколько листов. А я ведь тоже так делал. И при том — Наталья Владимировна часто меня ругала за несоответствие количества листов. А всё дело в том, что я перестал писать свои стихи в конце тетрадей, чтобы одноклассники ничего не заметили и не прочитали. Я просто вырывал листок, писал о чем-то и потом убирал его в сумку. И вот, я подошел к Андрею. Никогда не умел делать эти кораблики, но хотел научиться. Андрей не стал бы мне помогать, поскольку в классе находились Егор Байдавлетов и Самвел Барситонян. Тимура не было. И я просто спросил: — А ты можешь сделать кораблик для меня? Я подумал — он сейчас точно обернется, чтобы увидеть, смотрят ли в нашу сторону одноклассники. Но Андрею было всё равно. — Хорошо. — Я просто не умею, но хотел бы, чтобы у меня был вот такой кораблик. Андрей спокойно пожал плечами. На следующем уроке он должен был сидеть с Леной Астафьевой, но её не было. И я решил на время перемены присесть рядом с Андреем, чтобы смотреть, как он делает кораблик. — У тебя получилось контрошку написать? — Какую? — По математике. — Да, — Андрей снова пожал плечами, как будто ничего важного в этом не было. — У меня тоже получилось. И он продолжал молчать, копошась над этим листком, то и дело складывая его, переворачивая в разные стороны. — Я никогда не умел кораблики делать, — повторил я зачем-то. — Это не сложно. — Ты можешь меня научить? Когда-нибудь. Андрей улыбнулся. — Когда-нибудь научу. И тогда я тоже замолчал. Мне было так спокойно и весело, потому что я сидел за одной партой с Андреем Лиманским, который делал для меня что-то. И было уже не важно, что именно он для меня делал. Просто сам факт того, что одноклассник, который дружит с Тимуром Лазаревым и обычно со мной не разговаривает, что-то делает для меня. Я всё раскачивался на стуле и следил за дверью в кабинет, потому что думал, что если Тимур сейчас войдет, он обязательно спросит у Андрея, чем мы заняты. Он же не любит, когда я с его друзьями разговариваю или просто нахожусь рядом с ними. Но Лазарев появился в классе только к самому началу урока. После занятий я вышел из школы и снова достал телефон, чтобы ответить Владу. Я пытался набирать сообщение и одновременно нёс в руке этот кораблик. Влад сказал, что сделает для меня ещё несколько. — Чё ты лыбишься, Пушкин? — услышал я. Пришлось обернуться. Это произнёс Егор Байдавлетов, он как раз проходил мимо. Его сопровождали Андрей и Тимур. — Разве я улыбался? — ответил я, но произнёс это слишком тихо, и они не расслышали. — Смотри, какой он, блин. Идёт себе и лыбится. Вот же придурок, — сказал Тимуру Егор. Я старался сосредоточиться и больше не обращать внимания. Тимур даже не оборачивался на меня, он о чём-то рассказывал Андрею. А Байдавлетова это задело. Он еще раз посмотрел на меня… Наверное, его расстроило, что Лазарев никак не отреагировал. — Чё в руках-то несёшь? — Кораблик. — Чё за паршивый кораблик? Тимур, глянь-ка, какой у Бельского кривой кораблик! Байдавлетов рассмеялся. У меня нашелся отличный повод! Настал тот момент, когда я мог сказать, что кораблик сделал один из его друзей. Я даже начал мысленно проговаривать, что скажу ему в ответ — чтобы Егор сразу понял, что он обидел Андрея. А потом, ещё поразмыслив, передумал. Решил для себя, что не хочу портить отношения с Андреем. Думаю, он хотел бы, чтобы об этом никто не знал. — Егор, прекрати уже, ну, — сказал Лиманский. — Блин, ну чё вы какие… — Байда, замолкни! — раздался рёв Тимура Лазарева. Я улыбнулся, но успел отвернуться, чтобы они не заметили. — Да чё такого-то? — Бог мой Майкл, просто варежку заверни! Мои мозги сейчас совершенно другим заняты. Отстань от Пушкина. — Лады, — грустно пробубнил Байдавлетов. В глубине души я остался очень довольным. * * * Влад ждал меня прямо за клубом детского творчества. Я пробежал через территорию детского сада, чтобы наши пути с компашкой Лазарева больше не пересекались. Но видел издалека, как они идут по центральной дороге и растворяются в толпе. ВЛАД КОНЛАК: «ты скоро?» САША БЕЛЬСКИЙ: «подхожу» Наш квартал располагался на небольшом возвышении, и весной ручейки текли мимо наших домов, спускаясь вниз по улице. Я хотел пускать кораблики, замеряя дистанции и придумывая, как им проплыть немного дальше. Влад был одного роста со мной, и никто бы даже не сказал, что он старше. И всё-таки, каждый раз, когда я начинал делать что-то, как глупый ребенок — птиц пугать, прыгать у дерева, чтобы сорвать яблоко, или перелезать через забор, или ловить бездомных кошек — Влад всегда посмеивался так, как будто он меня не понимает. А я стеснялся этого взгляда, потому что сразу вспоминал, что у нас с ним два года разницы в возрасте. Я собирал камешки с дороги, с тайным удовольствием планируя их размещение там, где остановятся мои маленькие кораблики. Влад