Заснувшие в скворечнике

В рекреациях на первом этаже — там, где учится начальная школа — всегда зависает сладковатый запах овсяного печенья и носовых платков. В их кабинетах пахнет фруктами, соками в маленьких коробках, новенькими ученическими принадлежностями, карандашами, сменной формой и присохшими к партам слюнями. Я заглянул за дверь возле входа в рекреацию и ненароком запустил туда облако табачного аромата. Никого не было — стадо малышей либо отправилось на линейку, либо уже отсидело первую смену и покинуло школу. Я вздохнул и прошёл дальше. Я бродил мимо шкафчиков, мимо досок каждого класса с яркими рисунками, фотографиями и расписаниями уроков. Пару минут стоял и разглядывал радостные улыбки детей, застывшие на снимках. Зашел проверить свой первый кабинет. Он пустовал, но не был закрыт. Ну и хули вы оставляете кабинеты без присмотра? Мой взгляд пробежал по бледно-оранжевым стенам, скользя от новой доски к сиреневым цветам — клянусь, это были те же самые фиалки и бегонии… Впрочем, заметно было, что здесь обновили интерьер. Я вновь просканировал помещение, зацепив взглядом каждый уголок. Мог бы поклясться, что мы отсиживали свою началку за светло-бирюзовыми партами — теперь же здесь были деревянные столы. Послышались шаги сзади. Я обернулся. На меня уставился взгляд почти незнакомой мне учительницы, которая пришла в эту школу на следующий год после того, как наша класснуха уволилась. — Уютненько тут у вас, — ляпнул я, — ремонт сделали, да? Она осторожно кивнула головой, но не ответила на мою улыбку. Я вылетел из рекреации. Нахера я вообще сюда приходил? — О, Сашка, — подловил меня на лестничной площадке Лиманский. — Вы на улицу? Я спросил об этом, потому что всего пару мгновений назад мне попались на глаза Самвел и Егор, выходящие из школы — в тот момент я как раз покидал злосчастную рекреацию первого этажа, но они меня не заметили и прошли мимо. — Пацаны курить ушли, а я до магаза пойду. Хочешь со мной? — Да я только что с улицы… Хотя пошли, я бы и сам сейчас пирожок какой схавал… И мы с Андрюхой вышли на улицу. Мороз колол воздух, но улицу озаряло яркое солнце и оно безжалостно слепило мои глаза. — Чую, что я завалил самостоялку по алгебре, — говорил Андрюха. — Да похрен, исправишь. Ты же у нас пацан мозговитый… — Порой кажется, что Галина Сергеевна продолжает мне мстить, — он прыснул короткой усмешкой. — По кой фиг ей это делать? — А ты не помнишь? Она же всякий раз намекает, что я вроде как умный, только вожусь с вами. Но я сделал вид, что пропустил это мимо ушей. Теперь она злится. — Бля, Андрюха… это сейчас обидно прозвучало, — ответил я. — Я просто цитировал её слова. Помнишь начало года? Нас оставили после урока из-за курения в туалете. Ты ещё тогда так резко сбежал от нас, потому что… — Ага, потому что хотел всыпать Щелкунову за всё хорошее… Я ответил ему и посмотрел на свои пальцы, мысленно возвращаясь в тот день, когда я случайно поранился об торчащий в скамейке гвоздь. Я прекрасно помнил, как сидел на этой скамейке, поглощенный размышлениями о себе в прошлом — как впервые психанул, потому что Галина Сергеевна перепутала мою успеваемость с успеваемостью Лиманского. В тот день я впервые о чём-то вспомнил. — Кстати, как эту девчонку звали? Ту самую, из «Мерзости»… — Ты про Кенни? — Да. Как её на самом деле зовут? — Да хер знает, я не спрашивал… Я отвечал Лиманскому, но всё ещё был вне диалога в каком-то смысле — где-то на задворках нашего разговора продолжал анализировать свои живые сны. Только потом до меня дошло, что я мог пропустить что-то интересное: — Андрюх, ну-ка, погоди… А что? — Потом скажу. — Бля, давай сейчас, мне интересно… — Эта Кенни страницу мою нашла. Извинялась. — Да ла-адно? Хера, — я очень удивился. — И я о том же… — Неожиданно. Не, вот от любой другой девчонки было бы