Заснувшие в скворечнике

Сашенька Бельский, 11 лет. Узкая тропинка, переплетенная кустами и зарослями, ведущая к железной лестнице — вратам в другие районы нашего тихого городка — стала нашим укрытием, тайным местом встреч. Здесь мы всегда прятались и разговаривали, сидя на скамейке — как и сегодня, будто бы в очередной раз мысленно сбегая от мира. — Август, — едва слышно вырвалось у меня, — почему-то именно в августе я чувствую так много вдохновения, это уже второй год повторяется. Влад сидел рядом и внимательно меня слушал. — Будут новые стихи? — Да… Ещё какие. Чувствую, что вернусь домой, и меня просто прорвёт, — с энтузиазмом пробормотал я, усмехаясь под конец. — Я рад это слышать. — Ты меня вытащил… Ты знаешь, до того, как мы начали общаться, я ведь всё равно в глубине души верил, что способен на что-то большее… Кстати говоря, у меня осталось не так много аскорбинок. Я всегда вспоминал о них с небольшой осторожностью, поскольку никто в городе не говорил об этих аскорбинках, и я боялся, что употребляю запрещённый препарат. — Мои запасы тоже на исходе, — ответил Конлак. — Блин, это правда? — Не паникуй, — он встретился со мной спокойным взглядом, — это значит, что нас ждёт ещё одно приключение. Прямо перед началом учебного года, кстати… — Бог мой кот, скоро начало учебного года, а я прочитал всего три книги за лето. — Серьёзно? — было заметно, что Влад не сильно этому удивился. — Да. Жесть. Уже представляю, как меня отчитают… Я ведь даже не веду читательский дневник. Мне хочется писать стихи, я не создан для учёбы, я не создан для профессий, которыми нас постоянно тыкают в нос. — Я всё это понимаю, и я согласен с тобой, но учителя не поймут тебя. На самом деле им до лампочки, кем ты хочешь быть, — мы переглянулись, и Влад продолжил, — подави в себе неприязнь, преврати её в дисциплину. И сразу после этого ты заметишь, как у тебя начнёт оставаться всё больше времени для творчества… Мы сидели в тиши, приближался поздний вечер. Мне нужно было идти домой. Я смотрел на Влада и в глубине его серых глаз видел, что он не просто дружит со мной — что он точно так же верит в меня и в мои работы. — А что за приключение нас ждёт? — Поездка в деревню к моей бабушке… Нужно будет подготовить твоих родителей. Сомневаюсь, что они отпустят тебя так запросто. А нам в любом случае нужно будет остаться на ночь, — всё это время Влад говорил, беглым взглядом осматривая овраг и стоящие вдоль него сарайки, а уже потом, заканчивая фразу, он обернулся на меня, — но мне кажется, что тебе понравится. — А как это связано с аскорбинками? — Не скажу тебе, откуда их беру, но мне нужно будет поехать в деревню. Тебя я в любом случае с собой возьму, помогать будешь. Прикроешь меня перед бабушкой, — он усмехнулся, вообразив себе что-то, что так и не озвучил. — Нужно будет как-то уговорить родителей… — Или же мне поговорить с твоей мамой, — он пожал плечами, предположив. — Так, я уже придумал… Кажется, придумал… Я намекну ей, что никуда летом не ездил. Они же с отцом всё равно выбирались куда-то, оставляли меня у крёстной. А я, по сути-то, так и не отдыхал… — Если ты знаешь, каким образом можно уговорить твою мать — это замечательно. * * * Весь этот прошедший период моей жизни — до того, как я встретил Влада и впервые почувствовал себя чьим-то другом — я принимал обзывательства сверстников как что-то естественное. Я слышал их и считал себя никчёмным, опущенным, смешным. Мне казалось, что так оно и было на самом деле. Но потом появился Влад, и он открыл мне глаза. Он помог мне понять, что все те годы издевательств и подколок были чистейшей несправедливостью. Благодаря ему я понял, что во мне есть что-то особенное. Во мне жил дар, на который было непростительно забивать, испугавшись чужого злорадства. Теперь я уяснил для себя раз и навсегда — насмешки, с которыми я сталкивался, не отражали меня. Лучи утреннего солнца неспешно прокрадывались в мою комнату сквозь занавеску. Я вторую неделю по счёту просыпался на рассвете, как будто будильником для меня служила неотложная потребность писать. Я уже несколько месяцев знал, что существую не просто так. Я — поэт, и моё проявление в этом мире было не случайно. Как говорил мне Влад, для него приём аскорбинок способствовал улучшению внимательности, а также помогал усваивать сложные учебные материалы. Но мой опыт оказался другим — их приём настраивал меня на писательство. С их помощью мир слов открывался для меня по-новому, и чем больше я погружался в сочинительство, тем ярче чувствовал свою уникальность. На следующий день мы с Конлаком встретились возле его подъезда. Я с трепетом в груди показывал ему новые работы, проглатывая предпоследнюю аскорбинку. Не позволив ему закончить чтение, я вдруг начал говорить. Я тараторил, сам того не понимая: — Посмотри… Думаю, это самый лучший стих за последнее время… — Безусловно, — отвечал Конлак. Каждый день приносил мне всё новые и новые открытия. Когда я направлялся домой из магазина и решил повернуть в сторону парка, одна девочка, идущая мне навстречу, так посмотрела на меня… Она будто бы меня узнала. А в мае в нашей школе проходил конкурс чтецов. Байдавлетов долго смеялся надо мной, ведь он думал, что я захочу прочитать стихи Пушкина. Но он облажался. Я читал свои стихи. Я не получил ни первого места, ни второго… Но мне было наплевать, потому что лично для себя я был победителем. Я запомнил их взгляды. — Почему я так меняюсь? Теперь мне наплевать на мнения одноклассников… — Ты взрослеешь, — с лёгкостью в голосе отвечал Влад, — ты становишься гораздо сильнее, чем был. И дело даже не в возрасте… — Мне всего одиннадцать. Но я чувствую, что пережил так много… — Это понятно. Травля в школе, давление от учителей, от родителей, которые заставляли тебя учиться… — Родители не всегда заставляли меня учиться, — вспомнил я, — у меня были своего рода стимулы. Хочешь