так задумчиво смотрел на меня, когда я пускал первый кораблик. От скорости течения ручья зависел его путь. Ещё — от давления воды, которое било как будто бы из-под земли. Я все наблюдал за этим и оставлял на месте каждого тормозившего или случайно потонувшего кораблика камушки. — Ну и чего ты улыбаешься так? — я всё-таки не сдержался и спросил у него. — Не обращай внимания. Я замолчал и снова вернулся к процессу. — Как дела в школе? — Не знаю… Все они меня раздражают. Мне стоит лишь слово произнести — и они бросают десяток в ответ. — Знакомо, — ответил Влад. — Знакомо? — Ну да. Я примерно понимаю, о чём ты говоришь. Но мне кажется, что ты стал взрослеть… Потому что теперь я понимаю тебя гораздо лучше. — Если бы ты не заставлял меня читать весь этот год, я бы так и остался боящимся их и стесняющимся, — я поймал мокрый, но всё еще живучий кораблик, который случайно затонул, — а теперь я хотя бы в ответ могу что-то сказать. Хотя бы что-то нормальное. — Думаешь, всё дело в книжках? В этот момент я поймал взгляд Конлака и улыбнулся ему в ответ. — Думаю, что да. — А мне кажется, что ты взрослеешь сам по себе. — И всё-таки, если бы не ты… — А что я? Я такой же школьник. Мне всего двенадцать, — отмахнулся Влад. — А мне всего десять. — Порой мне кажется, что тебе тоже двенадцать. — Ты так думаешь? — я засмотрелся на него и, перешагивая ручей, чуть было не вступил в него кроссовком. Влад усмехнулся. — Да. — Ты всё равно старше меня. У тебя, как там его называют… у тебя сейчас переходный возраст. Влад рассмеялся. — Почему тебя это настолько смущает? — Меня не смущает… — Ты постоянно припоминаешь, что я старше. — Потому что мне стыдно, — я опустился на корточки и задумался, пропуская кораблик из виду. — За что тебе стыдно? — За то, что ты общаешься со мной. Просто я чувствую, что ты общаешься со мной на равных. Как будто я такой же взрослый. А я как маленький мальчишка, которому лишь бы только кораблики пускать. — Ого… Ты начинаешь задумываться о таких интересных вещах, Пушкин, — вполголоса проговорил он, практически прошептал. — Не напоминай мне об этих тупых прозвищах. — Извини. * * * Наш разговор застыл в моей памяти. Я начал посещать уроки с тем чувством, что я действительно могу быть умнее. Мне двенадцать, а им всё ещё десять. Только по этой причине они ведут себя как малышня. Только по этой причине они обзываются. Я представлял это, я заставил себя верить. Мне было интересно играть роль взрослого ученика. Возможно, что я действительно повзрослел. Раньше мы с одноклассниками ссорились, потому что я говорил какие-нибудь глупые фразы. А теперь я практически был уверен в том, что знаю, как себя вести. Я помню, это было ближе к концу занятий. И впереди меня сидела Ленка Астафьева. Светлые волосы, заплетенные в две косы. Курносый носик, похожий на мой. Она болтала с подружкой, то и дело заглядывая в свой розовый рюкзачок. Я смотрел на неё, а потом неосознанно выдернул листок из тетрадки по чтению и начал писать: Весна на улице проснулась И пролилась капель Ты так тихонько обернулась Сказала мне «поверь» Кораблики в ручьях бежали Снег таял перед сном И птицы радостно искали Скворечник под окном Ты попадёшь ко мне в апреле В тетрадные листы Твой голосок как звон капели И всюду только ты Я даже сам за собой не замечал, как смотрел на неё. Как писал и смотрел. До конца урока и даже потом, всю перемену до последнего занятия. Но я не учел одного грубого факта. Все это время за мной с конца второго ряда наблюдал Тимур. Лазарев был в своих спортивных штанах с голубыми полосками и красными звёздами, в черной ветровке, что больше походила на куртку, и я понять не мог, почему он не оставил её в раздевалке. Он расстегнул молнию ветровки только наполовину, и я смотрел на его фиолетовую майку. Она тоже была с какими-то мультяшками. Лазареву было жарко… но ещё больше, как я думаю, ему было стыдно, потому что он не любил ходить в таких майках. Может быть, родители заставили его так одеться. И по этой причине он не захотел ветровку снимать. И когда пятый урок закончился, он прошел мимо и легонько задел меня плечом. Нагнулся и что-то прошептал Лене. Она обиделась и толкнула его. Он схватил её розовый рюкзак и побежал. Астафьева на него закричала. Я подумал, что мне нужно догнать его. Но Ленка кинулась первой. И я просто стоял, наблюдал и молчал. Мне было грустно, что я не успел за неё заступиться. Лазарев остановился, рассмеялся, потом вернул ей рюкзак, показал язык и ответил, что пошутил. И снова на меня посмотрел, а я просто со стороны наблюдал. А он посмотрел так пристально, как будто всё это время чувствовал, что я на них гляжу. Когда я вышел из школы, кто-то окликнул меня. Я обернулся. Тимур стоял за углом — там, где все время собирались старшеклассники. Каждую