ожидаемо… А от этой рыжей бестии — нет… — Она сказала, что наглоталась какой-то дряни и ей стало плохо. Она не понимала, что делает. Я, кстати, так и не понял, как она мою страницу нашла. — Хер знает… Через меня или Никиту… Ну-ка, покажи сообщения… Мы уже подходили к продуктовому, когда Андрюха достал телефон и принялся искать их переписку. Я увидел её имя в сети — «Кенни Сова». — Там мало сообщений, ничего интересного, — заранее сказал Лиманский. — Кенни… Сова? — Ну да. — Блять, Андрюх… Почему именно сова… Ей бы больше подошла какая-нибудь галка… Или цапля. Кенни Цапля, блять, — я принялся усмехаться, ненароком сталкиваясь взглядами с ребятами из соседних классов, выходящих из магазина, — а не, она ведь рыжая… Кто у нас рыжий? Из птиц… А, точно… Блять, Кенни Попугай… Я ржал как конь и ловил внимательные взгляды ребят из параллельного класса. Кто-то из них улыбался мне в ответ, даже понятия не имея, над чем я смеюсь — но они быстро исчезали из зоны моей видимости, потому что мы с Андрюхой уже заходили в магазин. Я был в недоумении, пытаясь разгадать, что же со мной творилось — давненько же я не заливался истерикой на людях, смеясь над собственными абсурдными шутками. Всё ощущение было таким, будто бы я годами старался искажать себя до неузнаваемости и, в конце концов, забыл своё истинное «я». Теперь, когда мои проблемы со сверстниками давно исчезли, я осознал, что мой интерес к жизни был на исходе. И теперь я чуть было не решался на то, чтобы прилюдно пострадать херней, пытаясь наступить на те же грабли — заставить людей снова посчитать меня долбанутым. Но было поздно на что-то рассчитывать. Когда я смеялся над какой-то херней — люди смеялись вместе со мной. Когда я чудил, люди тоже начинали чудить. Они теперь все мои причуды воспринимали за харизматичные оттенки моей натуры. Я потерялся. И меня бесило, что я не мог ни перед кем открыться. Рассказать о том, что так резало мне душу. Теперь никто не считал меня неадекватным или помешанным. Никто не стремился раскусить меня, обвинить меня в наивности или вызвать во мне ярость. Я вкусил эту жизнь до дна и разобрался со всем, что сбивало меня с толку, но гладкость этой картины со временем начала сводить меня с ума. Может быть, именно поэтому я и копался в своем прошлом, чтобы осознать, где именно я допустил эту чертову ошибку. Всем со стороны казалось, будто бы я счастлив, но это счастье стало для меня таким пластмассовым, таким спокойным и гладким — я погибал, потому что однажды запретил себе чувствовать любые подозрительные эмоции. Контролировал каждый свой шаг, дабы не сломать себя, вылепленного из унылого ботана, вечного нытика и неудачника. Я был потерян, потому что однажды я стал в каком-то смысле безупречен — и для себя, и для окружающих. Ты просто существуешь и ничего не чувствуешь. Тебя буквально тянет к ситуации, чтобы хоть раз снова стать мишенью. Погрузиться в едкую сладость боли, позволить себе ощутить слабость. Отключить логику, выпустить поток голых эмоций. В глубине души ты стремишься найти диалог с самим собой, чтобы научиться снова кидаться в пропасть и позволять чувствам брать над тобой верх. * * * В кабинете физики как всегда было душно и шумно. Ленка Астафьева сидела и болтала со своими подружками — Юля, Танька, Ксения — элита женсовета в полном сборе. Когда мы вошли, взгляд Астафьевой ненадолго задержался на мне, прежде чем она опять обернулась, чтобы продолжить о чём-то трепаться. Но мои мысли всё ещё были заняты молотками и наковальнями прошлого, искрящимися в памяти. Было так странно окунаться в эти искажения времени и затем видеть их как будто через стекло иллюминатора — словно я был вновь рожден, но это случилось совсем недавно, прошлой ночью. — На улице холодрыга, пиздец… Я обернулся — это сказал мне Байдавлетов. — А чё ты подштанники не