Заснувшие в скворечнике

Сашенька Бельский, 11 лет. О, этот слякотный октябрь. Ливень монотонно стучит по оконному стеклу. Так зябко. Приглушенный свет в кухне. Над потолком мерцает одна единственная лампочка. Я корплю над своей домашкой, а мама сидит напротив. Она периодически наблюдает за мной, а в другое время бродит по дому, занятая домашними заботами. А я не могу сосредоточиться на задании. Я уже ни на чём не могу сосредоточиться. Дело в том, что у меня в тетрадке, во втором выдвижном ящике письменного стола томится в ожидании совершенно новая, но очень крутая заготовка. А математику я не хочу решать. Не хочу сейчас сидеть и разбираться в том, что я и без того понимаю. Я же отличник. Я и завтра перед уроками с лёгкостью прочту и дорешаю. Всё допишу. С утра, на свежую голову. Мать сидит напротив. Сбивает мне все мысли. Хочется убежать в комнату. Хочется добраться до своей тетрадки. Хочется вытянуть из маленького свёртка маленькую жёлтую таблетку… Она продолжает смотреть на меня. Нельзя встать. Нельзя отключиться, оторваться. — Саша, ну что же с тобой происходит? — Ничего не происходит, мама! Я просто никак не могу сосредоточиться, чтобы дописать задачу. Ты смотришь на меня, твой взгляд меня сбивает! Я не могу… — Милый, мы просто не видим другого выхода… Начало года — и уже две тройки! Саша, две тройки! — Мама, тройку по математике получили все! Все, кроме Коли Щелкунова, но это ничего не значит… Мы всем классом завалили эту самостоятельную… — Все, кроме Коли… А в прошлом году вы с Колей были в числе лучших учеников… Ты не помнишь об этом? — Ну мама… Я мог бы пойти в свою комнату и дописывать задачу в полной тишине… Ни на что не отвлекаясь… — Ты постоянно отвлекаешься, милый мой дружок… Отвлекаешься на свои тетрадочки, которые не по учёбе… Я же знаю тебя, опять начнёшь фантазировать, — она улыбнулась в своей лёгкой печали. Я сидел и вдруг услышал, как телефон отозвался сигналом из моей комнаты. Скорей всего, мне писал Влад… Но я не мог прочитать сообщение, поскольку мне нужно было дописывать задачу. Телефон отозвался ещё раз. И ещё. — Мам… Можно, я прочту сообщение? Пожалуйста, — тихонько проскулил я, — прочту и сразу же вернусь. — Ну ладно, хорошо… Мать поднялась с табуретки — она уже давно планировала заварить себе кофе. Я с мимолётным облегчением вскочил и побежал в комнату к своему мобильнику. ВЛАД КОНЛАК: «ты обещал мне что-то показать, помнишь?» ВЛАД КОНЛАК: «я встречу тебя завтра после школы?» ВЛАД КОНЛАК: «как ты себя чувствуешь?» САША БЕЛЬСКИЙ: «всё хорошо… да, я помню… я возьму тетрадку… встречай, конечно» Влад всегда с особым интересом расспрашивал меня о том или ином, что происходило в моей жизни. Я с полным спокойствием запихивал сейчас в рюкзак только что найденную в столе тетрадку. Между нами осталась это полное, безвозмездное доверие. И эти шуточки, понятные лишь нам двоим. Ничего не изменилось, и я спокойно относился к тому, что могло между нами происходить. Вот только теперь я начал ощущать своего рода зависимость. Иногда мне до чёртиков не хватало аскорбинок, которые так быстро заканчивались. Всему виной стал новый учебный год. Стоило мне только вернуться в эту чертову школу первого сентября, как я тут же столкнулся с этими недалёкими существами. С этими персонажами, которые заставляли меня чувствовать себя полным лузером из года в год. Если всё лето я чувствовал себя маленьким гением поэзии и верил в светлое будущее, обещающее мне большие перспективы и исполнение самых заветных мечт, в школе я по-прежнему казался посмешищем, и мне приходилось брать аскорбинки с собой. Как только кладёшь в рот эту маленькую жёлтую таблеточку и чувствуешь, как белые крапинки на её поверхности постепенно сглаживаются, и аскорбинка тает на твоём языке, оставляя лёгкий привкус хвои во рту, ты на несколько часов вперёд возвращаешь себе эту веру. И тебя уже не волнует, что о тебе скажет Байдавлетов, Барситонян… Тебя уже не волнует, возьмёт ли тебя на понт Тимур Лазарев. Тебя уже вообще ничего не волнует, даже Ленка Астафьева со своими косичками и розовым рюкзачком. И вот, я снова перешагнул порог школы. Уселся за последнюю парту, как только вошел в кабинет. Возникла тишина. Тишина возникла от того, что я совсем незаметно расстегнул пенал и скушал ещё одну аскорбинку. Всё стало так волшебно. В те моменты я остро осознавал: вот он, будущий великий творец, ныне — чужак в изгнании, а впоследствии — гений… Егор Байдавлетов всё вертелся ко мне и — я буквально чувствовал это — готовился снова задеть меня очередной острой фразой. Но злорадство не оставляло ему никакого шанса: я перестал отвечать, перестал обращать внимание. Егора это злило, и я чувствовал, как он негодовал. У него не было повода пустить по рядам шутку и обратить на себя внимание, чтобы каждый был убеждён в его правоте. Он всё мечтал быть правым и жестоким. Таким, каким он видел Тимура Лазарева. Проблема, которая утаилась во мне прежде, чем я смог бы рассказать о ней Конлаку, состояла в том, что как раз-таки Тимур Лазарев превзошёл все мои ожидания. Я думал, что его заденет моё молчание, моё игнорирование мелких насмешек. Возможно, Тимур посчитал это знаком того, что я взрослею — я научился держать при себе свои стишки, перестал поднимать руку на каждом занятии и показушничать. Это его успокоило. А меня… вдруг начало выбешивать. Его безразличие раздражало, потому что в глубине души я словно ждал от него совсем иной реакции. Если мы с ним как-то и контактировали — это происходило лишь на учёбе. Например, когда дело касалось объемных домашних работ или самостоятельных. Он мог пару раз кинуть в меня запиской, попросить помощи. А я помогал ему ровно столько же, сколько и всем остальным. Но в глубине души я всё равно чувствовал, что мне недостаточно его кивка в знак благодарности или банального молчания в ответ на шуточки Егора. Ведь я же отвечал на его просьбы — несмотря на то, сколько дерьма он вылил мне в душу. Как-то раз нам не повезло уходить из кабинета последними, вместе. Мы отвечали крайними и задержались на перемене. И вот, когда мы выходили, мимо нас пронеслась Наталья Владимировна. А она уже не была нашей классной руководительницей, потому что мы перешли в пятый. И она сказала: — Мальчики мои, вы так возмужали… Лазарев ничего ей не ответил, он даже побледнел. Утёр внезапно вспотевший лоб и умчался восвояси, а я долго думал об этом… Мы возмужали. Мы практически стали юношами. И Тимур, этот шалопай, он тоже повзрослел. И это так возмутило