компьютер? Учись. Хочешь приставку? Учись. Закончишь четверть на отлично — будет тебе и то, и другое. Дело в том, что в глубине души я всегда был один. Когда я начинал писать стихи, я просто спасался от одиночества… Вернувшись домой, я до позднего вечера никак не мог найти повод, чтобы наконец-то поговорить с мамой. А ночью ко мне пришло новое внезапное желание… Я напрочь забыл о просьбе Влада, поскольку очень захотел прочесть свои самые первые стихи. С восходом солнца я принялся разгребать ящики под столом, вынимать каждый и вытряхивать их содержимое на пол, а потом перебирать уйму исписанных тетрадей за всю начальную школу. Я надеялся найти свои первые стихи. Проснувшись, родители зашли в мою комнату и застали меня в этой куче ученического барахла. — Что произошло? — спросил отец. — Я просто решил навести здесь порядок. — Давно пора, — он улыбнулся так, словно очень долго ждал от меня этих слов. Я помнил эти первые отрывки, плотно засевшие в голове. Мои стихи по мотивам мультиков, какие-то смешные четверостишия про школу и одноклассников… Я так хотел найти самые первые работы, чтобы удостовериться в том, чего я так долго не замечал и лишь в этом году обнаружил. — Мам! Помнишь, мы отбирали старые тетради, чтобы увести их на дачу? Где они? — Ты про макулатуру для розжига костра? — она, ничего не понимающая, развела руками. — Да! Так, стоп… Вы собирали их, чтобы сжечь? Я не стал дослушивать, но это было уму непостижимо! Какой ужас, они собирались взять мои работы и просто сжечь их на даче? Я помчался к шкафу в прихожей. — Осторожно! Не разрывай узлы, всё разлетится! — кричала с кухни мама. — Я знаю, что ты любишь рвать вместо того, чтобы развязывать. Я рыскал по пакетам и заглядывал в каждую тетрадь, просматривая отрывки учебных дней из прошлого. Как же много тетрадей я исписал за четыре года… И тут, почти на дне одного из пакетов я увидел их — обложки со знакомыми рисунками, при виде которых я сразу же замер. — Наконец-то, — прошептал я вслух. Схватив тетрадки со стихами, я умчался в свою комнату и с предвкушением запрыгнул на кровать. Решил, что займусь порядком чуть позже. Раскрыл первую тетрадку, и в глаза тут же бросились самые первые стихотворения. Какое-то время я внимательно читал их, пытаясь проанализировать собственные чувства. Я всё думал: наверное, стоит выбрать пару-тройку стихов и переписать их заново. Модернизировать, так бы сказал Конлак. Отец пару раз заглядывал в комнату и ругался, что я развёл бардак, но так и не принялся приводить комнату в порядок. — Ну сейчас, ну сейчас! — отвечал я, пряча тетрадки за спиной. Я перечитал первую тетрадку от корки до корки. Фломастерами ставил галочки возле каждого стихотворения, которое казалось мне наименее безнадёжным. Ощутив какую-то долю разочарования после того, как мною были прочитаны не менее двадцати странных и наивных стишков, я вдруг почувствовал, что энтузиазм покидает меня. Я подошел к письменному столу — прошелся прямо по учебникам, разбросанным на полу. Надеялся взять пластиковую баночку и обнаружить в ней ещё одну маленькую аскорбинку. Думал, может быть, она прилипла к донышку… Но нет. Ничего не осталось. И я опять вернулся на кровать. Моё внимание привлекла вторая тетрадка — я подумал, что сейчас найду в ней какой-нибудь наглухо забытый шедевр. Раскрыв её, я чихнул — то ли от пыли, то ли от недоумения. Это были не стихи. Это были какие-то записи. Глубоко вздохнув и утерев нос, я принялся читать: «МОЯ ШКОЛА. Мою учительницу зовут Наталья Владимировна. У меня есть одноклассники. Андрей Лиманский хороший добрый, он всегда хорошо относится ко всем. Он спрашивает как у меня дела. Самвел Барситонян тоже хороший мальчик. Он приехал из Армении и теперь живет здесь. Он смешно шутит. Наталья Владимировна говорит что у нас дружный класс. Егор Байдавлетов часто плачет. У него не получается быстро читать и он плохо пишет, но Андрей Лиманский ему помогает. Тимур Лазарев тоже приехал откуда-то, но я не помню где он жил. С ним все дружат и он всегда помогает другим. Но Наталье Владимировне он не нравится. Однажды она сказала что он глупый при всем классе. Она сказала чтобы мы ее извинили и родителям не говорили что она его обзывала. А я ей испортил журнал когда она отходила. Я его мелом изрисовал. Потому что она Тимура обзывала. Она спрашивала потом кто это сделал и говорила что обязательно узнает. Андрей Лиманский знал об этом я ему сказал по секрету. Но он не скажет никому. С Андреем я дружу. А Наталью Владимировну не люблю потому что она так общается как будто думает что все мы дураки. Она однажды наорала на Тимура и я видел что он ушел в туалет и он плакал. Когда я пришел я видел что у него слезы. Он на меня посмотрел и я подумал что сейчас вернусь и ударю Наталью Владимировну потому что она обидела Тимура. Когда я рассказал об этом Андрею он сказал чтобы я никому не говорил что я хочу за Тимура заступаться, потому что мальчики сами за себя заступаются. С Андреем я дружу, он хороший. А Тимура никто не посмеет обижать потому что мне больно когда я вижу что ему говорят потому что он очень хороший. Я хочу всех бить кто его хоть раз обидит. Ещё у нас есть Лена Астафьева…» Я не стал дочитывать. К горлу подступила тошнота. Я первым же делом бросил тетрадку на пол. Развалился на кровати и закрыл лицо ладонями. Это было так неожиданно. Мне казалось, что я никогда в жизни не написал бы такое. Но, напротив, помимо удивления ко мне пришло какое-то чувство отвратительной теплоты. Читая, я вспомнил, как в тот день забежал в туалет и смотрел на Тимура. Когда он обернулся, я почувствовал, что… что… Я даже не хотел вспоминать, что я почувствовал. Это было уму непостижимо… Я сразу захотел бежать к матери и расспрашивать. Быть может, она читала всё это? Но потом я подумал: нет! Бог мой кот, надеюсь, она никогда этого не прочтёт. Я думал спросить у неё… Возможно, она бы вспомнила, что