надел? Забыл? Егор посмотрел на меня так глупо — он сначала не понял, что я шучу. Оказалось, нас всё это время слушал Лиманский. Когда я взглянул на него, он молча усмехался. Я глядел на Егора и понять не мог, какого чёрта я тогда так запросто принял его дружбу. Мне было странно, потому что я не только принял его, но и не позволил старым обидам подняться на поверхность. При том — было так неожиданно, что я начал дружить и с Самвелом, который вечно потакал Лазареву. Я должен был уважать только Андрюху — он никогда не допускал пренебрежительного ко мне отношения, я это отлично помнил. — Слышь, Андрюха, — говорю Лиманскому, как только мы слышим звонок. Учителя ещё нет в кабинете, мы сидим за второй партой первого ряда. — Ну? — А помнишь, ты меня в детстве учил делать бумажные кораблики? — Нифига себе ты вспомнил, — Андрей прыскает тёплой усмешкой. — Случайно, — отвечаю, кусая конец ручки, — и никто кроме тебя мне не помогал. — Да я вообще был героем. — Ну, — киваю. Учителя уже десять минут как не было в кабинете. Недолго думая, мы начали играть в «жопу» — идея, как обычно, прилетела от Барситоняна. Мы с Андрюхой смеялись, оба предвкушая тот момент, когда учитель войдет в класс и кому-то не фортанет оказаться козлом отпущения. — Жопа, — говорит Андрюха после Самвела и Гришки. — Жопа! — ещё громче говорю я. Следующим должен быть Егор Байдавлетов, но между нами сидят девчонки. Егор тянется к Юльке — она сидит перед ним. — Теперь ты, — говорит Байда. — Егор, мы не будем играть в ваши идиотские игры. — Бло… — Вообще оборзели, да? — говорю я, когда смотрю в глаза Егору. Взгляд Юли тут же скользит по лёгкой ухмылке, проявившейся на моём лице. — Ну хорошо… Жопа! — кричит она. — Жопа, — произносит её соседка по парте, Ксюша. — Не прокатит. Смысл игры в том, чтобы каждый произносил это слово громче, чем предыдущий, алло, вы не знаете об этом? — объясняет им Байда. — Жопа! — кричит Ксюша. — Доволен? — Жопа-а-а! — отвечает ей Егор ещё громче, глупо улыбаясь. Мы обернулись на последние парты — дальше была очередь сидящих в конце парней, но никто даже не заметил, как в кабинет вошла учительница. Её появление вызвало краткую паузу, а потом парни начали игру заново — второй раунд, опять как по нарастающей. В конце не повезло Егору — после финальной «жопы» Байду попросили выйти из класса. — Всё, Марина Алексеевна, мы уже закончили… — Байдавлетов, ты плохо слышишь? — Ну Марина Алексеевна, мы… — хотел что-то произнести Егор, но быстро передумал. Байда решил не вдаваться в объяснения, словно предчувствуя, что на него в любом случае посмотрели бы как на оборзевшего. Он встал, сгрёб со стола свои принадлежности, закинул за спину рюкзак и направился к выходу из кабинета. Я посмотрел в сторону третьего ряда — мы с Ленкой Астафьевой обменялись смеющимися взглядами. Нет, базара ноль, в случае своего поражения я бы и над собой посмеялся — таковы были правила игры. Я обратил внимание на Барситоняна, который забил и продолжил заниматься своими делами, будто бы ничего не произошло — эх, чертила, это же была его затея, ему и должно было достаться. Но, как по закону подлости, из кабинета вылетел самый конопатый. Егор шёл так напряжённо, ещё раз обернулся на нас, потом вышел, захлопнул за собой дверь, и на всю школу раздалось: — Жопа-а-а! Класс тотчас залился смехом. Сука, Байда, вот за это я его и любил. * * * Уроки пролетели очень быстро. Я шёл себе в малине, вообще забыв, что обещал Андрею пойти после школы к нему. Мы с одноклассниками смеялись над Егором, который неизвестно куда почапал после того, как его выгнали. А потом обсуждали сегодняшнюю выходку наших пацанов — они во время физкультуры выбежали в одних трусах на улицу и прыгали по сугробам. Юлька ещё успела заснять это — мы шли и пересматривали с её телефона. Я даже не замечал, как