меня, поскольку я не планировал осознавать, что мы взрослеем настолько быстро. Я не хотел бы, чтобы он догонял меня. Я хотел бы, чтобы он остался таким же глупым негодяем. Я хотел повзрослеть быстрее Лазарева. И это молчание, которым он награждал меня за то, что я взрослел вместе с ним — оно не оставляло меня в покое. Возможно, предпринять следующее было одной из моих самых глупых ошибок, но я не мог не сделать этого, поскольку меня одолевала какая-то жажда. И после текущего урока вместо того, чтобы выйти на свежий воздух и прогуляться вокруг школы, как я и любил делать, мною было решено подойти к Ленке Астафьевой. Лена сидела на подоконнике и читала книжку. Я подошёл к ней и уселся рядом, притворяясь, что пытаюсь заглянуть на страницу, которая полностью захватила её внимание. Я был уверен в том, что Лазарев вот-вот выйдет из класса — в прошлом году Тимур не разрешал мне приближаться к ней, но я не знал, что он вздумает предпринять на этот раз. — Саша, не смотри! — просила меня Астафьева, не сдерживая улыбки. — Что же это за книжка? — с теплом в голосе спрашивал я. — Это обычный роман, ну просто… Я стесняюсь! Она засмеялась, смотря мне в глаза, будто бы искушаясь от желания поведать о прочитанном, но и одновременно понимая, что её рассказ меня вряд ли заинтересует. И Тимур как раз выходил из кабинета, а я совершенно точно знал, что они до сих пор встречаются, потому что видел, как они гуляют после уроков. Лазарев вышел. И он увидел, что Ленка смотрит на меня, улыбаясь. Я совершенно случайно дотронулся до её руки в тот момент, когда она в очередной раз пыталась загородить свою книжку. Я сделал это только для того, чтобы прочесть название на обложке, но в то же время хотел, чтобы Тимур заметил то, как я прикасаюсь к её руке. Я не знаю, насколько он мог возмутиться этим, но он несколько секунд так точно посылал этот проницательный взгляд в нашу сторону, а следом двинул вон из рекреации. По завершении третьего урока я вышел на улицу, начав спускаться с крыльца вниз по лестнице в предвкушении очередной прогулки. И я услышал, как Тимур зовёт меня из-за школьного угла. Меня вдруг сковало некое дежавю — я однажды уже слышал, как он меня точно так же звал. Я пригляделся — Тимур стоял за углом в полном одиночестве, без своих друзей. Он ждал, что я подойду к нему. — Что ты Ленке-то нашёптываешь, а? — спросил он меня, когда я подошёл. Он принял позу на корточках, затем медленно откинулся назад, мягко опираясь на холодный бетонный бордюр. Всё казалось таким же, как и в прошлый раз. Однако сейчас страх перед ним отпал полностью. — Мы просто общались, — ответил я. — О чём же вы общались? — Если тебе это не нравится, то… — Что? — Если тебе не нравится, то… И я зажался. Не знал, как продолжить. — Ну? То что? Он смотрел на меня с лукавым прищуром. С такой ухмылкой, с которой он смотрел на меня раньше, когда мне приходилось ему подчиняться. То ли ухмылка эта была недовольна всем моим существованием. То ли озлоблена, как будто злоба таилась внутри Лазарева, но он и виду не хотел подавать. То ли ему просто понравилось снова завести со мной разговор с такой полуиздёвкой. Некоторое время он ухмылялся, но затем его мимика снова окаменела. — Я бы не советовал тебе, — ответил Тимур. — Что? — Не советовал бы тебе сидеть с ней на подоконнике, общаться о чём-то… — А иначе что? Аскорбинка начинала таять в моей ладони, я прятал кулак за спиной. — Бельский… ты опять начинаешь нарываться? Мне тогда показалось, что Тимур захотел напомнить мне, что он в любом случае сломает меня, если я хотя бы пальцем её трону. И от этого ему было смешно, что я по своей наивности снова не осознаю, с кем имею дело. — Начинаю нарываться? — Ты опять хочешь войны, Бельский. Он покусывал губы и не в лад стучал своими кроссовками. — Я её не начинаю. Контактировать с людьми законом не запрещено. — Ты, вероятно, забыл, что я вправе диктовать свои законы в этой школе. Я поднёс кулак ко рту и с немного разжал пальцы, чтобы позволить себе проглотить таблетку. — Да кто ты такой? И сразу же испугался своих слов. Н-да, подумать только, маленькая аскорбинка, такая мощная желтая таблеточка, помогающая мне выживать всё это время и писать гениальные стихи, всё-таки не смогла противостоять моему глупому страху. Тимур удивился. Он больше удивился не тому, что я произнёс, а тому, как маленький и глупый Сашенька вообще решился на это. Его карие глаза с таким пренебрежением взглянули на меня, что я сразу же продолжил: — Да кто ты такой, чтобы решать за меня? Если Астафьевой не хочется общаться со мной, пусть подойдёт и скажет сама. Лазарев выдохнул, заставляя себя снять напряжение, которое ещё мгновением ранее могло бы обрушиться на меня. Тимур выкашлянул его в кулак. Он посмотрел на меня так, будто бы я был полностью безнадёжен. За спиной послышались шаги. — Тимур, Бельский опять стишки свои рассказывает? — это был Байдавлетов, вместе с ним в нашу сторону двигался Самвел. — Да, представляешь, — ответил ему Лазарев, — целую поэму накатал. Вот только-только закончил. А я даже и встать не могу… До того заслушался… Бог мой Майкл, даже ноги подкосились… Егор начал ржать, да так громко, словно всё это время дожидался именно этого момента. Он так долго горел идеей вновь подколоть меня, выставить, как последнее посмешище. Самвел смеялся вместе с ними, но старался смеяться чуть тише, оттого по инерции подёргивались его плечи. — Стишков захотел, значит? — шепнул я. А Тимур всё прекрасно расслышал. — Что? — переспросил он, однако, я знал, что он расслышал. — Будут тебе стишки, Лазарев. Да такие, что Ленке действительно понравятся. — Давай, уматывай отсюда, поэт! На последнем слове Лазарев сделал такое противное ударение, что у меня в очередной раз внутри всё вскипело. Гнида. Гнида. Поганая гнида. Я не сразу осознал тот факт, что начал приставать к нему по своей же воле. Я долго не мог дождаться того дня, когда он снова изъявит желание о чём-то со мной заговорить. Я всё грезил тем, что уже теперь без проблем сумею дать сдачи. Я хотел натравить его, чтобы доказать себе, что теперь я был способен отвечать. Все те ошибки, что я допускал раньше, до того тесно сжимали моё горло, что выход нашёлся лишь один — через него доказать себе, что я стал сильнее. Залечить старые раны путём демонстрации самому себе той же картины, только теперь — с другим исходом. * * * Это была информатика, и вместо того, чтобы изучать интерфейс и функционал стандартных компьютерных программ, которые я и без того