перемену. И я сделал вид, что не заметил. Решил, что всё равно домой пойду. Следом услышал разбойничий свист. Заставил себя не обращать внимания. — Бельский, черт бы тебя подрал! Какой же я глупый. Опять заставил себя остановиться и обернуться. Ну не мог я просто так пройти, поскольку он звал меня. Он звал именно меня. — Что?! — крикнул я в ответ. Тимур Лазарев, сбив свою шапку набок, приманивал меня указательным пальцем. Я еще раз осмотрелся — ни застенчивого Лиманского, ни мелкого Байдавлетова, ни шутника Барситоняна рядом с ним не было. Были только старшеклассники, но они уже собирались уходить. Я ещё до конца не понимал, что очень глупо поступаю. Но решил подойти к нему. И когда я шёл, я старался не смотреть на Лазарева. Я делал всё возможное, чтобы на него не смотреть. Я оборачивался, бегал взглядом из стороны в сторону. Один раз я рискнул посмотреть на него и понял, что он делает то же самое. Он вообще отвернулся — как будто не хотел сталкиваться со мной взглядом. Как будто он и не звал меня. Как будто он был не при чём. И когда последние старшеклассники вышли из-за угла и отправились дальше, передо мной остался только он, стоящий спиной ко мне. И я внимательно уставился на его черную ветровку. Тимур расслышал мои шаги. Вместо того, чтобы обернуться, он отошел в сторону. Я решил сделать то же самое. Если ты хочешь поговорить один на один, то почему бы и нет? Это правильно. Он, наконец, обернулся. Посмотрел на меня. Я вздрогнул. Но заставил себя успокоиться. Я взрослый. Я взрослый. Так говорит мне Влад. Я верю в его слова. — Зачем ты позвал меня? — Показывай. — Я не понимаю, о чём ты. — Показывай. — Я не понима… — Дай мне… Бог мой Майкл, дай мне прочитать… — он нервничал. Вместо того, чтобы понять… Вернее, чтобы заставить себя понять, о чём он, я всё время думал о том, что я взрослый, что я не буду вестись. — О чём ты? Может, у тебя глюки? Тимур психанул и набросился на меня. Я не успел ничего сообразить, я оказался вплотную прижатым. Я стоял лицом к стене и спиной чувствовал, как он прижимает меня сзади. Одной рукой он чуть было не начал меня душить, однако, он просто силой нагнул меня так, чтобы я смог расслышать куда отчетливей. — Показывай мне свои грёбаные бумажки, — шептал он мне в ухо. — Тимур… — прошептал я, поскольку говорить полным голосом у меня не было возможности. — Не делай вид, что ты не боишься меня. Я же знаю, что боишься. Ты же понимаешь, что я могу с тобой сделать, — предупреждающе произнёс он. — Я ничего не пишу. — Хватит мне пиздеть. Я нервно сглотнул. Это матерное слово означало «врать». — Ты всё равно ничего не увидишь. Тимур прижимал меня к стене, и я чувствовал, как он расстёгивает молнию моего рюкзака. Его левая рука оставалась на моём подбородке, ближе к шее, а правая действовала, рыская по моим вещам. По тому, как он отпрянул от меня, я понял, что листок всё-таки оказался в его руках. Когда Лазарев разрешил мне обернуться, он уже принялся за чтение. Я хотел задушить самого себя. Я думал, что он сейчас обозлится, потому что ему нравилась Лена. И я думал, что он понял, что я о ней писал, раз я всё это время смотрел на Астафьеву. Я думал, что он меня изобьет, потому что она тоже мне нравится. Тимур присел на бетонный парапет, вытянул свои длинные ноги, поправил шапку, из-под которой торчали его черные волосы. Почесал свой горбатый нос. Даже плюнул куда-то себе под ноги. — Только не рви, ладно? — тихо произнёс я. Голос ко мне вернулся, но я просто не хотел ничем его напрягать. Я хотел забрать листок. У меня ещё оставалось напряжение где-то в области шеи, как будто Тимур всё ещё держал меня. Какой-то отголосок проходящей боли. Он бросил его в сторону, а я быстро подошел, чтобы его поднять и заложить обратно в рюкзак. — Что за хуйня, Бельский? Это матерное слово означало «фигня» или «чепуха». — Не знаю, — ответил я. Я толком не понимал, почему он так злится. Всегда на меня злится. Тимур посмотрел на меня и произнёс: — Ты — бездарность. Нет. Нет. Я хотел услышать всё, кроме этого. Мне было бы наплевать, если бы он попытался прибить меня за Ленку, или если бы он всё-таки порвал листок. Но он назвал меня бездарностью. Он назвал мой стих глупостью. — Это неправда! Я хотел поспорить. Я хотел дать ему понять, что у меня тоже есть своё мнение. — Правда. — Другие говорят мне, что я не бездарность! — Кто говорит тебе это? — Мой друг. Я впервые почувствовал, что рад всё-таки найти повод и произнести это. У меня есть друг. И я всегда хотел, чтобы Лазарев узнал об этом. — Пусть твой друг знает, что ты — бездарность, — тихо и быстро повторил он. Нет, нет, ну пожалуйста! — Ты в этом уверен? — Ну да. Я же читал твои стихи, — он смотрел на меня, но голос у него был напряжённый, тихий, а ещё он как-то странно сжимал себя за подбородок, пока