ребята один за другим отсеивалась за каждым новым поворотом — в итоге мы остались с Юлькой и Леной втроём, но наш разговор только набирал обороты. — Нифига себе, Юль, а ты давно в доме Лазарева поселилась? — приохренел я, когда заметил, куда она заворачивала. — Второй месяц, у меня мама с отчимом съехалась наконец-то. — Наконец-то? Блин, всё-таки разные отчимы бывают, — ответила ей Астафьева. — Лен, я тебя понимаю. До него у мамы был полнейший мудак, — кивнула Юлька, — ну ладно, давайте, до завтра. Видео я скину в общую беседу. Кстати, Саш, перешли мне фотки… — По кой они тебе сдались? — Она делает видео на двадцать третье февраля, — пояснила мне Астафьева. — А ну-ка, какое ещё видео? — Лена, блин! Это был сюрприз для наших мальчишек! Юля сказала это, а потом посмотрела на меня. Я сделал вид, что удивился ещё больше. Впрочем, мог бы признаться, что истинного удивления я на самом деле не испытал. Но это стоило изобразить, чтобы они поняли, что сюрпризы портить нехорошо. — Вы взяли и просто так мне это спалили? — Не я, а Лена, — Юля посмотрела на Астафьеву, а та сразу застеснялась, засмущалась и принялась усмехаться в ладошку. — Засранка! — сказал я ей, еле сдерживая улыбку. — Ладно, давайте, мне пора домой… Юлька обнялась с Леной, а затем направилась в сторону своего подъезда. — Ну капец ты, Лена, — продолжил я, — взяла и все карты раскрыла. Ты чё, захотела мне сюрприз испортить? — Да ладно, Саша, я случайно, я не хотела… — Не хотела? Да ладно тебе, не хотела она, — я всё смеялся и не понимал, куда меня так несёт. На улице стояла очаровательная зимняя погода. Снег сверкал под лучами солнца. Малышня класса на три младше брела как стадо маленьких гномов по своим тропам. — Я не хотела портить сюрприз, честное слово, блин… — Ну да, конечно… — Саша, блин! — и она легонько задела меня по плечу. — Ты не офигела ли? — улыбаясь, я ткнул её в ответ. — Хватит, — сказала Лена и сделала это в очередной раз. Я решил ей подыграть и свалился в снег, будто бы она слишком сильно меня пихнула. — Ах ты, засранка… Она давай мне руки протягивать — видимо, всерьёз повелась на мою шутку. И я потянул её за руки. Лена тоже оказалась рядом со мной, приземлившись задницей в кучу снега. Мы сидели в сугробе и смеялись. Мимо нас проходили толпы знакомых — одноклассники и ребята, учащиеся на год младше. Все возвращались с уроков. Мне всё хотелось им заявить — хули зенками хлопают и так уставились (?!) — но я не мог перестать смеяться, меня буквально заносило. Я понятия не имел, что со мной происходит. — Саша, блин, — говорила Астафьева. — Чё там за видео-то будет, колись… — Ничего не скажу. — Вы же вставите в него тот самый ролик, где Байда трусы снимает перед пятым классом? — Чего? — она опешила. — Того, — я весело кивал, — а-то ты, блять, не помнишь… — Не помню. Внезапно зазвонил мобильник. Это был Лиманский. — Алло, — говорил я в трубку Андрею и смотрел, как Астафьева поднимается, — Андрюх, я не знаю, успею ли к вам сегодня… Ямайка? Она уже с тобой?.. Ты чё, видишь меня? А где ты? Я обернулся и увидел на противоположной стороне улицы Андрюху — он стоял там вместе с Янкой и Алисой. Ну охренеть… Я помахал им рукой и продолжил говорить в трубку: — Слушайте, не факт, что я сегодня к вам успею… Астафьева уже встала и теперь отряхала куртку от снега. Чуя, что моя задница начала знатно подмерзать, я тоже решил подняться. — Ева? Нет, всё в порядке. Ты ничего не путай, мы просто пошалили… Бог мой кот, да я шучу!.. Шучу я, успокойся, Андрюха… Всё в порядке… Лена — она ведь тоже мой кореш, а ты не замечал этого, Андрюха? — Чего? — смеясь, спрашивала Астафьева. Лена будто бы специально вслушивалась в мои слова и примерно понимала, о чём мы с Лиманским говорим. И она прекрасно видела его на той стороне дороги. — Ну всё, давайте, хорошо вам посидеть. Я