отлично знал, мне пришлось выдернуть листок из новенькой тетрадки и заставить себя взглянуть на Ленку так, словно я был по уши в неё влюблён. Заставлять себя, кстати говоря, и не пришлось. Она была чертовски мила, как и всегда. Каждый её взгляд, каждый неровно лежащий локон, каждая эмоция на лице — они так действенно влияли на меня, не хуже всяких аскорбинок. И я начал писать. посмотри же на меня, моя родная и, прошу тебя, ты по глазам прочти я в минутах от мгновения до рая я в надежде окрылён тобой почти мне так нравится неловкое молчание и как строки обретают новый стиль и глаза твои — как будто наказание, а за что? я не придумал, ты прости Я не замечал, как вновь улыбался, как кусал ручку и всё смотрел на её голубую блузку. Я кусал колпачок, и в какой-то момент он случайно взмыл в воздух и приземлился возле компьютерного стола Андрея Лиманского. Тот, нагнувшись, поднял его и швырнул в мою сторону обратно. Я поблагодарил его едва заметной улыбкой и вновь вернулся к своему шедевру. Когда вдохновение иссякло, я потянулся к пеналу, чтобы скушать ещё одну аскорбинку. Ко мне вновь вернулось чувство полного зачарования и прямолинейной принадлежности к этому миру. Ощущение действительности меня вдохновляло и будоражило. Я любовался Ленкой и писал, писал… После четвертого урока я с умиротворённым расположением духа отправился на пятый. И прямо на лестничной площадке — там, где заканчивался второй этаж и без одного проёма начинался третий — Байдавлетов, всё это время следуя за мной, небрежно толкнул меня в спину. Он набросился прямо исподтишка. У меня даже рюкзак со спины соскочил. Я удержался на ногах, обернулся и посмотрел на него с таким пренебрежением, будто бы очень сильно ненавидел его и в то же время хотел всем этим взглядом показать, что мне нет никакого дела до его глупых и неконтролируемых действий. — Говорят, ты про Ленку стихи пишешь? Он ухмылялся и не боялся ничего, поскольку за его спиной стояли Барситонян и Лиманский. — А тебе-то какое дело? — Ну… вообще-то мне есть дело… Ленка — девушка Тимура, ты забыл об этом? А ты стишки ей посвящаешь. — Что ты выдумываешь? Может, я не про Ленку свои «стишки» пишу. Может, я не хочу опускать свои шедевры до уровня нашего стрёмного класса. — Гением себя возомнил? — посмеялся Самвел. — Ну да, может быть. По сравнению с вами я тот ещё гений. По сравнению с вами я умён и талантлив. А вы так и остаётесь на уровне бездельников и лоботрясов. Егор был готов зашипеть. Он подошёл и, ничего не понимая, поскольку он не знал, как отвечать на эти слова, пнул мой рюкзак ногой. И он отлетел на метр дальше. — Видишь, ты ничего не можешь сделать кроме того, как просто пихнуть мой рюкзак в сторону… Оставайся на своём уровне, Байда́. Я даже не постеснялся назвать его по прозвищу. Не постеснялся использовать в своем речевом обороте такие привычные им кликухи. И произнёс это не так, как говорил Тимур или Лиманский. Не так круто, как они привыкли слышать, как они привыкли кричать по всему двору, как они привыкли понтоваться. Я произнёс так унизительно, как будто сравнял Байду со словом «дерьмо». Мне настолько важно было сейчас донести до Егора смысл этих слов, которые, на мой взгляд, казались такими гениальными и простыми, что я даже затормозил вместо того, чтобы обернуться и забрать свой рюкзак. Лиманский и Самвел смотрели на Байдавлетова так, словно ждали от него какого-то геройского поступка. Ну же, Егор, замочи его своими издёвками! Ну же, ты ведь можешь! А Байда просто прочистил горло, затем подошел ко мне ближе и в тот же миг плюнул на мою футболку. Сукин ты сын. Затем он поджал губы и отвернулся, чтобы убежать. Он так надеялся, что его трусость никто не заметит, что все возьмут его плевок за геройство. Лиманский переглянулся с Барситоняном, и по выражениям их лиц я понял, что они приблизительно того и ожидали. Пока я пытался смахнуть его слюни со своей одежды, они обернулись и последовали вслед за Егором. Должно быть, сейчас он как никто другой ждал от них поддержки. Я улыбнулся, провожая их взглядом и вытирая мокрую ладонь об джинсы. И только теперь, резко задрав голову и в миг испугавшись, увидел, что Тимур всё это время наблюдал за происходящим с третьего этажа, нагибаясь в мою сторону через железную перекладину. Я поздно сообразил — его ладони уже цепко обхватили деревянные перегородки для прыжка, и ещё одна секунда — он уже стоял возле моего рюкзака. Я слишком поздно сообразил. — Я думаю, его следует хорошенько отмочить в унитазе, — цинично произнёс он, закидывая мой рюкзак на одно плечо и устремляясь обратно на третий этаж. — Стой, стой… Нет! — крикнул я, но было поздно. Он как с цепи сорвался. И я побежал за ним. Я знал, куда он может направляться. В левую рекреацию, прямиком к санузлу. Стоило мне только забежать за пределы коридора, чуть не впечатываясь в преподавательницу по музыке — он уже пробежал туда, дальше, он бежал мимо дверей в крайний кабинет и уже скрывался у входа в мужской. Бегать без рюкзака за спиной было очень легко, но я ощущал, что в эту же секунду могу просрать все свои вещи, и свой мобильник, к примеру, которым я так дорожил. Как только я примчался к нужной мне двери, она тотчас же несколько раз по инерции от его рывка хлопнула перед моим носом. Я забежал внутрь следом, а он уже скрылся в одной из кабинок, не позволяя мне наблюдать за происходящем далее. — Тим… Тимур, успокойся ты, ладно? Я случайно, я… Да там даже не про Ленку стих, понимаешь? Я ведь пошутил… Я резко вспомнил, как Влад пытался утихомирить мою депрессию. Я хотел говорить ровно так же. — Да, я всё понимаю, — трезво отвечал он мне, и его голос гулом разносился по этому маленькому помещению. — Не надо, не делай глупостей! — Я не делаю глупостей… в отличие от некоторых. — Лазарев, уж поверь мне, я… Я ни на что не претендую… Я решил успокоиться. Прийти в себя. Спокойствие, мне нужно было обрести это чертово спокойствие. В то время, как мои вещи рискуют быть полностью испорчены. Или рюкзак целиком. Но нет, теперь я услышал, как он расстёгивает молнию. — Блин… — сказал я вместо того, чтобы без стеснения гаркнуть проклятое «блять». Теперь было можно, мне же не девять лет. И он замолчал. Я чувствовал, что он что-то перебирает в моих учебниках и тетрадках, что-то выискивает. В какой-то момент я вдруг подумал, что сейчас он влезет в пенал и увидит аскорбинки. — Тимур, ну пожалуйста… Ну пожалуйста! — я вышел из себя, сорвался с места и начал отчаянно бить кулаками по дверце. Тимур затих. Он