я рассказывал о своих одноклассниках, когда только пошел в первый класс. Может быть, я произносил какие-то странные мысли вслух, которые заставляли её задуматься… Почему я хотел заступаться за Лазарева? Как же так получилось, что мы стали врагами? Неужели всё это произошло из-за его собаки? Меня впервые так странно затрясло, потому что я вдруг вспомнил то чувство. Его бледные, мокрые щёки. Я даже не знал, как это описать, когда ты видишь одноклассника, который плачет, который до этого никогда, ни разу в жизни не плакал и не пускал эти эмоции, и ты готов ударить каждого, кто навредил ему, потому что ты… потому что ты… Чуть позже я всё-таки подошел к матери. — Мам, а можно, я с другом поеду в деревню на один день? — С каким другом? — С Владом. Вы знакомы. Он едет в деревню к бабушке с ночёвкой. — А сколько ему лет? Я забыла… — Тринадцать. — А, ну… Может, он сам зайдёт к нам и расскажет? А с кем вы будете? Он едет с родителями? — Да, — соврал я, — с родителями. Пока мама в раздумье молчала, я хотел добавить, что всё лето провёл дома — она ведь должна была учесть этот факт. В итоге она ответила, что поговорит с отцом, чтобы принять общее решение. Но, совершенно точно распознав интонации в её голосе, я понял, что поездка мне обеспечена. — Мам, — я не сдержался, — а ты не помнишь, я с кем-нибудь дружил в первом классе? — Если честно, помню очень смутно… — А я что-нибудь рассказывал про Андрея Лиманского? — Андрей — это хороший мальчик. Ты всегда хорошо о нём отзывался. — А Тимур… — я чуть было не поперхнулся, — который Лазарев. — Тимур, ну… Он не особо отличался по учебе, всё время шатался по улицам, и мы с отцом не очень-то и одобряли бы эту дружбу. — Так мы всё-таки дружили? — Не помню, ты просто периодически рассказывал о нём. — Очень часто? — А к чему такие разговоры? Мать всегда любила так говорить. Что-то спросишь — и сразу «а к чему такие разговоры». После уборки я отправился на прогулку. Изначально я хотел взять обе тетрадки, чтобы показать их Владу, но потом решил, что сделаю это позже, когда соберусь с мыслями. Я и сам не до конца понимал, что именно хотел у него спросить. Я просто бродил по улице и случайно дошёл до детской площадки, на которой впервые попробовал аскорбинки. После того, как все мои запасы иссякли, я вновь вернулся в свою оболочку и начинал нервно думать о всяких небылицах. Я вспомнил про свой класс, о котором успел забыть на всё лето… Я опять почувствовал себя таким нелепым… И вновь боялся встретить кого-нибудь из школы, кто при встрече мог бы показать на меня пальцем своим друзьям и прошептать что-то смешное им в уши. Я не понимал себя, не понимал свои мысли. Не понимал, о чём я только думал, когда был ребенком, и почему старался защищать Тимура. Не знаю, почему так произошло, но я дошёл до его дома. Я хотел ещё раз перечитать записи на кирпичной стене, чтобы вновь напомнить себе, что этот человек сделал со мной. Как только я подошёл, сразу же заметил, что записей больше не было. Их кто-то стёр. Нет, естественно, кое-какие строки я всё еще мог разглядеть, но большая их часть исчезла. Я посмотрел на дверь подъезда, почему-то предполагая, что он, как и полгода назад, сейчас выбежит и спросит, что я делаю возле его дома. Но Лазарев, вероятнее всего, где-то гулял. И я пошёл дальше. Вечером у меня родились новые строки. откуда ни возьмись — опять проклятье напомнит о себе в пучине ночи и о несуществующих объятьях в слезах твоих мой самый первый очерк ты не смотри — готов тебя убить и придавить безжалостно подушкой за то, что ты пытался погубить за то, что раньше был таким послушным Я не понял и половины из того, о чём написал. Я вложил новоиспечённый стих в ту самую тетрадку и уснул. Спустя несколько дней, когда мы были готовы к поездке, Влад заглянул к нам домой. Он был в костюме — в брюках и пиджаке, ещё и сказал моей маме, что он только что ездил со своим отцом на важную встречу. Я впервые в жизни видел его таким джентльменом, но понимал, что это было во благо тому, чтобы мать меня отпустила, заметив, как прилично он одет. Про его умение общаться со взрослыми я бы вообще промолчал — Влад с лёгкостью поддерживал подобные беседы. Когда мы покидали квартиру, мама сказала напоследок: — Мне нравится, что ты дружишь с этим мальчиком. Мне кажется, что он отличник. — Да, он отличник! — я почувствовал, с какой гордостью произнёс это. — Ты говоришь, ему четырнадцать? — Тринадцать. — А кажется, что все четырнадцать, — усмехнулась она. — Вот видишь, я всё-таки умею выбирать друзей! Я закинул рюкзак за спину и отправился вслед за Владом. Мы должны были добираться на электричке. Конлак оставил меня дожидаться его на перроне, а сам отправился в здание вокзала, чтобы приобрести билеты. По платформе ленивым шагом бродили полицейские. Я наблюдал, как они остановились возле только что вышедшего из прибывшего поезда экипажа. Они разговаривали, курили и о чём-то смеялись. Я всё думал: это так странно, полицейские и кондукторы стоят и беседуют вместе, и первые ничего не говорят вторым по поводу сигарет. К тому же, я заметил знак «курение на платформах запрещено». В этой жизни я ничего не понимал. К тому времени, как Влад вышел и принялся искать меня, я уже успел затеряться в толпе ожидающих. С каждой минутой их становилось всё больше и больше. Я спрятался прямо у железных перекладин, огораживающих платформу от улиц города. — Стой, погоди, — я произнёс это, будто меня только что осенило, — а как ты билеты купил? Их же не продают тем, кто младше шестнадцати, или я чего-то не знаю? — Расслабься, — ответил Конлак, — мы едем в пригород, паспорт предоставлять не обязательно. Когда электричка подъехала, мы забрались в первый же вагон, спрятавшись в самом его конце. Я снял с плеч рюкзак, подвинул его ближе к окошку и уселся рядом. — Ты какой-то напряжённый, — заметил Влад. Я не сразу понял, о чём он. Чуть позже