со мной говорил, и постоянно щупал свой нос, который вдруг стал мокрым, — ты всегда пишешь о какой-то хуйне. Я просто пропал. Провалился в ту самую точку, из которой меня старательно вытаскивал Влад. Я ведь был уверен, что он вытащил меня. Я молчал. — На этом всё. Сваливай отсюда, Бельский. Я хотел плюнуть ему в лицо. Но сдержал себя. Я обернулся, чтобы домой уйти. Но всё равно затормозил. Я не узнал самого главного. — Ты просто обиделся, что я Ленке это посвятил? На этом была моя последняя надежда. Я так надеялся, что он просто бесится из-за моих чувств, по этой причине назвал меня бездарностью. Он вдруг засмеялся. Так громко, так дерзко, но в то же время — так разочарованно… — Ты такой ебанутый, Бельский, — ответил он, — вали давай. И чтобы никто не знал, о чём мы с тобой говорили. Это матерное слово раздражало меня больше всего. Никогда не стану ругаться матом. Всё, что осталось от меня в тот момент — это бумажные кораблики, размокшие в весенних ручьях, слякоть апрельских кварталов, измученных после зимы, одинокие сосульки, которые всё никак не могли капать в такт, и одна за другой плакали, и стучали по бетонным парапетам. Я даже к Владу не захотел идти. Я хотел, чтобы всё это мне приснилось. Я понимал, что Тимур Лазарев никогда не скажет мне ничего хорошего. Он всегда с довольной гримасой скажет мне то, что меня уничтожит. Он ненавидел меня и всё время обзывался. Он думал, что таким образом он поставит меня на место. * * * Позже начались каникулы. Влад два дня подряд пытался дозвониться до меня, писал сообщения. А я просто играл в компьютерные игры. Я знал, что хочу играть. И мне было плевать, что за окном бегали ребята. Они гуляли, громко кричали, играли в свои пацанские игры. А я просто сидел дома и плотнее закрывал окошко, чтобы ничего не слышать. Я не хотел быть как они. Я всегда не хотел быть как они. Только потому, что они никак не могут принять меня. В каникулы — это случилось как раз в среду — Влад всё-таки дождался от меня ответного сообщения. Он сказал, чтобы я вышел из дома. Он сказал, что будет ждать меня возле подъезда. Я плюнул. Я выключил компьютер, хотя безумно хотел завершить текущую миссию. Я наплевал на всё это. Я просто оделся и вышел из дома. Когда я спускался до первого этажа, я уже представлял, как оно будет — я выбегу, а на крыльце стоит Влад. И вот, я открыл дверь, но его не было на пороге. Он стоял у гаражей и что-то проверял в собственных карманах. Он улыбнулся мне. Я только сейчас заметил, что он перестал носить шапку. Я вновь увидел его. Мальчишка одного роста со мной — с тёмно-русыми волосами, разбросанными по макушке. Когда я смотрел на него, я думал — он выглядит точно таким же, как и я. Но Влад был старше. Я не мог осознать это, потому что если бы сейчас нас увидел тот же самый Тимур, то он бы не испугался, что у меня есть приятель. И он бы прямо при нём начал душить меня и прижимать к стене, как несколько дней назад. Влад мог быть старше, но он выглядел таким же слабым. — Подойди ко мне уже, — сказал Влад. Я шёл к нему и думал, что мне совсем не страшно смотреть ему в глаза, когда я направляюсь к нему. Несколько дней назад я шёл к Тимуру за угол школы, приблизительно на такое же расстояние. Но я боялся поднять голову, я боялся встретиться с ним взглядом. Я очень хотел бы уметь смотреть в глаза другим людям с точно таким же спокойствием, с каким я смотрел в глаза Владу. — Как у тебя дела? — спросил он. — Всё нормально. Я уже на двенадцатом уровне, представляешь? В прошлом году я смог дойти только до третьего… — Не знал, что ты такой игроман. Прогуляемся до пирса? * * * — Не знаю, как тебе рассказать и с чего начать… Но всё дело в Тимуре… — В твоём однокласснике? — Да, — я кивнул, — он случайно прочитал мой последний стих и назвал меня бездарностью. — Знаешь, когда я писал тебе всё это время, я так и думал, что у тебя в школе что-нибудь произошло. — Быть может, он прав, — прошептал я, почти прослушав Влада. — Нет, это неправда. Ты просто никак не можешь стать уверенным в себе. — А ты уверен в себе? — я задал ответный вопрос. — Ты думаешь, что я не уверен в себе? — Влад тихонько посмеялся. Когда мы добрались, на улице всё ещё было светло и так свежо… Пробужденная от зимней спячки речка билась у причала. — Полезем наверх, — предложил мне Влад. Я не был готов к тому, что нам придется куда-то карабкаться, но Влад сказал, чтобы я просто повторял за его движениями. Мы забрались на крышу заброшенного двухэтажного здания по маленькой лестнице и очутились наверху. Мы шлепнулись прямо на голый, грязный бетон. Мне было плевать, что я могу испачкать свои джинсы. Владу, как я понял, тоже. — Если бы я только знал, — произнёс я, — если бы я знал, как можно стать уверенным в себе. И как можно смотреть прямо ему в лицо. И не