словно дыхание затаил. Я понимал, что, возможно, он добрался до стихотворения. На кой чёрт я вообще решился на эту аферу? Зачем мне нужно было привлекать его внимание? Хотел научиться отвечать на его агрессию… Даже и не осознавал, что Тимур, в первую очередь… он всегда был безумен в своих идеях. — Лазарев, ты ничего этим не добьёшься, слышишь? Но он молчал. Мертвое молчание в последней кабинке мужского туалета. — Ты думаешь, что волен диктовать в этой школе правила? Лазарев, ты думаешь, я буду прислушиваться к твоим чёртовым правилам? Кто ты такой, скажи мне? — мой голос практически срывался в крик. Я услышал, как что-то булькнуло. Нет, в прямом смысле. Мне сразу показалось, что он что-то опустил в толчок, а затем нажал на кнопку слива. — Да пошёл ты к чёртовой матери, Лазарев! Ненавижу тебя! Что же ты за сукин сын? Ты считаешь, будто бы я бездарность, а сам, держу пари, боишься того, что я могу нравиться людям! Я так много могу, потому что… Ты знаешь, меня ждёт великое будущее, я только теперь начал всё это осознавать! А ты так и останешься гнить в своем дерьме, потому что не умеешь общаться иначе, ты умеешь только запугивать и угрожать, но твои угрозы не стоят ни гроша! Ты слышишь?! Он продолжал молчать, и я понимал, что следом в унитаз полетит ещё что-нибудь, и я не знал, как предотвратить всё это. — Если ты думаешь, что я перестану писать, то ты ошибаешься! Никогда, поверь мне! Никогда не перестану! Я поэт, ты слышишь? Я гений! Я буду писать, потому что я чувствую… Я так много чувствую… И всё это в последнее время доставляет мне такое дикое удовольствие, ты слышишь? Я так много чувствую… И даже если ты изуродуешь всё до последнего, я всё равно буду писать… Всё равно буду… Что написано пером, то не вырубишь топором, понимаешь? Что бы ты не сделал, ты не убьёшь мои чувства… Тут замок щёлкнул, и я поднялся, я встал на ноги. Тимур вышел из кабинки. Он старался смотреть куда угодно, только не в мои глаза. И я перевел дыхание, поскольку до жути испугался, что за мои слова и стихи от меня и живого места не останется. Но он старался смотреть куда угодно, только не на меня. — Будем считать, что я ничего не читал, не видел и не слышал, — вполголоса произнёс он. И сразу же выскочил вон. Я резво метнулся в кабинку. А затем поперхнулся и чуть было не грохнулся на пол обратно. Пенал действительно был спущен в толчок, он превратился в мокрую тряпку. В жидкую капсулу. Я брезгливо попытался достать его и с диким разочарованием обнаружил, что все аскорбинки слиплись и практически растаяли. Я готов был убить его. Только теперь я почувствовал, как топчусь по обложке развернутой тетради. Чувство, родившееся в ту же секунду, просто разорвало меня от стыда. Я готов был позеленеть, замочить в толчке свою голову или просто разрыдаться от этого ужаса. Опустился на корточки и заставил себя взять её в руки. Сука. Сука. Сука. «Она однажды наорала на Тимура и я видел что он ушел в туалет и он плакал. Когда я пришел я видел что у него слезы. Он на меня посмотрел и я подумал что сейчас вернусь и ударю Наталью Владимировну потому что она обидела Тимура» Сука. Сука. Сука. «А Тимура никто не посмеет обижать потому что мне больно когда я вижу что ему говорят потому что он очень хороший. Я хочу всех бить кто его хоть раз обидит.» Сука. Прибитое степлером прямо к этому листу: «откуда не возьмись — опять проклятье напомнит о себе в пучине ночи и о несуществующих объятьях в слезах твоих мой самый первый очерк 18.08.2014» И ещё один, что был присобачен позже: «что я вижу в тебе — никому не скажу» Сука. Сука. «я жалею опять, так напрасно пошли мы с тобой в одну чертову школу 25.08.2014» Я хотел закатиться под плинтус… Хотел провалиться под пол… Сквозь третий этаж, сквозь второй и первый… Я и представить не мог, что он понял… Я до последнего надеялся, что он ничего не понял, ведь это… Ведь это детские… детские стихи… Взрослые, но описывающие детские и глупые чувства… Дата, проклятая дата! Зачем я указал дату?! Это неправда… Это неправда! Неправда! Если ты думаешь, что я перестану писать, то ты ошибаешься! Никогда, поверь мне! Никогда не перестану! Я так много чувствую… И даже если ты изуродуешь всё до последнего, я всё равно буду писать… Всё равно буду… Что бы ты не сделал, ты не убьёшь мои чувства… Я вышел из кабинки, запрыгнул на подоконник и затылком уткнулся в косяк оконной рамы. Сквозь дыры, прорезанные каким-то дураком на защитной плёнке мутного школьного окошка, в туалет проступал свет. Он ослеплял меня. Я не чувствовал собственных ладоней, пальцы не слушались меня и продолжали отчаянно трястись, выгибаться в неизвестных мне жестах. Поганый. Тремор. Рук. Больше всего на свете я беспокоился о том, что сейчас думает Лазарев. Что приходит ему в голову, как только он вспоминает мои наивные записи. Наверняка он убежал курить и метать камни в кирпичную стену, материться и кого-нибудь пинать, обсуждать это с Лиманским или Самвелом. Но нет, он бы… Он бы никогда не стал бы это обсуждать, это же так… так постыдно, когда ты узнаёшь, что какой-то дурень из класса пишет о тебе стихи. Я всё думал о том, как он вжимался пальцами в мои плечи и с умилением привязывал меня спиной к спине Кольки Щелкунова. Как он выпускал эти чертовы клубы дыма в наши лица. Это было, казалось бы, так недавно… Я всё вспоминал о том, как он незаметно подкрадывался и толкал меня в спину, потому что это было прикольно — толкать Сашку Бельского в спину. Я помнил, как однажды он пихнул меня с лестницы, а другие смотрели и смеялись. Помнил, как он бил меня в школьном туалете, когда я впервые в жизни оскорбил его по-настоящему. Я представлял себе, как он вспоминает о том, что писал все эти похабные словечки на стене собственного дома и с ухмылкой демонстрировал всё это Ленке Астафьевой. Я представлял себе, как Егор катался от смеха, стоило Тимуру лишь слово ляпнуть о моей физиономии. Представлял себе тихие усмешки Самвела и Лиманского. Я представлял себе, как Тимур тоже помнит всё это. Он всегда, должно быть, считал, что я должен ненавидеть его больше всего на свете. Он думал, что между нами война, конца которой просто не будет. Лазарев был уверен, что в моих глазах он — идеальный образец злодея, коварного негодяя, твари последней. И думал, что я должен был проклинать его за содеянные действия. А теперь он прочитал эти чокнутые стишки. Чеканутый — вот, как они меня называли. Чеканутый Пушкин. Он прочитал это и, должно быть, тоже мог чокнуться. Наверное, в эту же секундочку его