почувствовал, как кто-то под столом щекочет мою коленку. Я заглянул вниз, замечая, как он протягивает мне таблетку с белыми выпуклыми крапинками. Наконец-то. — Расслабься уже, — улыбнулся он. Я проглотил витаминку, запивая её минералкой. — А ты не будешь? — Пока не хочу. Ну, что ты чувствуешь? Прежде чем ответить, я взял рюкзак на коленки, расстегнул молнию и вытащил тетрадку. — Чувствую, что хочу писать. — Мне нравятся эти эмоции, — тихонько добавил Влад. Его серые глаза так вдохновенно смотрели на мои руки. Одна поглаживала чистую страницу, а вторая крепко сжимала ручку. — Ты знаешь, я… — Что? Вдохновение ещё не пришло? — Нет, идей довольно много… Просто… Ах ты, блин! Я оставил другие тетрадки дома. Собирался показать тебе кое-что… — Ты хотел показать мне новые стихи? — Старые. И не только стихи, — последнее я практически прошептал. — Что ещё? — В общем… Нет, я пока не знаю, как тебе объяснить. Давай обсудим позже… Влад нагнулся ко мне через стол и жестом показал, что я должен был сделать то же самое. Я потянулся к нему, и тогда Конлак прошептал мне на ухо: — У бабушки в деревне есть ещё одна веселая штука. Так что не переживай, мы обязательно поговорим обо всех твоих заскоках. — Хорошо, — я ответил ему, когда он уже отворачивался и отодвигался обратно, и меня смутило, что я легонько коснулся его щеки своими губами. Это было так нелепо. Электричка высадила нас на перроне с красно-белой вывеской «Лукоянцево», и уже тогда, любуясь красотами новых для меня мест, я заметил, что здесь не было ни единого намёка на жилое поселение. Я долго смотрел на болота, у берегов сплошь затянутые тиной и семействами маленьких белых кувшинок. Но мы свернули в противоположную сторону, потому что нам нужно было следовать по дороге вдоль соснового леса. Чуть позже из грунтовой она превратилась в каменистую, а уже потом я ощутил под ногами обычную землю, что практически не впитала в себя вмятины от машинных колёс. И там, чуть дальше, я заметил начало деревни. Влад о чём-то мне рассказывал, но я практически не вслушивался, думая о чём-то своём. Наш текущий диалог на каждом новом слове постепенно вылетал из головы. Я всё хотел убежать от Конлака, рвануть прямиком в сосновую чащу, вдыхать запахи лесной сырости, собирать ветки и мох, искать грибы… — Он практически в самом конце, — рассказывал мне Влад. — Кто? — Дом моей бабули. Мы прошли через калитку и уже следовали вдоль жилых домов, которые больше напоминали мне дачные участки. Нет, я это к тому, что ни разу в жизни не был ни в одной деревне, но у нас был огород. И сравнить мне было практически не с чем. — Я ищу пугало… Ни на одном участке не вижу… — я любопытно глазел по сторонам. — Зачем? — удивился Влад. — Я всегда их боялся… Не знаю, иногда иду по дачным участкам и чувствую, как сердце начинает быстрее биться. Только бы не смотреть, не смотреть в ту сторону… А я всё равно смотрел. Как будто что-то, сидящее во мне, заставляло это делать. Я любил смотреть на вещи, которые пугали меня. Чтобы напугать себя еще сильнее… Какая-то чепуха… — Ты боялся, но в то же время пытался испугать себя ещё сильнее? Это какой-то мазохизм. — Мазо… что? — Мазохизм, — повторил Влад, — мазохистами являются люди, любящие причинять себе боль. Не только физическую. Чаще всего я встречаю моральных мазохистов. Это так, к слову… — Мне кажется, что это про меня. — Считаешь себя мазохистом? — Ну… Ты знаешь, мне никогда не хотелось причинять себе боль. Но со мной бывает так, что я специально заставляю себя представлять какие-то картины, в которых боль причиняют мне. Чаще всего я думаю об этом перед сном. Я люблю представлять, как меня используют, но делают это так, словно… Словно на самом-то деле это по обоюдному согласию. — Я ликую… Какая прелесть бытия, какое изящество мысли… — Перестань, — я легонько пихнул его в плечо. Влад, остановившись у калитки, потёр это место на своём теле и с лёгкой полуулыбкой взглянул на меня. — Нет, всё нормально. Я не стебусь. Ты же творческий человек, тонкая натура… Я и представить себе не могу, что же там творится, в твоей голове… Видимо, эти мысли наталкивают тебя на лучшие стихи… — Бог мой кот… ты попал в точку. На днях я накатал один стих и собирался поговорить с тобой об этом, но… я оставил его дома. В той самой тетрадке… — Не помнишь наизусть? — Нет. Хотя… Как-то там… Погоди. Я тронул его за руку перед тем, как он пытался повернуть железный защёлкиватель и распахнуть дверцу калитки. — Ну? — Откуда не возьмись — опять проклятье напомнит о себе в пучине ночи! И… И… — я старался говорить максимально чувственно и выразительно, но запнулся. — И? — И… о каких-то там объятьях… Я… Я не помню! — А я думал, что великие поэты никогда не забывают свои творения, — усмехнулся Влад. — Иди нафиг. — Я никогда над тобой не смеюсь, Саша. Я просто… ликую. — Ты смеёшься надо мной, Влад. Что вообще обозначает это слово? Ликую… — Для меня это означает «молча испытывать восторг», — пояснил он, — Саш, ты опять начинаешь загоняться? Подожди до вечера… Последнюю я отдал тебе в электричке… — Нет, всё нормально, я… — Просто подожди до вечера, — он похлопал меня по плечу и уже потом, пропуская меня следом за собой, отправился к дому. — Хорошо. — И да, — он опять обернулся, — тебе тоже тринадцать. — Что? — Для моей бабули тебе тринадцать лет. Веди себя подобно взрослому мальчику, как ты и умеешь. Это был небольшой домик в два этажа. В первую секунду я подумал: ух ты, настоящий теремок. Он напоминал эти удивительные домики, изображённые на страницах детских красочных сказок. Но возможно, что всё это лишь казалось мне, потому что я не представлял себе, что же такое — иметь свой домик в деревне и привыкнуть к тому, как он выглядит. — Милок, наконец-то! — отозвалась пожилая старушка, наблюдающая за нами на скамье у самого крыльца. — Привет! Она подскочила и принялась целовать его в обе щёки и нос. Я хотел