готовиться каждый раз к тому, чтобы что-нибудь ему сказать. И как перестать обращать внимание на его мнение… — Это не так-то уж и сложно. — Влад, ты не был на моём месте. А я не был в твоей голове. — Почему этот Тимур так волнует тебя? — Он меня не волнует… Мы просто ненавидим друг друга. — Тогда почему ты расстроился? Ты что, надеялся на его восторженные овации? — усмехаясь, Влад задал мне вопрос с таким тоном, словно я сам должен был давно прийти к подобному выводу. — Если честно, я надеялся услышать от него что-то другое… Я всегда думал, что если уж мы и враги, то ненависть — это немного лучше, чем полное безразличие. Я пытался понять его… Я подумал, может быть, он врёт мне обо всём… Специально врёт, чтобы меня позлить. Влад слушал, а я продолжал рассказывать. — У меня ведь есть и другие одноклассники. Например, наш пискля Егор Байдавлетов. С ним у нас чистое отвращение друг к другу. Он не просто злой, он полный придурок. И я чувствую это. Знаешь, иногда человек назовёт тебя лохом, и ты чувствуешь, что он правда так думает, что он действительно стебётся. А иногда другой человек назовёт тебя лохом, но тебе начинает казаться, что всё это не просто так. Что он специально так говорит, чтобы ты задумался… Что в глубине души ему есть дело до того, о чём именно ты думаешь. — Другой человек — это Тимур? — Да… Всё зависит от того, с какой интонацией он это произносит… Но только теперь я понял, что ошибался. Ненавижу Тимура. Больше, чем Байдавлетова. Просто ненавижу Тимура. Я залез в карман своей куртки. Вытащил блокнот. — Давай порвём это. Я всё ещё помнил, что где-то на пятой или шестой странице прячется начистую переписанный стишок про Лену Астафьеву. Я вновь воссоздал его из памяти, а тот набросок изорвал и швырнул в окно. Тогда мне хотелось, чтобы нашелся человек, который подобрал бы эти обрывки, соединил их. Который захотел бы, чтобы я писал дальше. Который бы посчитал меня талантливым. — Нет! Не смей рвать! Влад выхватил блокнот из моих рук, но я сопротивлялся. Тогда бы он спрятал его от меня подальше. А я хотел его в речку смыть. И больше никогда не возвращаться к своим стихам. И я никак не отдавал его в руки Влада, а он просто держал его одновременно со мной. И тогда он коснулся моей руки, несколько раз похлопав по ней. Он хотел, чтобы я остыл. — Я зря начал сочинять стихи. Я — бездарность. Влад тяжело вздохнул, отпустил блокнот, а я бросил его себе под ноги. И смотрел с презрением. Ненавидел свои тетрадки. — Ты не бездарность. — Бездарность. Лазарев прав. Влад сунул руки в карманы и принялся что-то искать. Потом нашёл. Но его рука по-прежнему пряталась в кармане. Влад не показывал, что у него в карманах, но я слышал, как он скребёт по чему-то ногтями. Я смотрел на его руки, спрятавшиеся от меня, и даже предположить не мог, что у него в карманах. — Что там? — Ерунда. Аскорбинки. Когда я напряжён, я… — он не договорил. Влад достал из кармана белую банку с плоской крышкой без этикетки. — Ты принимаешь витамины? — Да. Когда я нервничаю, они мне помогают. — Покажи. Он посмотрел на меня так настороженно. — Ну ладно. Влад начал отворачивать крышку вокруг своей оси. Он подставил руку под горлышко и принялся высыпать маленькую горсть этих аскорбинок. — Это самые обычные витамины. Просто съедаешь, а потом тебе становится легче. Я тоже не верил, но бабушка мне сказала, что они помогают сосредотачиваться на учебе и вообще на всём, что тебе нравится. — А ещё аскорбиновая кислота бывает в таких белых и больших таблетках, размером с рубль. Они сладенькие, их можно грызть. А у этих, как я знаю, сладкая только оболочка. Под ней всё кислое. — Есть такое, — кивнул мне он, — но у этих эффект немного другой. Съедаешь несколько штук и вновь становишься спокойным. И уверенным в себе… — на последних словах он почему-то неоднозначно кивнул, когда посмотрел в мои глаза. — Бог мой Майкл… секрет раскрыт, — посмеялся я, — теперь понятно, что помогло тебе стать… — Как ты сказал? — сразу перебил меня Влад, как будто не понял. А я и сам себя не понял. — Тимур иногда так говорит. Я не знаю, почему. А нееее, — я опомнился, — наверное, знаю. У него ведь собака была. Щенок лабрадора. Тот самый, которого я случайно уронил тогда. Майк — это ведь сокращённое от Майкла? Может быть, он имеет в виду своего щенка. Я даже не знаю, выжил ли он… — Какие странные у твоего Тимура фразы. — Есть такое. Я бы тоже мог так говорить. Бог мой Персик. Но это звучит как-то не очень. Так, как будто я персики люблю. — Бог мой собака, — рассмеялся Влад. — Бог мой собака! Вот это жесть… Мы смеялись, и я понимал, что начал немного забываться. — А бог мой кот — уже лучше звучит. — Бог мой… кот? — Бог мой кот, — кивнул я в ответ. Поднёс ладонь к лицу. Совсем неосознанно. — Бог мой кот, — повторил я, ощущая