мозг просто вспыхивает и взрывается. Наверное, он считает меня безумцем. Сашенька Бельский вместо того, чтобы ненавидеть Тимура Лазарева до конца своих дней, посвящает ему стихи и шепчет, что его чувства никогда не умрут. Я начал биться затылком о бетонную стену. Мне было страшно за собственную голову, но таким образом я считал, что эта боль немного вразумит меня. Я всё бился и бился. Я где-то слышал, что подобным образом можно проломить черепную коробку и покончить с собой. Я не знаю, правдивы ли эти слухи, но очень… Очень хотел бы проверить. * * * После уроков я встретился с Владом. Наши пути пересеклись возле деревянной оградки, того самого прохода через детский садик. — Что-то мне подсказывает, что ты совсем не уроками в школе занимался, — произнёс он. — Почему? — Я уверен на все сто, что ты опять корпел над своим новым шедевром на последних партах, от того и выглядишь таким замученным. — Всё нормально, просто… — Что — просто? — он озадаченно посмотрел на меня. Я видел, как тени осеннего дня перепрыгивают с одной его щеки на другую. У Конлака было абсолютно кукольное лицо, словно он прибежал из какой-то сказки. Словно он сошёл со страниц детской книжки про мальчика-с-пальчика, словно он явился из приключений про Буратино. А взгляд серых глаз — слишком серьёзный, будто бы он знает какую-то грустную истину или втайне ото всех преследует тихую геройскую цель. И я всё думал, что зря он пытался изображать Тимура в день, когда мы гостили в деревне у его бабушки. Влад был полной его противоположностью. Лицо у Тимура было немного угловатое, нос — абсолютно не кукольный, как у Конлака, а достаточно выраженный и с едва заметной горбинкой. Неровный тон кожи на лице, щёки вечно багровые, так как он постоянно бегал туда-сюда и не знал себе места, от того и краснел в этом постоянном напряжении. Волосы, в отличие от Влада, были у него чёрные и лохматые. У Конлака же они были тёмно-русые или светло-каштановые, короче говоря, что-то среднее между этими понятиями. У Влада волосы были лёгкие и чистые, как у птенца с первым оперением, а у Тимура они были грубые и непослушные, вечно разбросанные по всей голове и чаще всего — грязные. И я всё думал, что Владу вообще никогда не получится напомнить мне Лазарева. Влад был ангелом, а Тимур — дьяволом. Полные противоположности. Стоило только Конлаку перевоплотиться и позволить себе быть жестоким, исполняя такую душную роль, как он сразу же начинал напоминать этих смазливых принцев из современного кино. Прекрасный и ужасный. Красавчик с утонченными чертами лица и зловещими умыслами. А Тимур ни перед кем себя не скрывал. Он принимал себя за ужас школы — он и выглядел как ужас школы. Его совершенно не заботил внешний вид, пусть я и замечал, что родители всегда старались наряжать его, покупая всевозможные стильные майки и джинсы, олимпийки и кроссовки, а он стеснялся этого и очень часто таскал с собой куртку из раздевалки, оправдываясь тем, что ему всё равно на перекур бежать после урока. И сидел в куртке на последних партах. Тимур всегда старался быть собой. Он хотел быть важным и во всём правым. А мишуру и напыщенность он ненавидел. Наверное, чуть меньше года назад он и стихи мои за напыщенность эту принимал. Он хотел, чтобы все вокруг были равными, а я постоянно хвастался творческими работами и пятёрками. — Что-то произошло? — повторил Влад, тем самым заставив меня избавиться от этих странных мыслей в голове. — Да… Тимур, он… И я замялся. Сначала я долго думал, как это произнести. Нет, рассказать об этом было проще простого, но напомнить себе о позоре, об этом ужасе… Рассказывать, тем самым оповещать кого-то ещё, тем самым не позволить себе забыть и принять за данность, если у этой истории будут ещё одни заочные свидетели… А тут я и вспомнил — аскорбинки. В этих чёртовых самотерзаниях и попытках избавиться от воспоминаний таблеточки беззвучно выпорхнули из головы. А теперь я вспомнил об этом. — Он вновь оскорблял тебя? — Ну… — А ты вновь струсил? Серьёзно? Мы остановились возле клёна-одиночки, что печально переживал ещё одну осень в самом центре парка. Я замешкался. — Нет, я не струсил, просто… Просто в этот раз мы посрались по-серьёзному, и он… Влад, он утопил мой пенал. А в пенале были аскорбинки. — Стоп, — Влад резко побледнел. — Что? — в этот раз спрашивал я. — Он… видел аскорбинки? — Нет… Честное слово, он… Он не мог их увидеть. — Он не мог их увидеть или точно не увидел? Скажи мне, Саша… Я вздрогнул от неожиданности. В последний раз я слышал подобные интонации от него в тот день, когда он общался с бабушкой — когда упрямо старался что-то доказать ей, а в итоге — злился и кричал. А ещё — он говорил так именно со мной, когда… когда… Влад подошел ко мне чуть ближе, а я оступился и спиной уткнулся в кленовый ствол. — Говори… — Влад, я же никогда… Я никогда не врал тебе, и я знаю, что тема аскорбинок навсегда закрыта для посторонних. — Он мог что-нибудь увидеть? Мог что-то заподозрить? — допрашивал меня Конлак. — Нет, я… Я не понимал, могу ли я соврать сейчас, поскольку действительно не знал, осматривал ли Тимур мой пенал перед тем, как замочить его в унитазе. — Перестань мямлить, чёрт побери! — Ты понимаешь, я… Мы посрались, я так паршиво себя чувствовал… Он ухватился рукой за моё запястье, он практически взорвался: — Сейчас мне плевать, что ты там чувствовал! Сейчас меня интересует другое! Ты можешь серьёзно ответить?! Отвечай! Ты уверен в своих словах?! — Я… Я клянусь тебе, Влад. Он ничего не видел. Он не знает про них. Про них никто не знает. Никто кроме нас, — я старался говорить как можно увереннее и спокойнее. Влад выпустил мою руку, но остался на месте. Я отошёл в сторону, чтобы высвободиться окончательно, ведь секундами ранее он чуть было не впечатал меня в ствол дерева. — Ну ладно, — прошипел он. — Влад… — Что? — Тебе действительно плевать? Тебе плевать на мои чувства? — Господи… Нет… Не бери в голову, я просто вышел из себя, я… Понимаешь, это слишком серьёзно, Саша… Чуть позже мы добрались до его дома. Он просил меня ненадолго остаться в коридоре, так как ему нужно было что-то проверить. Я подумал, что для него было необходимо удостовериться в отсутствии родителей, и спрашивать ни о чём не стал. — Что теперь делать? — с максимальной осторожностью спросил я, пока он ковырялся в своих ящиках в спальной комнате. — С чем? Я не видел его лица, я смотрел на него со спины. — С аскорбинками… У меня не осталось таблеток. — Совсем-совсем? — Ну да, — последнее я практически