позже прискочу, если повезёт. Давайте. Я скинул вызов, проводил взглядом всех троих — они пошли в сторону автобусной остановки. Внезапно — я даже не знаю, успел ли подумать об этом или глаза просто так сами привели меня туда… но я обратил внимание на ту самую стену. Она была окрашена, кстати говоря, но буквально за секунду до того, как я перевёл взгляд, я почувствовал, что точно увижу старые каракули Тимура. — Слушай, Ленка… — Говоришь, я — твой кореш? Астафьева мило ухмылялась. Она пропустила мою фразу мимо ушей. — Да это мы шутим, не обращай внимания… Слушай, а его родители… Они всё ещё тут живут? — Родители Тимура? Нет. Они же переехали. — А куда? — Понятия не имею, — она лишь развела руками. Мы с Леной пошли дальше. Она жила примерно за два квартала отсюда, и я решил её проводить. — Не знаю, почему, но мне до сих пор мерзко осознавать, что мы были друзьями… Как будто всё это и не со мной было. Лен, только не говори об этом никому… Мне нужно было с кем-то поделиться. Возможно, все эти мозгоёбства обострились из-за странного молчания на эту тему Андрюхи, который по какой-то херовой причине был просто не в состоянии вникнуть в мое отношение к Лазареву. Да и все наши пацаны почему-то его уважали, поминая добрым словом. Я никак не мог успокоиться. Или понять, почему меня всё это так тревожит. — Я примерно понимаю тебя. Мне тоже нелегко вспоминать о том, что нас с ним что-то связывало. Я боюсь, что однажды он заявится ко мне и потребует чем-то помочь. Деньгами, например. А я буду чувствовать себя обязанной не оставить его в трудной ситуации… — Даже не думай, Ленка. Если такое произойдёт — сразу свистнешь меня. Я в обиду своих корешей не даю… Лена молча улыбнулась. Я посмотрел на неё и тоже непреднамеренно расплылся в улыбке. — У нас с Тимуром была лишь иллюзия дружбы, — продолжал размышлять я, — он же был слишком выёбистым. Наверное, в детстве я просто устал с ним сраться, поэтому мне пришлось принять его сторону и смириться. В детстве все мы были такими наивными — почему-то уважали тех, кто умудрялся играть на слабости других. — Я тебя понимаю. Тимур был… очень заносчивым. Если бы я знала, что всё будет настолько серьёзно, я бы никогда с ним не общалась. Его ведь в исправительную школу перевели, насколько я знаю. — Нихера не помню… — я попытался почесать затылок, отчего капюшон вдруг слетел с макушки — мне пришлось натягивать его обратно и пытаться вновь спрятать в него разлохматившиеся волосы. — Ладно, на самом деле он просто был слишком резким. Было в нём что-то такое — он никогда не мог успокоиться. Вечно боролся с несправедливостью… — Несправедливостью? Ха, пиздец… — отвечал я, вспоминая себя и наши с ним взаимоотношения, — он просто так херачил Щелкунова учебниками по голове, потому что Колька ему не нравился. — Тимур считал его сопляком. Помню, он хотел как-то повлиять на Колю, чтобы тот не был таким размазнёй. А потом захотел взять планку повыше и стать борцом за справедливость… — Вот и добегался. — На самом деле мне жаль, что всё так вышло… — А я по кой-то хер ещё вспоминаю об этом. Понятия не имею, откуда во мне такая злость… — Такие события просто так не стираются из памяти. — События? О чём ты? — Лет пять назад подруга случайно выпустила моего попугая из клетки. И он улетел в окно… Я так злилась на неё из-за этого. Конечно, прошло уже достаточно времени… Но мне очень грустно об этом вспоминать. Такое чувство, что я до сих пор обвиняю её в этом. Я с трудом пытался осмыслить суть её слов. — Не понял… Это ты сейчас к чему? — Ты рассказывал мне, что подозревал в этом Тимура. — В чём — в этом? Чем больше я слышал, тем больше я удивлялся. — Он вроде назло чем-то накормил твоего котёнка… Или нет? Ты мне сам об этом рассказывал. — Что?! Я так охренел… Блять, я был настолько ошеломлён, что вдруг остановился