своё дыхание на пальцах. — Я ликую, — произнес Влад, — какая прелесть. — Ладно… О чём это мы говорили? Твои аскорбинки делают тебя уверенным в себе, правда? Тогда я тоже хочу попробовать, — я всё ещё смеялся, даже не понимая, всерьёз спрашиваю у него об этом или нет. — Давай в другой раз, — ответил Влад, — у меня с собой мало. * * * К последнему дню каникул я прошел компьютерную стратегию до пятнадцатого уровня. Я решил, что на сегодня это был мой предел. Родители весь день были чем-то заняты. Я нашел в шкафу легкий портфельчик, влез в мамин шкаф — в тот самый ящик, где она хранила запасы школьных принадлежностей. Чистые тетрадки и блокноты, ручки, линейки, карандаши. Моё внимание притянула замазка — я обожал новые замазки, эти корректирующие ленты на шестеренках. Я обожал запах новых тетрадей, мог брать в руки блокнот и часами смотреть на него, предполагая, что же в него запишу. Новая тетрадь, её чистые листы… в неё может спрятаться целая история. Я сидел и размышлял, кусая ручку, раскрыв первый попавшийся блокнот. Уселся на полу. А потом встал и взял его с собой. Запихнул в рюкзачок вместе с ручкой и замазкой. Я примчался на кухню, схватив пустую пластиковую бутылку. Наполнил её остывшей водой из чайника. А потом оделся и вышел из квартиры. Отправился на прогулку в одиночестве. Я бродил по улицам и всё ждал, когда ко мне придет очередная мысль, о которой я захочу написать. Но произошло нечто другое. Я встретил Лену Астафьеву. Я впервые встретил её без подружек. Она стояла у пятиэтажки на улице Бринского. Кого-то, наверное, ждала. Я подошел к ней, захотел поздороваться. Я думал, что она будет рада увидеть меня. Но она, заметив меня, вдруг испугалась: — Саша, привет. Слушай, лучше бы тебе здесь не стоять… — Ты кого-то ждёшь? — Ага. — Ну ладно. Я пожал плечами и хотел идти дальше, но случайно бросил взгляд на кирпичную стену возле спуска в подвал. Какие-то небрежные рисунки в цветных мелках, какие-то надписи. Лена разглядывала эту стену, постоянно оборачиваясь на меня. — Саша, видишь качели? — Вижу, — я обернулся на маленький сквер при жилом дворе. — Может, ты хочешь покачаться? — Не знаю… А ты хочешь? Я вдруг подумал о том, что Астафьева сама хочет на качели. Или хочет, чтобы я подталкивал её сзади, чтобы я её раскачал. Я подумал, что она захотела провести со мной время. И я начал улыбаться, так неосознанно улыбаться… И уже тогда я знал, о чем буду писать. В моей голове возникли первые строки стихотворения… — Не знаю, — печально прошептала Ленка. И я опять повернулся к ней — и опять бросил взгляд на цветные надписи и рисунки. Однако Ленка сделала шаг назад, словно стремясь отгородить эти надписи от моего внимания. — Смотри, грачи прилетели… — Лена, они уже давно прилетели. Ещё в конце февраля. — Может быть, это ворона? Посмотри, вон там… Как тебе кажется, это ворона или грач? Но я уже не хотел оборачиваться. Я понял, что она просто пытается отвлечь моё внимание. — Лена… Отойди, пожалуйста. — Нет, Саша. — Лена, пожалуйста. — Не отойду. Я подошел к ней и даже практически за плечо её взял. А она встала, как мраморная статуэтка. — Не надо читать, Саша. — Я прочту, так или иначе. Она замямлила что-то невнятное, боясь и нервно оборачиваясь по сторонам, осматривая дверь ближайшего к нам подъезда. В этот момент я всё-таки заставил её отойти. И начал читать. «коля щелкунов двинутый инштеин. жрет сопли на уроках и заикается. саша бельский ебанутый стихоплет. улыбаеца без причины. если вы встретите их то не подходите к ним потомушто они заразные. сразу бегите. если вы их встретите то заразитесь халерой или асмой как щелкунов болеет. будете сопли жрать на уроках и улыбатца без причины и языком цокать и дергаца на месте. бельский идиот. он заразный. если вы прочитаете его стихи то тоже заразитесь. если он подошол то бейте его в лицо штобы он упал в лужу. от него воняет пусть хоть помоеца в луже» Я не сразу был готов осознать. — Кто… Кто это написал, Лена? — Я не знаю. Я сама только что увидела, — Ленка всё так же нервно хлопала глазами. — Кто живёт в этом доме? — Я не знаю. — Лена, скажи мне… А потом — громкий сигнал домофона. Мы сразу обернулись. У подъезда стоял только что вышедший Тимур Лазарев. Сначала он увидел Лену, с умилением посмотрев на неё, а потом заметил за её спиной меня. — Пушкин… Что ты тут делаешь? — недовольным тоном прошипел он. Он подошел к нам. Посмотрел на неё, на меня. Потом — снова на Астафьеву. Ленка покосилась взглядом на каракули. Уже тогда Тимур заставил себя заметить их. Он пытался всем своим видом показать, что впервые их видит. — Так и будешь молчать? Что ты здесь забыл? — повторил он. — Кто это написал? — Ну не я же, — усмехнулся Тимур, — я же не такой псих чокнутый. — Кто это написал? — Бог мой Майкл, я же говорю тебе, что