шепнул. Мне было стыдно, потому что последний свёрток я получал на прошлой неделе. — Ты брал все витаминки в школу? — Ну да. — Дурак ты, Саша, — он уселся на табурет возле своего письменного столика и уже теперь обернулся ко мне. — Я… я знаю. Мигом пришло расслабление. Я до последнего боялся, что Конлак снова начнёт на меня ругаться. Я так наивно и глупенько заулыбался, заставив его всё-таки соскочить с табуретки и подойти ко мне ближе. Теперь он сидел рядом, на кровати. — Какой же он недоумок… Твой Тимур. — Есть такое. — Ты ведь хотел показать мне свои записи… Я невольно искривился, поскольку всякое желание сделать это уже давно отпало. — Знаешь… Я, наверное, передумал. — Не доверяешь мне? — Нет, не в том дело. Я ошибся. Помнишь, тебя интересовало, почему я… Почему я, когда мы с тобой… Ну, почему я думаю о Тимуре. Так вот, сегодня мы с ним говорили. — Говорили? — вероятнее всего, Влад подумал о чём-то другом, поскольку я не совсем верно выразился. — Ну, мы снова поцапались. И уже теперь я точно уверен, что Тимур никогда в жизни не будет представлять из себя… нормального человека. Он неисправим, и… Знаешь, всякая попытка завязать с ним дружбу — она напрасная. В детстве я очень часто думал о том, что хотел бы дружить с ним, с его компанией. Их было много, а я был один, совершенно. Может, по этой причине в моей голове рождались эти стихи… Или эти странные мысли… Я писал в своей тетрадке о тёплых чувствах к нему только из-за того, что он был их лидером. Мне хотелось помогать ему, чтобы он заметил меня и взял в свою компанию. И ты знаешь… То, о чём мы с тобой говорили, это ошибка… Этого не может быть. Я не мог чувствовать к нему то же самое, что я чувствую к Ленке. — И, тем не менее, ты не смог поцеловать Лену, — ухмыльнулся Конлак. — Нет! Всё дело в другом. Я не смог её представить, поскольку рядом со мной был ты… Но ты — не девчонка, Влад… В первую секунду я был серьёзным, а уже после меня атаковал безумный смех. Я стыдился своих слов, но, тем не менее, мне было весело, когда я рассказывал всякие глупости. Влад засмеялся — то ли со мной, то ли надо мной, его периодически смешили мои эмоции. Когда мы закончили смеяться, он осторожно добавил: — И, тем не менее, ты с лёгкостью поцеловал Тимура. — Я не знаю, почему это произошло. — Ладно, ты просто был пьян… как и я. — Да, — я спокойно кивнул головой, удостоверившись, что Влад верно меня понял. — Ты целоваться-то ещё не разучился, Пушкин? — он нагнулся ко мне и легонько пихнул в плечо, так непринуждённо и совершенно по-дружески. — Перестань, не заставляй меня краснеть, — шепнул я, изображая досаду. Чуть позже мы сидели в его кухне и пили чай с корицей. Влад какое-то время рассказывал мне о своей учёбе и дальнейших планах, а я молчал, слушая и мысленно запинывая размышления о Тимуре как можно дальше. — …кстати говоря, я всегда мечтал собрать вокруг себя тусовку из несчастных людей, боящихся окружающих и стесняющихся своих скрытых способностей… — Зачем? — я закусывал шоколадной конфетой и продолжал его слушать. — Я хотел бы им помочь… Научить их проявляться без стеснения, помогать им справляться с осознаниями себя… Мы вместе могли бы искать выход из этой трясины вроде нашего потерянного мира. И я бы стал их вождём… Кем-то вроде Данко… — Данко? — Да… Это персонаж из произведений Максима Горького. Я думаю, что вы ещё не изучали его рассказы на литературе. — Что же это за персонаж? Влад задумчиво посмотрел на меня — он будто бы искал в своей голове особую мысль, будто бы пытался найти наиболее подходящий аргумент, услышав который, я бы понял его наиболее точно. И он, наконец, поднялся с табурета, начав выразительно цитировать: — Он разорвал руками себе грудь, и вырвал из неё своё сердце, и высоко поднял его над головой! — И? — не удержался я, потому что ничего не понял. — Ну… Со временем он стал чем-то вроде яркого символа. Ты когда-нибудь читал о людях, которые жертвуют собой во благо всего народа? Я отрицательно замотал головой. — А я так часто думаю об этом… Знаешь, я так люблю… Люблю наблюдать за тем, как люди спасаются благодаря моему на них влиянию… Ладно, забей. Чёрт, твоя кружка уже совсем пуста… Я удивился, что Влад говорил о ком-то ещё. Он употреблял слова во множественном числе, что означало попытки помощи и другим… — Всё нормально. Я больше не хочу, честно. Я чувствую себя надутым шариком. — Надутым шариком? — Да. Я чувствую, что мой желудок скоро лопнет от переизбытка чая. Я сказал это максимально спокойно, а потом замолчал в ожидании его ответной реакции. Влад улыбнулся. Уже тогда я позволил себе рассмеяться вместе с ним. — Туалет в той стороне, — ответил мне он, показывая рукой направление к нему. — А мне туда можно? — Саш, ты меня вообще слышишь? Может быть, ты вообще не здесь, а где-то в потустороннем мире? Может быть, ты опять стихи сочиняешь? — А? Я переспросил, поскольку говорил он слишком быстро, и я так и не смог понять, можно ли мне свободно перемещаться по его квартире. — Туалет в той стороне, я же сказал тебе. Учись понимать намёки с полуслова, не жди прямого разрешения, — с неожиданной дерзостью произнёс он, словно забылся, — иначе твои школьные проблемы никогда не прекратятся. Они перетекут во взрослую жизнь… Прекрати усложнять её заранее… Я нервно сглотнул. Его периодические взрывные эмоции изредка пугали меня. Я не стал интересоваться, в чём именно возникнет моя потенциальная сложность при иных событиях. Я просто встал с табурета и направился по указанному направлению. Сразу после того, как я оказался в туалете, мною овладело странного рода любопытство. Я подошел к раковине и принялся изучать содержимое выдвижного шкафчика под ней. Какие-то тюбики, куча женских принадлежностей, новые зубные щётки, упаковочное мыло… В разочаровании я задвинул этот ящик и поднялся, чтобы исследовать навесные полки, распахнув зеркало-дверцу. Я понимал, что не смогу просто так взять и попросить у Влада ещё один свёрток с аскорбинками, поскольку и без того постоянно напрягал его по этим мелочам. Но всё было тщетно. Он прятал их где-то в другом месте. Вернувшись в кухню, я заметил на своём месте кружку с чем-то, похожим на капучино. — Что это? — Кофе с молоком. Я знаю, что ты устал хлебать этот тошнотворный чай. Влад размешивал сахар в своей кружке и опирался на кухонный гарнитур. Я поднёс чашку ко рту и сделал один или два глотка. — Странно… — Что странного? — На вкус весьма странно… — Я не перестаю удивляться твоим переменам, — почему-то сказал он в