и не смог сдержать поток хриплого кашля. Ленка тоже остановилась и всё не могла понять, что со мной происходит. Она стала похлопывать меня по спине в попытке помочь. Я вообще ничего не понимал. — Чёрт, Саш… Я думала, ты помнишь об этом. Слушай, забей. Может, я всё напутала… — Нет, я начинаю что-то припоминать… Блять, а за что? За его собаку? Я опустился на корточки. Разум отказывался принимать то, что я только что услышал. Я охреневал всё больше и больше. — Саша, прости… Я думала, что ты об этом помнишь… — Сука… Персик… Всё это время я считал, что он просто чем-то траванулся на улице… * * * Проводив Ленку, я отправился домой, скинул сумку, немного поиграл на гитаре. А потом пошёл навстречу Еве — мы захотели прогуляться вчетвером, вместе с Байдой и Самвелом. История, связанная с Персиком, произошла несколько лет назад. Всё это время я был уверен, что он съел что-то не то во время очередной прогулки и отравился. Я обвинял в случившемся только себя. Вспоминаю, как мои родители настаивали на его кастрации — чтобы маленький тигр не бегал на улицу и оставался домашним зверьком. Но я протестовал — мне нравилось наблюдать за тем, как он выбегал из подъезда и наслаждался свободой передвижения. Я копался в памяти, пытаясь понять, почему сразу же подумал на Тимура. Теперь, когда мой мозг был зациклен на переборе и анализе многих моментов, Лазарев стал появляться в моих воспоминаниях и снах намного чаще. Я визуализировал его и с болезненной отчетливостью видел, как он смеется прямо мне в лицо. Ребята вечно утверждали, что он уважал каждого из нас — и меня в том числе. Они были уверены, что Тимур никогда не желал мне зла. Но, вспоминая его издевательства надо мной, я чувствовал, что начинаю терять рассудок. Мысли не сходились — они продолжали скручиваться в беспорядочный клубок. — Ева, ты даже представить себе не можешь, что сегодня было у нас на уроке, — рассказывал я. Мы шли вчетвером, и как только я поднял эту тему, Байда моментально помрачнел, а Самвел издал тихую усмешку. Я опять начал шутить, стремясь хотя бы на время нашей прогулки забыть про очередную «весточку» из прошлого. — Что было? — Егора выгнали за «жопу». — За жопу? — в недоумении переспросила Ева. — Ну да, — я быстро кивнул. Барситонян принялся смеяться. Байда фыркнул: — Сань, ты нормально скажи… Не за жопу меня выгнали, а просто… — А как ещё-то? — усмехнулся я. — Я же не вру… Ему даже сладкого пинка на прощание подарили… — Чего? Сань, прекрати… — ворчал Егор. — Честное слово, Ева. Ему Марина Алексеевна указкой несколько раз по жопе съездила. Весь класс угорал, ты бы видела их лица, — продолжал выдумывать я, заливаясь смехом. — Ева, он пиздит. — Нет, Ева, не верь ему. Конопатым пиздюкам нельзя доверять. — Да Сань, бля! Хорош… — не выдержал Байда. Я ещё долго смеялся. По дороге пнул урну — она едва устояла, а я расхохотался ещё сильнее. Когда мы выходили из сквера возле торгового центра, я увидел голубя, притаившегося в странной позе под скамьей. Я подошёл к нему, надел перчатки и сразу схватил его — мало ли, вдруг голубь был ещё живым, на этот случай я собирался его согреть… Но он оказался мертвым — как будто замерз насмерть. Ева с отвращением поморщилась и вновь бросила на меня взгляд, полный смущения за мои поступки. В итоге я загорелся желанием похоронить голубя и принялся искать подходящее для этого место. Я бы ещё долго таскался с мертвой птицей в руках — хорошо, что парни вовремя меня отговорили. Потом я поперхнулся и принялся долго кашлять. Но это частично помогло мне перевести дыхание и перестать ржать без причины, выдумывая всякую хуйню. — Кстати, я сегодня узнал, что девочки готовят нам на двадцать третье февраля. Ленка спалила. — Астафьева? — переспросил Самвел. — Да, — кивнул я, — нам типа будут делать поздравительный видос. — Саш, это