рассмеяться. — Это Саша! Старушка взглянула на меня сквозь свои толстые, круглые очки. — Твой новый друг? Здравствуй, Саша! Тебя отпустили родители? — Саше тринадцать, всё нормально. Он уже не такой ребенок, чтобы его куда-то не отпускали, — улыбнулся Влад. — Ох, милок… — она очень странно, будто бы только приличия ради улыбнулась и отправилась в дом. Когда я забрался на второй этаж, в комнату Влада, он почти сразу же спустился вниз и просил меня не покидать его комнату. На какое-то время мне пришлось остаться в полном одиночестве. Только потом, разглядев существо, спящее на краю его кровати, я понял, что был здесь не один. — Кс-кс, — позвал я котёнка, свернувшегося в клубок. Котёнок тут же повернул свою мордочку в мою сторону. — Персик! — воскликнул я от неожиданности. — Ничего себе, как ты на него похож… Влад задерживался. Я, изрядно сожравший себя любопытством, всё-таки подошел к лестнице и спустился на пару ступеней вниз. — Мне так грустно за тебя, милок… Не было и дня, чтобы я не переживала… — услышал я с первого этажа. — Не надо, ну пожалуйста! Я не посещал врачей уже полгода. Хватит этих глупых разговоров… Бессмысленная трепня языком, основанная на пустом месте. — А друзья-то у тебя все молодые такие… — Саша — мой хороший друг. Мне не важно, сколько ему лет. Не имеет значения, к какой возрастной категории относится человек, если в его разуме живут здравые и мудрые мысли. — Ох, как заговорил… Как и отец твой по юности говорил… Вот умеешь-то… — А теперь вспомни, через что ему удалось пройти… Вспомни, с чего он начинал, имея похожие проблемы… У меня всё хорошо, правда! Я поступаю в колледж… Мне разрешили пойти, мне выдали справку… Я закончил, понимаешь? Прошу, никогда не говори об этом… И Влад очень быстро выбежал обратно, в коридор. Только сейчас он заметил моё любопытное и встревоженное выражение лица. — Пойдём! — трезво произнёс он, поняв, что я всё слышал. И мы вернулись в его комнату. — Ты чем-то болен? И ты поступаешь в колледж? Я почему-то думал, что… — Ну да, в колледж, — сразу перебил он меня, — да, в который поступают после седьмого класса. Я хотел бы стать… Хотел бы стать пилотом. Я хотел поступить в колледж, чтобы в будущем меня взяли в авиационный институт. Понимаешь, это ведь такая опасная профессия, с детства нужна особая подготовка… По этой причине мне и справку с трудом удалось достать… Не каждого… в пилоты берут… Он говорил так напряжённо, но я понимал, что Влад просто переживает. Он то и дело следил за моим взглядом, отчего я постоянно отворачивался и делал вид, что продолжаю осматривать комнату. — Ну хорошо… Просто твоя бабушка так переживает… И… Прости меня. Прости, что я подслушал. — Ничего, — он выдохнул и разбавил молчание между нами своей тёплой улыбкой. — А почему она так смутилась из-за моего возраста? — Понимаешь, я не люблю врать своей бабушке. И я признался, что тебе одиннадцать. — Твой котёнок так похож на моего Персика… — Его зовут Маркиз. Ничего удивительного, тигровый окрас — самый распространенный среди домашних кошек, — Влад уселся на кровать, поглаживая котёнка, — мы недавно подобрали его на улице. После полудня бабушка Влада накормила нас вкуснейшей жареной картошкой с луком, которая только теперь в моей голове сошлась с понятием «картошка по-деревенски», но как же она отличалась от приторной фастфудовской еды… Мы не могли разговаривать спокойно, когда она находилась в кухне. Но стоило ей только периодами отлучаться на улицу, как мы вновь начинали о чём-то смеяться и говорить о всяких вещах, что были понятны только нам двоим. Чуть позже мы отправились гулять по всей деревне. Влад увёл меня за калитку и, указывая на статную сосну, рассказывал о том, что когда-то здесь был домик на дереве. Он всё говорил и говорил, а я слушал, но вновь ничего не запоминал, поскольку мне хотелось приблизить вечер, и я всё думал об этом. — А вон там, за пролеском, ты видишь? Там луг. Мы прибегали туда с ребятами, чтобы набрать клубники. И чуть дальше — озеро. Мы бегали купаться, но купаться было запрещено, и мы брали с собой сменную одежду, вплоть до трусов, чтобы родители ни о чем не заподозрили… — У тебя было такое веселое детство, — я с тёплой грустью пожимал плечами. — А у тебя будет удивительная творческая юность. — Нет… — Боже… Ты опять раскисаешь… — Нет, ни грамма. Всё хорошо. Всё, о чём попросил меня Конлак дальше — вместе с ним вернуться к дому, а затем — притвориться, что на втором этаже мы находимся вдвоём. — Слушай, а давай пойдём вместе? — Нет, — он отрицательно замотал головой, — вместе не получится. У меня чрезвычайно секретная миссия. Я послушно побрёл за ним на второй этаж. Он попросил меня проследить, чтобы бабушка в этот момент находилась в доме, а сам распахнул окошко и, перелезая через него, каким-то образом спустился вниз. Ждать его пришлось недолго. Я сидел с тетрадкой в руках, ожидая, что сейчас напишу о чём-нибудь, но строчки попросту не хотели лезть в мою голову. В итоге из меня вылилось что-то вроде того: «что я вижу в тебе — никому не скажу и, к тому же, давай-ка прощаться может быть, о тебе я напрасно сужу я хотел бы с тобой не встречаться не смотри на меня, никогда не смотри этим пристальным взглядом с укором я жалею опять, так напрасно пошли мы с тобой в одну чертову школу» Когда я дописывал последнюю строчку, кто-то постучал. Я не сразу понял, что это был стук по стеклу, а затем обернулся и помог Владу забраться в комнату. — Ну держи, Пушкин, — его лицо растянулось в приятной улыбке. Я, с восторгом принимая из его рук свёрток с маленькими таблеточками, плюхнулся на койку обратно. — А ты говорил, что будет что-то ещё… Влад улыбнулся. — Я думал, что ты об этом забудешь… Вскоре бабушка отправится спать. И тогда я пролезу в её кладовку. А теперь помоги-ка мне, — и он схватился за подлокотник стоящего возле кровати кресла. — Что нужно делать? — Отодвинуть его. После