это не я… — Тимур, это же твоих рук дело, — ответил я, словно сразу всё почувствовал. — Я не такой ебанутый, Бельский, чтобы писать подобную хуйню… — Я не верю. Тимур печально вздохнул и закатил глаза, будто ему было утомительно тратить время на объяснение таких глупых вещей. — Я знаю, что это Байдавлетов писал. Он приходил сюда, он писал эти слова, я помню это. Блин, я просил его не писать. Или это был Барситонян… Ах, ну да, они были вдвоём. — Когда это было? — Ещё осенью. А нет, в декабре. Они тогда ждали меня возле падика и говорили: «выходи, мы тут пишем про Бельского»… — продолжал оправдываться Лазарев. — Тимур, почему ты врёшь ему? — вдруг произнесла Лена. — В каком смысле?! По его взгляду я тут же прочитал — Лазарев очень убедительно просил её замолчать. — Почему ты врёшь? Это же в феврале было… Совсем недавно… — Ну, может быть. — Это же ты писал, Тимур! Я это помню… И больше никого… Никого не было… Какой же ты трус, Тимур… Астафьева вдруг испугалась — видимо, сообразив, что произнесла лишнего — закрыла лицо руками, а затем обернулась и умчалась. Я думал, что Лазарев за ней побежит. А он остался. Я до сих пор боялся осознать увиденное мною. Одно дело — это когда одноклассники втихаря обзываются. Другое дело — это когда каждый, кто проходит мимо дома, читает это и потом шарахается от тебя. И потом показывает на тебя пальцем. И шепчется с другими. Одно дело — унижать втихаря. Другое — делать это прилюдно. Не боясь за последствия. — Скажи мне, почему… Нет, я должен был ударить его. Я должен был отомстить. Я должен был дать ему понять. Я должен был, должен был… Но я не мог… Всё потому, что я… Я боялся. Я всегда его боялся. — Бельский, ты сразу поверил ей? Она ведь… девчонка. Вот всё, что он смог мне сказать. Она. Ведь. Девчонка. Я старался случайно не прочесть ещё раз. Я даже отвернулся. Мои глаза не слушались меня. Лена считала точно так же. Она ведь не позволила бы ему это написать, если бы хорошо ко мне относилась. Она, наверное, тоже смеялась, когда он писал всё это. А мне казалось, что она переживает за меня, когда Тимур меня унижал. Каждый раз мне так казалось. Я не знал, куда деться. Люди проходили мимо. Заходя в подъезд, они обращали на нас внимание. Они замечали эти надписи. Вероятно, каждый раз, проходя мимо, они читали все эти слова. Мимо шла женщина. Увидев Тимура, она остановилась и направилась в нашу сторону. Только теперь я вспомнил, что видел её на школьных мероприятиях. Это была его мать. — Ты хотя бы уроки сделал? — Да, мам, — ответил Лазарев. Она всегда была прилично одета, но выглядела печальной. Завивала волосы и носила длинные пальто. Она была блондинкой, а Тимур — темноволосым. Нос у неё был прямой, а у Тимура — с горбинкой. — Опять куда-то намылился. Куда пошёл? Она не узнала меня. Наверное, привыкла, что рядом с Тимуром вечно тёрлись какие-то мальчишки. — Да блин, погульбанить чисто… — Тимур! — Ну, прогуляться. Он стал таким паинькой, смыл с лица всю прежнюю ядовитость. Когда она приблизилась, он подвинулся в сторону, чтобы скрыть от нее эти надписи. И я понял, что настал тот самый момент. Я вдруг сообразил, как можно было навредить ему. — Посмотрите, что он написал про меня! — Мама, это неправда… Не читай… — Что написал? — Он написал про нас гадости, — продолжил объяснять я, — про меня и про Колю Щелкунова. Мне Лена об этом рассказала, Астафьева. Вы же знаете её, она с нами в одном классе учится. — Саша, — она всё-таки меня узнала, — ты уверен? — Да, я уверен. — Мама, да говорю же тебе, врёт он. И Ленка врёт. — Я знаю Леночку. Леночка никогда не врёт, — ответила его мать. Она отвечала нам и читала. Прочла, а потом очень строго посмотрела на Тимура. А я ликовал. Ликовал, как сказал бы Влад. — Мама… — Живо домой. Возьми тряпку. — Ладно… Извини, Саша, — произнёс Тимур. Я был уверен, что Лазарев всего лишь притворяется милым перед своей мамой. Но его слова, пусть даже и под напором материнского взгляда с укором, сделали мне приятно. Ещё никогда я не чувствовал, каково это — когда Тимур Лазарев перед тобой унижается. Когда они ушли, я решил остаться и ждать. Сначала меня тянуло пойти за ними, чтобы увидеть, как Тимур берет тряпку, наполняет тазик водой и выносит его на улицу. Я хотел увидеть всё это своими глазами. Но передумал — постеснялся. Я ждал минут десять. Ждал минут двадцать. Потом наворачивал круги вокруг дома. Когда я готовился в очередной раз повернуть за угол — к лицевой части, к подъездам — я уже готовился увидеть Тимура с тряпкой в руках. Но его там не было. Я ждал ещё какое-то время. Наконец плюнул и решил прошмыгнуть прямо за старушкой, заходившей в подъезд. Помню, как однажды в классе говорили, что у Лазарева номер квартиры совпадает с номером дома. Я отчетливо это помнил — даже не знал, как именно