наверняка был сюрприз… — Ничего не знаю. Виновата Ленка. Это она язык за зубами держать не умеет. Моё игривое состояние продолжало действовать Еве на нервы — я буквально чувствовал это, когда в очередной раз сталкивался с ней взглядом. Обычно я был более серьёзным, а теперь всё менялось. Насколько я становился поглощён воспоминаниями из прошлого, настолько же сильно это прошлое начинало влиять на меня. Сука… Персик… Почему всё это время я считал, что произошёл несчастный случай? Что приключилось на самом деле? Из меня вытекало просто невесть что. Я дурачился и не мог угомониться. Это происходило со мной, кажется, впервые за всё то долгое время, пока я пытался осознать, что же произошло со мной за эти года и кем я был в том временном отрезке, о котором у меня не осталось ни малейших воспоминаний. Ева спрятала свою руку в карман. Я пожал плечами и тоже спрятал свою руку. К слову, мы и не имели привычки ходить, постоянно держась за руки, но я немного смутился из-за этого. — Ну пиздец, — произнёс я, не скрывая своего чувства. — Что? — тут же ответила Беркут. — И что это означает? Она снова кинула на меня свой возмущенный взгляд — и я отплатил ей тем же, тяжело вздохнув несколько раз для эффекта. — Блин, забей. У меня просто нет настроения. Ну конечно. Без проблем, блять. И мы шли дальше. В торговом центре я собирался купить себе нормальные струны для гитары. Самвелу хотелось найти новые шмотки, а Байда с Евой просто пошли с нами за компанию. В конечном итоге мы шли и болтали с пацанами втроём, а Беркут вытащила свой телефончик и начала активно вести с кем-то переписку. Как только мы дошли до торгового центра — это произошло прямо на лестничном пролете — мы поднялись, Самвел зашел первым, затем последовал Егор, а я замер и обернулся — всё думал, почему я не слышу шагов Евы позади. Я обернулся и увидел, что Ева всё ещё стояла внизу. Она даже не стала подниматься. — Чё ты? — крикнул я. — Зайди в личку и прочитай. Я сначала ничего не понял, потом… сука, пришлось достать свой мобильник. Я вообще не понимал, откуда появилась такая надобность сделать это прямо сейчас. Открыл новые сообщения. Сразу же впал в ступор. Ева Беркут: (пересланное сообщение) Антон Антонов: «как ты относишься к тому, что твой Саша купается в сугробах со своими одноклассницами? или у вас свободные отношения?» И приложенная к сообщению фотография — ровно с того ракурса, с которого на нас смотрели Андрюха, Янка, Алиса, одноклассники… стоп! Сука… — Бля, это… Ева… — я ещё раз посмотрел на неё, — это моя одноклассница. Да мы дурачились чисто, ты чего? — Я устала, — бросила она и обернулась. Я так и застыл там. — Санёк, ну вы чего? — это из дверей выглянул Барситонян. — Ничего, блять. Всё пиздато! Сначала промелькнула мысль — как-то неправильно будет показывать ему нашу переписку. Но затем я решил — да к черту. Мне пришлось снова разблокировать мобильник, но аппарат отказывался слушать мои команды — пальцы на холоде замерзли, я не попадал по цифрам кода. Я ещё и матерился как идиот, а Самвел тем временем наблюдал за тем, как Беркут отдалялась. — Вы посрались что ли? — Сейчас увидишь и поймёшь. Самвел просмотрел сообщение. — Ну пиздец, — ответил он. — Что делать? — Догоняй её, блять… — Ей нужно будет что-то объяснять, а у меня сейчас мозги не варят. Нужно понять… Понять, блять, чей это прикол… Я оборвал свою бессвязную речь и тупо уставился на Барситоняна — тогда мне стало понятно, что моя идея ему не зашла. — Слушай, Саш… Тебе бы просто её догнать и поговорить с ней нормально. Она же всё поймёт. У Евы сегодня с настроением не лады, но она перебесится. — Нет, — я покачал головой. — Чё за кипиш? — из-за двери выглянуло веснушчатое лицо Байдавлетова. — Забей, — я отмахнулся рукой. — Он с Ленкой спалился, — вывалил Самвел. — В смысле спалился? — Егор быстро