того, как мы сдвинули кресло с привычного местоположения, я обошел его и очумел от восторга: здесь была какая-то потайная дверца. — Что там? — Вход на чердак. Ну, если быть точнее, когда-то этой стены просто не существовало. Весь второй этаж был чердаком. Несколько лет назад мы переоборудовали его под мою комнату и… секретное укрытие. — Покажешь? — Естественно… Конлак распахнул дверцу. Ползти за её пределы пришлось на четвереньках, настолько она была маленькая. Изначально я напугался, поскольку боялся паутин и маленьких пчелиных домиков, что любили вырастать на потолках в сарае на нашем дачном участке… но здесь было довольно чисто. Что-то вроде ещё одного спального места, раскиданные одеяла и подушки, какие-то книги… А в самом конце — маленькое, круглое окошко. — А теперь подожди меня… — Ты любишь здесь читать? — я спросил, поскольку не сразу услышал, что перебиваю его. — Да… Подожди, я сейчас вернусь. Я запрыгнул на покрывало, переполз к самому окошку и сквозь него любовался окрестностями, сосновым лесом и соседскими домами, что были видны отсюда. Чуть позже я просто распластался на мягком полу, подложив под голову подушку. Аскорбинка начала действовать. Когда Влад вернулся, я поднялся на локтях и с каким-то подозрением уставился на стеклянную бутылку, что он притащил. — Что это? — Чистого рода спирт, — Конлак облизнулся. — Спирт? Это… Стой, на что это похоже? — Ну, сейчас мы добавим немного колы, и получится самый настоящий алкогольный коктейль. — Алкоголь? Стой, но… — Ничего страшного, — успокоил меня Влад, — тебя отпустит. Мы же не собираемся напиваться до отключки. Так, сейчас, я за колой… Прибереги пока у себя. — Ты стащил спирт из бабушкиной кладовки? — спросил я, принимая из его рук бутылку. — Она его не хватится, уж поверь, — он кивнул. Когда Конлак вернулся, и вернулся уже окончательно, захлопнув за собой дверцу, мне было поручено смирно сидеть и наблюдать за тем, как он переливает спирт в неполную бутылку с колой. — Настало время удивительных историй, — прошептал он и сделал первый глоток. Я с испугом наблюдал за тем, как он пьёт из горлышка. — А почему с тобой ничего не произошло? — решил поинтересоваться я, как только он всучил напиток мне в руки. — Потом произойдёт. Давай же, пей. — Это не горько? — я подозрительно осмотрел бутылку ещё раз. — Ты не почувствуешь. Мы размешали. На вкус оно было сладко, но чуть позже я умудрился почувствовать в горле что-то, похожее на привкус после приёма лекарств или микстуры. Спустя какое-то время я почувствовал, что стал очень ленивым, но от этого довольным, как будто я несколько часов провёл под капельницей. Я откуда-то помнил эти ощущения. Я поднимал руку и наблюдал за тем, как мои пальцы сжимаются в кулак и снова расслабляются. Я смотрел на это и смеялся, а Конлак, наблюдая за мной, тоже улыбался. — Я похож на лепешку… — На лепешку? — спросил Влад. — Да. И мне так смешно… Я похож на поролоновую куклу. — Ты похож на красивую куклу. На будущую звезду. На поэта, что разобьёт сердца множества людей… — прошептал Конлак, — на кумира маленьких девочек. — Кумир маленьких девочек… — повторил за ним я. И мы продолжали говорить об этом. Через некоторое время я поймал себя на мысли, что меня больше не тянуло делиться с ним воспоминаниями о первых годах школы. Младшие классы остались позади. Я был воодушевлён. В данный момент мысли про одноклассников опять казались мне не совсем важными — может, из-за того, что я вновь погряз в представлениях своего будущего. Впереди была целая жизнь… — Как интересно получается, правда? — шепнул Влад. — Что? — Действия аскорбинок вперемешку с действием алкоголя. Ты чувствуешь себя волшебником… — Волшебником и лепешкой… Мы засмеялись. Влад переполз ко мне ближе. — У тебя же была девочка, по-моему. — Какая девочка? — Ты любил какую-то Лену. Я на какое-то время замолчал, глупо уставившись в потолок. Сейчас мне будто бы требовалось чуть больше сил, чтобы подбирать верные слова. — Ну да. Астафьеву. Свою одноклассницу. — Что бы ты чувствовал, если бы сейчас вместо меня здесь была она? Ты хотел бы к ней прикоснуться? — Конечно хотел. Я хотел бы потрогать её косички. И нос. — А ты захотел бы обнять её? — Да, но в первую очередь я хотел бы потрогать её за нос. У неё такой милый носик… Я и сам не заметил, как начал говорить всякие глупые вещи. Я не понимал, в чём дело, но мне нравилось это ощущение. Влад изумлённо смотрел на меня, но он всё ещё казался мне серьёзным. — Почему с тобой ничего не происходит? — спросил я. — Например? — Я превратился в… лепёшку. А ты — нет. — Это всегда так, когда ты пробуешь алкоголь впервые. — А… ну, наверное… буду знать. Я медленно сползал с подушки вниз. Захотелось валять дурака и начать кривляться. Такое глупое желание, такие смешные эмоции, я почему-то хотел разрешить себе дурачиться и много смеяться. Я хотел, чтобы Влад смеялся вместе со мной. — А давай поиграем… Я буду Леной, а ты — Сашей Бельским, который остался наедине с Леной. — И в чём будет суть игры? — Представь, что я — Лена. — Хорошо. И… что мне делать? — Пользоваться моментом, — ответил Конлак, — ты бы захотел запереть её в этой кладовке? Я перестал улыбаться и поперхнулся. Валять дурака и болтать ногами сразу же перехотелось. — Зачем мне её здесь запирать? — Ну… Чтобы чувствовать, что ты управляешь ситуацией… Что можешь прикасаться к ней, обнимать её или связать… — Зачем мне её связывать? — Чтобы она боялась тебя… Чтобы она знала, что от тебя не сбежишь… — Влад вдруг стал таким серьёзным, каким никогда не был до этого, — что ты можешь наказать её, если почувствуешь, что она захочет сбежать от тебя… Ты ведь захотел бы, чтобы в этот миг она принадлежала только тебе? Чтобы ты мог трогать её за нос, за плечи… Влад случайно коснулся моего плеча, или не случайно, или для того, чтобы показать мне, как это… Следом он перебежал пальцами вдоль моей руки до