Заснувшие в скворечнике

Сашенька Бельский, 11 лет. Тише, тише. Нельзя плакать. Нужно собрать волю в кулак и жить дальше. Как-то жить дальше. Я выхожу из подъезда Влада. Несколько минут назад он сказал мне, что, возможно, мы виделись в последний раз. Но я не верю, он же просто шутит. Просто шутит. Я несу этот свёрток, спускаюсь по лестнице, а на крыльце просто падаю. Руки дрожат и пытаются достать одну таблеточку. Наконец-то. Наконец-то. Я жил без них целую неделю. Как-то пытался жить. Мама. Мамочка. Я же знаю, я отличник, я же отличник. Я обязательно вытяну эту отметку по математике. И по русскому. И даже по литературе. Обязательно стану хорошим, ты же помнишь, я был хорошим. Им я и остался. Моё истинное — оно ведь никогда не исчезнет. Ты рождаешься собой и остаёшься этим радостным человечком. Светящимся, добрым, счастливым. В глубине души им я и остался. Мне просто требуется время, чтобы найти себя снова. Просто найти. Проще простого, мамочка. Я не верю Владу, он шутит. Мы были отличными друзьями. Тише, тише. Не надо плакать. Так говорил Витя Фликов. Мы встречались несколько раз, и он мне говорил, что всё будет хорошо. Мы не потеряли себя. Возможно, стоит порвать свои стихи. Забыть про существование аскорбинок. Это же так просто. Как я жил раньше? Я ведь умел жить и без этого. Я чувствовал себя несчастным, но не всегда. Я же помню, как радовался, когда крёстная ко мне приезжала. Или когда отец приносил новую компьютерную игру. Или когда я откладывал деньги со сдачи и покупал себе целую упаковку чипсов. Большую упаковку. Я был счастлив. И для счастья мне не требовалось уверенности в том, что у меня гениальные стихи. Я просто был собой. Я просто писал для себя. Я умел писать для себя и радоваться тому, что занимаюсь этим. Как же вернуться, мамочка? Как же вернуться… Ладно, чепуха. Самое страшное позади, я ведь больше не чувствую себя ничтожеством. За эту зиму я исписал четыре тетрадки. Здесь пошли стихи о боли, о невыносимости школьных будней, про отвратительных людей, про жалких людей, а иногда — про людей светящихся. Я затронул столько тем… Проблемы с родителями, проблемы с признанием самого себя, проблемы в общении… Коллектив, дружба, тайная симпатия, заядлая учёба, дотошные взгляды преподавателей… Я невероятно много работал над текстами, написал несколько сборников — три, а может и четыре, каждому придумал свою обложку и даже распределил, какие стихи в каком из них найдут своё место… Эта зима выдалась на редкость плодотворной, поразительно плодотворной… Где же я? Где же? Когда я прихожу домой и смотрю на эти тетрадки, у меня на глаза наворачиваются слёзы, но я себя сдерживаю. Я успокаиваюсь мыслью о том, сколько собственных усилий я вложил в эти работы. Это было не зря. Я не бездарность. Я талантлив. Влад говорит об этом чуть реже, но я всё чувствую по его глазам. Я чувствую тепло, что исходит из его сердца. Каждый раз, что бы он мне не предлагал, я продолжаю верить ему. Он меня не предаст. В школе, перед уроком физкультуры, когда мы сидели в раздевалке, Байдавлетов подошел к моему рюкзаку и демонстративно расстегнул молнию. — Что ты делаешь? Я переодевался. Снимал джинсы. Я был в трусах. Ему было плевать. — Где же твои тетрадки, Бельский? — Что ты делаешь? Убери… Убери свои руки! — А иначе что? Что? Почему? Я же не привлекал внимания сегодня. Ну да, на прошлом уроке я вновь погряз в своих каракулях, поскольку придумывал название для своего последнего сборника и вновь перечитывал некоторые работы. А Егора это бесит. Бесит. Как и всех остальных. Они столпились вокруг меня, а Байдавлетов открыл тетрадку и принялся что-то цитировать. Я хотел встать и забрать стихи, вместо этого начал хаотично рыскать по пакету со сменкой в надежде поскорее найти спортивные штаны. Барситонян подошел и пнул его в сторону. — Сиди в трусах, Пушкин! — крикнул он. — Пошли вы все! Пошли вы все! Я обхватил голову руками и свернулся на лавке, подтянув к себе колени. — Прочитай нам ещё что-нибудь! — кричали девчонки. В раздевалку забежали девчонки? Серьёзно? Все они окружили меня. Все они. Они кричали и размахивали руками, они ждали того, чтобы Егор зачитал новое стихотворение. Они смеялись надо мной так, словно им было по семь лет, словно все они только что пошли в первый класс, но большинству