заморгал, не понимая. — Да в прямом. — Бля, да вы серьёзно? — не выдержал я. — Саш, остынь. Приди в себя, эй, — Самвел похлопал меня по плечу, — за тобой косяк, но его легко исправить. — Это за мной косяк? За мной? Бля, охренеть просто… Это косяк того пидораса, который решил меня подставить… Да вы прекрасно знаете, что мы с Леной дружим, просто дружим… Блять… — Да ты почаще с Астафьевой обнимайся, что я могу тебе сказать… — бросил Самвел. Блять, но он даже не догадывался, на что может нарваться. — Вы в край что ли оборзели? Вы блять и меня, и Ленку знаете с первого класса как облупленных… — я вспылил и всё не мог затормозить. — Ага, знаем, — продолжал Барситонян, — надеюсь, ты не умудрился рассказать Еве про свою первую школьную любовь? — Бля, точняк, я помню началку… Ты же всё клинья к ней подбивал… — добавил Байдавлетов, — назло Тимуру, — и он вдруг как-то неоднозначно посмотрел на Самвела после того, как произнёс последнее. Причём, сука, когда Егор становился вот таким — серьёзным, но тихим и спокойным, будто бы понимающим, в чём дело — я бесился ещё больше. — Да пошли вы блять нахуй! — не выдержал я. — Сань, успокойся, остынь… — Самвел хлопнул меня по плечу. — Ага, вот блять, именно! Вы, блять, про это вспомнили, а про то, что вы меня чморили блять всем стадом, вы вспоминать отказываетесь! — Чего? О чём ты? Я сам заранее отказывался принимать то, что бы сейчас из меня полилось — все это многообразие резких слов, все эти обвинения в адрес моих лучших друзей. Всё, что накапливалось годами. Хорошо, что я ещё мог совладать с собой, успевая всё это контролировать… — Кто из вас помог Тимуру сделать это? — Сделать… что? — Ясен пень… Отомстить мне за его собаку! Егор посмотрел на Самвела, а Барситонян ответил ему кивком — и сделал он это довольно необычно. — Зачем ты сейчас так кивнул? Вы что-то скрываете, да? — Да о чём ты?! — возмущённо прикрикнул Егор. — Я блять знаю, что вы что-то скрываете. Все блять всё скрывают. Никто не может, сука, объяснить, в чём дело. Между вами заговор что ли какой-то, да? Я так и уселся на ступени рядом со входом в торговый центр и достал пачку сигарет. Прохожие удивлённо таращились на меня. Оглядывались, а я всё не мог угомониться: — Ну пиздец просто, товарищи… Вы думаете, я не чувствую, что вы сговорились? — С кем мы сговорились, Сань? Остынь… — мягко произнёс Самвел. — Вы думаете, я не знаю, что вы собирались у тебя в гараже? А меня не взяли… Что вы, блять, мутите? — закурив, я попытался уложить пачку обратно, но она упрямо не вписалась в карман и упала, сделав два сальто вниз по ступеням. Я до того взбесился, что даже не нагнулся, чтобы её поднять. Мне вдруг стало настолько фиолетово, боже мой… — Тебе об этом кто сказал? — Да не важно… — я смахнул с сигареты и опять повернулся, желая найти Еву взглядом, но она уже ушла слишком далеко, я не мог разглядеть её силуэт в толпе. Раздражённо кусая кулак, я сидел и вообще не понимал, что происходит. С чего вдруг такая агрессия, с чего вдруг эти назойливые ощущения того, что никто не понимает, почему я такой взбешённый. Тошнотворное желание мести. Откуда всё это? Почему именно сейчас, а не тогда? — Вы думаете, я всё забыл? А я помню… Я всё помню… И не смотри на меня так, Самвел… Бля-я-ять… Я накрыл голову руками. Ребята не стали слушать меня до конца — они просто ушли, оставив меня в покое. Сидя на ступенях, я попытался привести свои мысли в порядок. Только теперь вспомнил о том, с чего сегодня всё началось. Умная, но охреневшая. Пошла обходными путями. Как же я её недооценивал… Я медленно встал. Открыл список контактов, нашёл её и написал: САША БЕЛЬСКИЙ: «не охренела ли ты?» А потом треснул себе по лбу и быстро стёр сообщение. Не нужно было палиться раньше времени. Пусть думает, что я ни о чём не знаю. Расплата подкрадётся незаметно.