самой ладони. — Ты знаешь… Я… — Забей, меня иногда захлёстывает. Хочешь ещё? — Влад, приподнявшись, потянулся к бутылке с фальшивой колой. — Я не знаю. А ты будешь ещё? — Да, — он, прочистив горло, наклонил бутылку на себя и сделал пару-тройку глотков. Я следил за тем, как небрежно он пил, и видел, как несколько капель проскочили мимо и спустились вниз по его шее — до того сильно он задрал голову. Пришлось вновь приподняться и сделать то же самое. Когда я в очередной раз, завернув крышку, плюхнулся на подушку, он продолжил говорить: — У меня бывают своего рода… представления. Я просто думал, что у тебя они тоже есть, — он столкнулся со мной взглядом, а я продолжал молчать, — если нет, то забей. Из-за алкоголя у людей немного сносит крышу. — Сносит крышу? — Да. Совсем чуть-чуть и по-хорошему, если ты знаешь меру. — Нет, я просто… Я понял, о чём ты мне говорил. И я хотел бы наоборот… — Наоборот? — Всё, о чём ты сказал мне… Эти представления у меня тоже есть. И я хотел бы, чтобы было наоборот. Я хотел бы, чтобы она прикасалась ко мне, а я — сопротивлялся… А она всё равно хотела бы прикасаться ко мне. — Вот так? Влад нагнулся надо мной, ухватив рукой мою шею, легонько надавил на горло. Вначале я ничего не понял и прокашлялся. Он, рассмеявшись, отпрянул от меня и сказал: — Неужели тебе это нравится? Когда волна смущения отпустила меня, я всё-таки решил ответить честно. — Да. Я перевёл дыхание, закусил губу и вновь задумчиво уставился в потолок. Никогда не делился ничем подобным. Ни с кем. Это было очень волнительно. — Окей, — спокойно ответил Влад, — мы можем представить, что Лена — это я. Я ещё раз вспомнил, как он прикасался ко мне. — Давай. — Ты уверен? — по его лицу проскочила любопытная усмешка. — Ну… Я… Что мне делать? — Отпираться от меня… наверное… Свет последних лучей проскользнул сквозь окошко на лицо Влада, на его влажные, вспотевшие щёки… Здесь стало невыносимо жарко. Он вновь нагнулся ко мне и вжался своими руками в мою шею, причиняя мне этим новый небольшой дискомфорт, а я только теперь понял суть игры — я схватил его за запястья и попытался освободиться, отталкивая его руки, царапаясь и пихая его. — Что мы делаем? — спросил у него я, когда его напряжённое лицо в очередной раз нависло над моим. — Да чёрт его знает. И мы вновь упали на подушки. Улыбки прыгали по нашим лицам, обезумившим от происходящего. — Видимо, тебя это тоже вставляет, — заметил он. — Меня вставляет полностью противоположное, если быть точнее. Ну… как это сказать… тебя вставляет то, что делаешь ты. А меня — то, что делаю я. — Забавно. Будешь ещё? — предложил Влад, нащупывая бутылку рукой. — Ага. И мы вновь совершили по несколько глотков. — Знаешь, такое чувство, что мы как голубые, — усмехнулся я. — Мы не голубые… По этой игре я — Лена Астафьева, твоя одноклассница. — Как мне представить это? — Закрой глаза, — вполголоса произнёс Конлак. Я закрыл глаза. — И что дальше? — Не знаю. Хочешь продолжать сопротивляться? — вновь прошептал он. Не зная, видит ли он это, я медленно кивнул головой. — Ну ладно, — он вздохнул, — тогда сопротивляйся. И мы продолжили. Я толкал его и бил ладонями в то время, как он вновь прикасался к моей шее. И когда он снова надавил мне на горло, вместо того, чтобы схватить его за руки, я еще сильнее впился ногтями в его запястья. — А ты хотел бы поцеловать Лену? — Наверное. Я почувствовал, как его холодные ладони с шеи поднялись чуть выше, до подбородка. Я почувствовал его дыхание так близко, что сразу сморщился, захотел вжаться в подушку что было мочи. — Не хочешь? — прошептал он мне в губы. Я понимал, что хотел что-нибудь ответить, но если бы только раскрыл рот… — А, ты же сопротивляешься… — прошептал он снова. Я хотел опереться руками на его плечи, чтобы не разрешать ему приближаться ко мне, однако, он прижал ладонью мой локоть, а второй рукой вновь спустился к шее. — Девочка Лена всё равно сделает это, Саша Бельский, — прошептал он. Я прогнулся в спине, стараясь задрать подбородок как можно выше, так, чтобы он ничего не смог сделать. В мысли пришло что-то другое: я никогда не чувствовал, что Влад настолько сильный. Я и предположить не мог, что он может в один миг заставить меня подчиняться. Я схватил его за руки, стараясь как можно скорей отпрянуть от него. Я снова врезался ногтями в его запястья, когда он пытался предотвратить мой побег. — Ну ничего себе… Какой ты дерзкий… Мои глаза были закрыты, однако, я чувствовал, что он ухмыляется. В один момент мне захотелось как можно сильнее оттолкнуть его, поскольку я не понимал, что между нами происходит. Он напрыгнул на меня, ещё сильнее вжимая в подушку. Тело обмякло и он, перестав чувствовать напряжение, ослабил свою мёртвую хватку, а его руки стали медленно поглаживать мои щеки. Едва только он посмел вновь прильнуть к моему лицу, и я снова почувствовал его дыхание на своих губах, мои руки в цепкой хватке сплелись вокруг его запястья и заставили тянуть их от меня изо всех сил. Он не выдержал и ударил меня по щеке, от чего я просто вышел из себя. — Ты этого хотел? Я знал, что он всячески пытается выдавить из меня хотя бы одно слово, чтобы я разомкнул губы. — Я вновь могу ударить тебя, если захочу. Не делай вид, что ты не боишься меня. Ты же знаешь, что я могу с тобой сделать… Внезапное воспоминание заполнило мои мысли. Оно пробежалось мурашками по всему телу. Я съежился. Я вспомнил о том, кому принадлежали похожие слова. Я, сам того не понимая, вжался руками в шею Конлака и заставил его подчиниться мне, будто бы поменял нас местами. Я душил его, я хотел его задушить. Но мои слабые пальцы… Они не были в силах ничего сделать. Я просто оставлял грубые царапины на его шее и плечах. — Ненавижу тебя… Ненавижу… Я ударил его по щеке, а затем вновь вжался в его плечи. — Ненавижу тебя, не могу… Не могу сделать так, чтобы… Чтобы ты исчез… — Стоп игра. Что происходит? — произнёс