обнаружил в голове этот клочок воспоминаний. Я поднялся по лестницам. Двадцать три и двадцать три. Отсчёт квартир был закончен, я уже стоял на третьем этаже. По истеричным голосам его матери я понял, что не ошибся. Я подошел. Постучал в дверь, но никто не открыл. Я снова постучал. На четвертый стук дверь всё-таки открылась. — Бельский, уходи отсюда, — прошипел Тимур. — Но… — Бельский, свали по-хорошему, — сквозь зубы прошептал он. И захлопнул дверь. Я был в такой ярости. Никогда не думал, что способен так обозлиться. Я вновь подошел к двери и начал стучать. Я думал, что если буду продолжать стучать — его мать наконец-то услышит. Может, сейчас он делает все возможное, чтобы она не слышала. И я стучал дальше. Наконец замок в двери вновь щелкнул. И на пороге оказалась его мама. — Ну чего ты здесь стоишь?! — крикнула она. — Я? — Да, ты! Какой же ты странный мальчик, Саша Бельский! У тебя не все дома! Уходи отсюда! Она закрыла дверь, а у меня просто не было слов. Я не знал, что это было. Я просто не мог, наверное, принять очевидное. Дети всегда будут ангелами для своих родителей. И Тимур, этот ободранец, он был ангелом для своей мамаши. И она поверила тому, что я — псих. К горлу подступили слёзы. Мне было так больно. Я бежал вниз по лестнице и пытался перестать плакать. Я опять плакал. Опять плакал. Когда я плакал в последний раз? Я не мог перестать, из-за чего мне становилось только хуже… Я не мог с собой справиться. Одно дело — это когда твои ровесники обзываются и пишут грязные слова на стенах своих домов. И совершенно другое — признать, что родители твоих одноклассников считают, что эти грязные слова равны тебе. Я нащупал в кармане телефон. Я пытался набрать сообщение, а потом — передумал. Я решил позвонить. — Влад… Я так не могу, мне надо… Надо тебе рассказать, Влад… — Ты плачешь? — Нет, я не плачу, я ведь… Я ведь сильный… — Где встретимся? — На детской площадке за улицей Бринского… — Хорошо, я бегу… Я не помнил, как очутился на площадке. Я не помнил, за какое время Влад успел прибежать ко мне. Я помнил, что именно здесь, возле качелей у детской горки в мае расцветала большая лужайка из одуванчиков, окруженная деревьями, расположенными вдоль низких железных ограждений по всей территории площадки. Летом, когда они покрывались обильной зелёной листвой, по ту сторону тебя никто не мог разглядеть. Ты просто прибегал сюда, садился на качели. И тебя никто не видел. Деревья были в полном цвету — такие могучие и статные, окрепшие после долгой зимы. Маленькое царство. А сейчас здесь всё ещё лежал снег. Совсем немного, но в центре лужайки он всё еще оставался. Я просто плюхнулся на холодную скамейку. Я сидел и скрючился, обнимая колени ладонями. Влад был рядом. Я всё ему рассказал. Меня почему-то дёргало — так же, как Щелкунова при приступах астмы. Я до сих пор не мог успокоиться. Иногда ты плачешь, будто бы выжимая из себя слёзы. А иногда ты плачешь так, что задыхаешься. Слова встают поперек горла. Ты не можешь успокоиться, не можешь ровно дышать. Именно это я и чувствовал. Я никак не мог принять это… Странным меня считали не только сверстники. Для взрослых я был таким же. Влад обнимал меня. Я спрятался, уткнулся носом в его плечо. Я чувствовал, что упал ниже плинтуса. Каждый раз я чувствовал это, когда Тимур то ли неосознанно, то ли специально делал это со мной. — Понимаешь, Влад… Одно дело — это когда твои ровесники… Одно дело — это когда дети… Но другое — это когда ты смотришь в глаза его матери, а она говорит тебе о том же. Другое дело, когда взрослые… Взрослые точно такого же мнения, как и Тимур… Как и все одноклассники… — Однажды Тимур очень пожалеет о том, как он с тобой поступал. Я уверен, — и он опять потянулся в карман, чтобы достать банку со своими витаминками, — хочешь аскорбинку? Тебе сразу полегчает… — Давай, — я пожал плечами, потирая мокрые от слёз глаза. Я чувствовал, что в этой жизни за меня никто и никогда не заступится. Ни один взрослый. Потому что мои родители, должно быть, тоже считали меня странным. Весь мир считал, что у меня не все дома. Люди либо сторонились меня, либо жалели. Я почувствовал на языке привкус аскорбинки. Она была такая шершавая, как будто в крапинках. — Проглоти сразу. Проглоти и станет легче. Я бы и хотел проглотить, но только глотать я не мог. Не мог замедлить дыхание. И во рту всё пересохло. Это было так странно — я ведь плакал, а во рту всё пересохло. Как будто из-за аскорбинки. Влад расстегнул мой рюкзак. Он помог найти бутылку с водой. Я запивал и глотал аскорбинку. — Теперь тебе станет легче. Успокойся, скоро всё закончится. Я всё ещё помню этот сначала сладкий, а затем какой-то хвойный привкус, как будто прожевал еловую иголку. Я старался замедлить своё дыхание. — Не волнуйся, Саша… Теперь тебе станет легче.