ответ. — Каким ещё переменам? — Год назад ты кидался такими простецкими изречениями, а теперь в твоём речевом обороте появляется все больше и больше красивых фраз… — он вновь подошел к столу и присел рядом. — Если бы ты не заставлял меня читать классику всё это время, я бы… Я не успел закончить фразу, так как Влад всё-таки прервал меня. — Прекрати. Тут дело в другом. Не в книжках. — В общении с тобой? — предположил я. — Нет, ерунда… Всё дело в аскорбинках… Усваиваешь гораздо больше информации. Впитываешь её в себя подобно губке… — Возможно, — я улыбнулся и сделал ещё пару-тройку глотков, — так что же это? В ту же самую секунду я внезапно предположил, что Влад может заговаривать мне зубы, тем самым заставляя меня забыть о вопросах по поводу содержимого кружки и спокойно поглощать в себя этот напиток. — Ложка растворимого кофе, два кубика сахара, немного молока, одна упаковка сливок… — И всё? — Ну да. За исключением ещё одной, не менее важной детали. Последнее Конлак проговорил столь живо, словно он думал о том, что всякие безумные идеи будут безоговорочно одобрены мной. — Какой же? — Пару капель водки. — Бабушкиной? — поперхнулся я. — Нет. У бабушки был спирт, если ты не помнишь. Спирт и водка — вещи разные. — Понятно, — я пожал плечами и постарался искривиться в улыбке. Я прекрасно понимал, что не могу поступать иначе. Мне нельзя было говорить ему о том, что его идеи глупы или бессмысленны, поскольку я не хотел с ним ссориться. У него были аскорбинки. — Не нравится? — Влад будто бы почуял мою истинную реакцию. — Как бы так сказать… Не особо. Я не собирался пробовать это… сегодня. — Почему же? — Мне нужно будет вернуться домой как минимум через час… Если мать хотя бы что-то почует… Она таких люлей мне вставит… — Но ты не будешь пьян, — не унимался Влад, — от пары капель водки ничего не бывает. — Влад, ты вечно ищешь повод, чтобы придраться к моим словам и переубедить… Ты вечно ищешь новые и новые аргументы, чтобы заткнуть меня, но тебе совершенно нет дела до того, что мне может попасть от родителей… Ты не беспокоишься за то, что своими желаниями ты вредишь мне… — Но ты проштрафился, Саша, — наконец добавил он. — В каком это смысле? — Просрал все мои аскорбинки. — Твои? Но это были мои запасы. — Не забывай о том, с каким трудом я достаю их. Влад поднялся с табуретки и подошел к окну. Я наблюдал за его ладонями, которые так цепко обхватили батарею под подоконником. Он смотрел за пределы окошка, наблюдая за тем, как первые капли дождя впиваются в стеклянные щиты. Внезапно пришло дежавю. Воспоминание о домашке и прошедшем вечере. О том, с каким усердством я замыкаю в себе желание рассказать родителям, что больше не хочу существовать, как обычный школьник. Я хочу заниматься искусством, я хочу уделять своему хобби как можно больше времени. А учиться на отлично я больше не собираюсь. Это участь Коли Щелкунова, у которого нет других увлечений. Это участь людей без громких целей. Это не моя участь. — Я, кстати говоря, так и не услышал истории о том, каким же образом ты добываешь аскорбинки. — И не услышишь, — шепнул он. — Влад… Всё хорошо? Я не смог уследить за собой. В этих одиноких размышлениях опустошил половину кружки. — Да, всё замечательно. Конлак обернулся и взял в руки кружку, что оставалась на тумбе возле хлебницы. Он выпил, выдохнул, затем выпил ещё. — Ты до сих пор злишься на меня? — Да, Саша. Я злюсь на тебя. У тебя серьёзно крыша поехала — таскать аскорбинки в школу! Ты мог подставить меня, понимаешь? — Влад… Вот и всё. Приехал. И слова вымолвить не смог. Никаких мыслей в голове. Я не знал, как найти себе оправдание. — Что? — Я просто ума не приложу, что могу сделать для тебя, чтобы ты простил меня за это… Влад подошёл ко мне и опять оказался напротив. За считанные секунды. — Давай предположим, что ты догадываешься. Я хотел как можно скорее помириться с ним, чтобы вновь заполучить аскорбинки. Я понимал, что делаю что-то неправильное… Наша дружба, которая казалась мне такой прочной и светлой, превращалась в использование и манипулирование. С моей стороны — первое. С его — второе. Я непрестанно ругал себя за это, мне хотелось забиться в угол. Это было похоже на зависимость. Глупую, гнилую, что постепенно убивала всё светлое и теплое, что ещё оставалось между нами. Она практически начинала убавлять границы полного доверия. — Догадываюсь? — Да. — Не совсем уверен… Он нагнулся ко мне, и я уже чувствовал, что он собирался прошептать мне на ухо что-то скверное. — Бог мой Майкл, Сашенька… Я нервно сглотнул. — Может, не сегодня? Он отпрянул и без единого намёка на постыдство уселся напротив меня. — Как хочешь. Но спешу тебе напомнить — аскорбинки всё ещё остаются у меня. Мои губы содрогнулись. Я пытался противостоять самому себе, чтобы не сказать ему ровно то, что я думаю. Чтобы не говорить ему этих слов. Но я проиграл. Я заставил себя всё-таки высказать ему это. — Влад, ты приглашаешь меня в гости и без конца упоминаешь про аскорбинки. Ты понимаешь, что я стал практически зависимым от них. Ты делаешь всё возможное, чтобы я приходил к тебе не для того, чтобы просто общаться, дружить, обсуждать что-то и веселиться вместе. Ты делаешь всё возможное, чтобы я приходил и выполнял твои просьбы. Влад… Ты используешь меня? Выслушав меня, он задумчиво уставился на стену напротив, не издавая ни звука — он словно анализировал услышанное, вновь и вновь переваривая мои слова и вдумываясь в каждую фразу. — Я ликую… Какая прелесть бытия, какое изящество мысли… — Прекрати… — Саш, с чего ты взял всё это? Я по-прежнему твой друг. Близкий друг. И он опустил свою тёплую ладонь на мои пальцы. — Хорошо. Я понимаю. — Я мог бы отсыпать тебе большую половину своего свёртка, но для этого тебе необходимо сгладить свою вину. — Ты шантажируешь меня! — Ни в коем разе… Я просто жду твоего согласия. Мне в очередной раз стало так мерзко… Я понимал, что хочу сбежать из его квартиры, но в то же время — предполагал, что останусь полностью опустошённым. И я даже не знал, на какой срок это затянется. Я хотел бы радоваться жизни, хотел бы без конца получать эту веру в себя, пускай и таким фальшивым способом. Я хотел вновь чувствовать себя гением, но каждый час, проведенный без аскорбинки, всё сильнее и сильнее выталкивал меня в этот старый и давно знакомый образ испуганного мальчишки — Сашеньки, который был разочарован в себе. — Влад, я… Я могу согласиться, только… Я не знаю… Он промолчал и растёкся в тёплой улыбке. — Это не страшно. Мы — друзья. Мои