Влад. Я и сам не успел поймать тот момент, когда он вышел из образа и стал таким серьёзным. Кстати, таким же серьёзным, как… — Ненавижу тебя, — прошептал я, и, сам того не понимая, схватил его за шею и притянул к себе. Наш поцелуй был такой липкий… Я толком и не знал, как нужно было это делать, я никогда никого не целовал. — Ты не умеешь, — прошептал сквозь поцелуй Влад, заталкивая свой язык мне в рот, — расслабься, расслабь рот, ну же… Я сильнее вжимался пальцами в его шею и ключицы. Спустя время, словно отключаясь от настоящего, я полностью расслабился, я стал размякшим оладушком, я стал лепешкой… Влад целовал меня, а я уже не понимал, что происходит. Я просто подчинялся. Когда он, наконец, отпрянул от меня и расположился рядом, на соседней подушке, я всё еще лежал с закрытыми глазами. Я чувствовал, что Конлак смотрит на меня. — Мальчик больше не хотел сопротивляться, он обнял свою принцессу и уткнулся носом в её светлые волосы, вдыхая их аромат… — прошептал Влад. — Нет, я… — Что? Эта идея была отстойной? — Не совсем, вернее… — Если да, то не волнуйся, я никому не скажу. — Мне не удалось представить Лену… — тревожно произнёс я. — Но почему же тогда ты… — Влад постеснялся произнести, но мы оба поняли, о чём он. — Я вспомнил другого человека. — Кого же? Влад смотрел на меня. А я смотрел в свои воспоминания. Я помнил каждый колкий взгляд, каждое острое слово, от которого, как казалось, должна была исходить боль, но… Я помнил и другое. Помнил спокойные и уверенные глаза, смотрящие на меня в ожидании моей реакции. И его молчание, говорящее больше, чем слова, и те огненные вспышки в его глазах. Помнил его молчаливое наблюдение за мной. Помнил мимолётные пересечения взглядов — после школы, в столовой, на переменах — моменты, когда мы чувствовали присутствие друг друга. Превратившись в лепёшку, я думал о нём и чувствовал — подобной близости я, вероятно, не смог бы испытать с теми, кто обращался со мной гораздо лучше и с большим уважением. Каждый раз, оглядываясь на задние ряды и встречая его взгляд, я чувствовал эту особенную связь. Каждый раз, когда я незаметно пытался уловить аромат его ветровки, висящей на спинке стула, коснуться её, пробежать по ней пальцами, я продолжал это чувствовать. Каждый раз, когда нас случайно ставили в пару на физкультуре или заставляли дежурить вдвоём, я изображал раздражение, но тайно благодарил судьбу за эти моменты. И каждый раз, когда он, будучи на виду у всех, начинал распускать язык, при этом обязательно встречаясь со мной очередным жаждущим реакции взглядом — я чувствовал, что тоже живу в его голове. — Я не хочу… Не хочу произносить это имя… — Ты рассказывал мне о ней? — О ней? — переспросил я. — Да, о другой девчонке. — Это… Это не девочка, Влад… — я закрыл лицо руками. — Но кто же тогда? — Я представил… Тимура… Сука… — последнее я произнёс с такой горечью, напрочь позабыв о том, что ненавижу ругаться матом. — Охренеть… — ответил мне Конлак. — Что за чёрт… Почему… Как… — И тебе понравилось? — Что? Целоваться? — Представлять, как он обращается с тобой. — Представлять, как он насилует меня? — Можно и так сказать, — прошептал Влад. — Честно? Честно сказать, понравилось ли мне? Я открыл глаза. Влад смотрел на моё лицо. Он несколько раз кивнул, ожидая услышать правду. — А ты не понял? — Я понял. Мы оба тихо усмехнулись, практически в одно и то же время. — Можно ещё? — я поднялся с подушки и уже потянулся рукой к полупустой бутылке. — Можно, — ответил он мне. Я сделал пару-тройку глотков и пытался медленно приходить в себя. Я сидел в куче одеял и потирал вспотевшее тело руками. Мною овладел озноб. — Ты замёрз? — прошептал Влад. — Есть немного. — Я одного понять не могу… Ты говорил мне, что ненавидишь Тимура, что он сломал твою жизнь, испортил ваши отношения с одноклассниками… Взять даже тот случай, когда он написал про тебя всякие гадости на стене собственного подъезда... Неужели тебе действительно нравится представлять всё это? — серьёзно спрашивал он. — Видимо, я совсем чокнутый, Влад… — рассеянно произнёс я. Он какое-то время смотрел на меня, а мне хотелось произнести что-то ещё, что-то очень важное, или найти себе какое-то оправдание, или сказать, что Тимур противен мне, и что всё это — лишь игра, от которой мне смешно, просто смешно… — Если хочешь, мы продолжим, — спокойно ответил он. Я плюхнулся на подушку обратно. Он наклонился над моим лицом, а руки Влада взялись за край моей футболки. Ещё минута или две, и за новым поцелуем я почувствовал, как он пытается стащить её с меня. — Зачем ты делаешь этого? — Не важно. Не нравится — сопротивляйся. Это игра, ты забыл? Я вновь нащупал под одеялом его руку, что пыталась сорвать с меня одежду. Я ухватил его запястье и принялся оттаскивать от себя, но он ловко поймал мою руку. Я принялся пинаться. В это же время он прижал своими коленками мои ноги. Я вновь закрыл глаза. — Бог мой Майкл, я всё равно сделаю это… То ли мне послышалось, то ли я начал ловить галлюцинации и услышал голос Тимура в своей голове. — Что? — я резко открыл глаза и уставился на него в лёгком недоумении. — Это же его фраза, если я ничего не путаю… — спокойно ответил Влад, нависая надо мной. — Ах, вот оно что… — я облегченно выдохнул. — У меня получается изображать его? — Да. Когда я закрываю глаза — особенно. — Пиздец… — шепнул он. — Что?! — я вскинул брови от удивления, смотря на него. — В смысле? — Я не ослышался? Влад Конлак ругается матом? — Это случайно, это… Тимур… ругается матом. Будем считать, что так… Я опять засмеялся. — Ну ладно. Мое тело тряслось то ли от холода, то ли от переполняющих эмоций, я покрылся новой волной мурашек, когда Влад избавил меня от футболки. Я представлял, что ненавидел Тимура и хотел сопротивляться ему. Я изо всех сил отпирался от губ Влада, царапал и кусал его, потому что до жути хотел, чтобы Тимур точно так же прикасался ко мне.