пальцы постепенно пропускали в себя тепло его ладони. Я зажмурился. —Хочешь ещё кофе? — произнёс он. Я не успел ответить. В дверь вдруг постучали. Конлак сразу же вскочил с табуретки и убежал в коридор. Я осторожно последовал за ним, но спрятался за стеной, чтобы подслушать. Влад посмотрел в дверной глазок, затем прочистил горло и сказал человеку, что дожидался снаружи: — Я же просил тебя не приходить сюда! Уходи, Витя. — Пожалуйста, открой мне дверь! Я нарисовал новую картину! Ты оценишь! — пропищал кто-то из-за двери. — Уходи, Витя! Сейчас не время. — Мама сказала мне, что я могу не возвращаться обратно! Она больше не доверяет мне. Я думаю, что она пошутила, я уверен… Но я не могу больше гулять! Я замёрз! Влад, ну пожалуйста, открой мне дверь! Я покажу тебе новый рисунок! — Виктор, черт возьми! Иди домой! Помирись с матерью! — Влад… У меня закончились таблеточки! Если бы ты мог… Мог одолжить мне, я даже… Я больше не боюсь! Правда! — Витя, шуруй домой, быстро! Не приходи сюда… У меня не осталось таблеток! Ясно тебе? Влад хотел сказать ещё что-нибудь, но замешкался в напряжении. Он со всего размаху двинул кулаком по дверному косяку и убежал в свою комнату. Я ещё слышал, как мальчик продолжал что-то говорить по ту сторону двери. Когда я вошёл в комнату Конлака, он без движения валялся на своей кровати. Закатился к стене и что-то себе нашёптывал. Я прислушался, но не смог разобрать и половины из того, что он нёс. — Влад… — шепнул я. — Забудь это, не вспоминай… Это Витя, он постоянно приходит сюда. Мы дружили. Раньше, ещё до тебя. Он очень глупый, даже аскорбинки ему не помогли, ну честное слово, — Влад обернулся ко мне и заставил себя искривиться в улыбке, — он помирится с мамой, я уверен, так что… — Можно, я пойду домой? — Иди, если хочешь. Я все надеялся, что он вспомнит об отсутствии у меня аскорбинок. — Влад… Он перевернулся на спину и подложил руки под голову. Он смотрел на меня. Я видел, как его растрёпанные волосы встали дыбом. — Что? — Мне что-то от тебя нужно. — Ровно так же, как и мне от тебя, — спокойно ответил он. — Я не могу. — Всего один раз, и я одолжу тебе. — Всего один? — Ну да. Прошло минут пятнадцать, прежде чем я со слезами на глазах выбежал из его квартиры. Я спустился на крыльцо, сразу же открыл рюкзак и прополоскал рот. Я прокашлялся, а затем перевел дух и утёр губы рукавом куртки. Мне стоило застегнуть её, куртку свою… Только сейчас я вспомнил об этом. Спасало лишь единственное и максимально приятное для меня чувство — свёрсток с аскорбинками всё-таки появился в моём кармане. — Ты случайно не знаком с Владом? — вдруг услышал я. В темноте из гаражного кооператива на меня вышел мальчик — он казался чуть младше моего возраста. Он был в куртке светлого цвета и шапке с тремя смешными помпонами на макушке. Такой образ юного подростка в смешных детских одеяниях немного напугал меня — он имел ассоциацию с людьми, у которых не было возможности покупать себе одежду. — Да, я как раз иду от него, — я ответил прежде, чем смог обдумать всё это. — Как тебя зовут? — Саша. А тебя? — Витя, — представился мальчик и сразу же продолжил, — Влад не хочет со мной разговаривать? — Я не знаю по поводу тебя. Но мне кажется, что Влад сейчас не в духе. — А я могу показать тебе свой рисунок? — Ты рисуешь? — Ну да, я довольно хорошо рисую, — и он расстегнул свою сумку, чтобы достать альбом, — раньше мы с Владом постоянно рисовали вместе. Он говорил, что я обязательно стану художником. А теперь он не хочет со мной разговаривать. Он заподозрил, что я матери своей о нём рассказываю. — Он называл тебя гением? — Ну... наверное, — он очень неуверенно усмехнулся, — мы собирались организовать мою первую выставку… Я всегда любил рисовать… На художественную школу у нас просто денег не хватило, я сам учился. Было темно, и мне пришлось воспользоваться телефонным фонариком. На рисунке был изображен сосновый пролесок, вдалеке — садовые участки, а по центру — домик на дереве. — Вау, это очень красиво, — практически соврал я. — И Влад так говорит… Новая мысль практически взорвала меня. Я пригляделся ещё раз. Сосновый лес, деревня, домик на дереве… — Стой, погоди… Это место… Это же в деревне у Влада, верно? — Да, а откуда ты знаешь? Ты тоже приезжал к нему в деревню? — Ну да, приезжал… Я чувствовал тошноту, что постепенно подступала к горлу. Она буквально скручивала мой желудок. Я боялся потерять рассудок. Я боялся осознать правду, которая постепенно просачивалась в мысли через наш с Витей диалог. — У меня все таблеточки закончились… А Влад больше не подпускает меня к себе… Я так рад, что тебе мой рисунок понравился… Просто мама не любит на мои рисунки смотреть, и я начинаю чувствовать, что зря старался… Я с трудом проглотил ком в горле и прокашлялся. Рука практически своевольно потянулась в карман куртки. — Я отсыплю тебе, я тебе одолжу… — Правда? — Витя облегчённо вздохнул. Пока я пересыпал часть аскорбинок в его маленький пакетик, во мне растворялась вся моя вселенная, исчезали осколки этого вымышленного мира, который всё это время имел место быть, потому что я не подозревал об этой отвратительной и мерзкой правде. — Скажи, а он заставлял тебя… Заставлял тебя делать это? — Что делать? — Витя не понимал, о чём я говорю. — Ну, когда вы были в деревне, вы что-нибудь пили? — Колу, — сразу же ответил он. — Только колу? — Волшебную колу, — мальчик улыбнулся. — А что было потом? Влад предлагал тебе... ну… Ай, да о чём это я? Забей, это не важно… — я отмахнулся рукой. Витя попрощался со мной, заложил свой рисунок обратно в сумку и отправился в совершенно противоположном мне направлении. Я чувствовал ненависть, настоящую ненависть. Я думал о том, что меня пытались использовать и предали. Что меня по-настоящему предали, что мне врали, нагло врали всё это время. Я хотел выкинуть аскорбинки из своего кармана в то время, когда проходил мимо уличной свалки, но побоялся вновь прибежать к Владу за ними. Я дал себе слово, что буду принимать по одной аскорбинке в день, не больше. Я опять вспомнил школу, вспомнил Тимура… Подумал о том, что завтра мне придется увидеть его. Провести с ним порядка пяти часов на одних и тех же уроках, в одном коллективе. Мысль об этом ещё сильнее сковала рассудок. Я хотел бы потерять его в своей голове. Хотел бы проломить себе голову, пока бился об дверной косяк сегодня в школьном туалете. Я всё думал об этом, пока доставал из свёртка таблетку и закладывал в рот. Последняя на сегодня. Она была последняя на сегодня.