из них было уже по двенадцать. — Отойдите от меня! Я хрххо… Я болею! — хриплым голосом попытался крикнуть я. Получилось что-то нецелесообразное. — Слушайте все! Бельский назвал себя холериком! — Я такого не говорил! Я сказал, что я болею! — Саша говорит, что он — холерик! Слышите? Тщетны были мои восприятия по поводу быстрого взросления каждого из нас. Все они были мелочными, убогими детьми. Я ненавидел их. Я ненавидел их всех. А потом была новая вспышка. Осознание всего происходящего и дикое желание ни в коем случае не мириться с этим. Отвергнуть. Отомстить. Напасть самому. Я просто сжал ладони в кулаки и двинул. Резко. Сильно. Просто вскочил и решил дать сдачи. Уничтожить. Я хотел только одного: хотел, чтобы они отстали. И жуткое молчание. Я зажмурился. Открыл глаза снова. — Самвел… Самвел… Ты как? — возле Барситоняна склонилась Ленка Астафьева. Самвел отполз к стене. Он держал себя за живот и словно не мог разогнуться. Он корчился от боли. Все столпились возле него. — Да я… Я нормально… — Саша! Ты попал ему в солнечное сплетение! Он не может встать, Саша! — закричала Марина. — Ему плохо! Блин, бегите за учительницей, кто-нибудь! — Я сейчас позову, — Марина вскочила и готовилась выбежать за дверь. — Стоять! — крикнул ей Лазарев. — Что? — Она узнает… Она почувствует, что мы бухали! — А, точно… Мы бухали… — повторила Марина. Девушки обменялись быстрыми взглядами и легкомысленно засмеялись. Вероятно, слово прозвучало для них впервые. Они распили на шестерых бутылку Блейзера, что притащили Егор с Тимуром, а теперь не могли перестать дурачиться. Я узнал об этом лишь потом, и ко мне наконец-то пришло осознание сумбура, что приключился со мной. Они просто были веселые. Такие же веселые, каким был я, когда мы оставались дома у Конлака. Они были такие же веселые и глупые. — Блин, мне так жаль Самвела… — жалобно мямлила Ленка. — Что делать-то будем? — спрашивала Марина. — Ничего… Успокойтесь… Братан, как ты? — спросил Лазарев. — Скоро пройдёт… Не паникуйте… — проскрипел Самвел. Уже теперь Барситонян смог опереться на стену. Его черные глаза растерянно смотрели в одну точку. Он то и дело прокашливался. — Бельский, ты ответишь за это! — процедил Егор. Я промолчал. Я натаскивал на себя спортивные штаны. — Остынь, Байда… Мы сами виноваты… — прошептал Тимур. Лазарев забился в угол, противоположный Самвелу. Он сидел на корточках в своих тёмно-зеленых спортивках и белоснежной майке с голубыми полосками на плечах. — Мы просто выпили… А Бельский озверел… Мы отомстим ему… — продолжал пищать Байдавлетов. — Мы сами виноваты, Егор… Лазарев продолжал говорить об этом, а я смотрел ему в глаза. Совершенно не робко. Почти сразу успокоившись. Тимур уже несколько месяцев ничего не говорил про меня. Он не отвечал мне, когда я здоровался с ним. Даже случайным кивком, я уже молчу про рукопожатия… Он начал избегать любых встреч со мной. Он сразу же просил сменить напарника, как только нас распределяли по парам на самостоятельных и лабораторных. Он избегал меня. Он боялся снова со мной заговорить. «Будем считать, что я ничего не читал, не видел и не слышал». Это было несколько месяцев тому назад. И это было последним, что Лазарев удосужился сказать мне. Он всё понял. Он всё понял именно тогда. Наверное, он боялся меня. Но ему нечего было бояться. Да, не исключено, что я был долбанутым. Но я не причинил бы ему никакого вреда. Никакого. — Забыли, ты понял меня? — твердил Тимур Байдавлетову. А во мне вспыхивала новая окровавленная заря. Я хотел бы сказать что-то, только ситуация заставила меня глотать ком в горле и молчать. Один за другим глотать их. Слушать эту тишину, слушать их обрывистый диалог. Пытаться прийти в себя. Просто прийти в себя. САША БЕЛЬСКИЙ: «Я случайно ударил одноклассника. ему плохо… что делать?» САША БЕЛЬСКИЙ: «Тимур заступается за меня… ты представляешь?» САША БЕЛЬСКИЙ: «Влад… Ну ответь… Ну пожалуйста…» В начале урока Самвел пожаловался на боль в области живота и остался на скамье для освобождённых. Пока мы наворачивали первые круги по спортивному залу, я увидел, как Тимур, сменив траекторию, незаметно шмыгнул в коридор, обратно к раздевалкам. Когда я на очередном круге пробегал мимо дверей, я плюнул и направился за ним следом. Я зашел в нашу раздевалку — Лазарева в ней не было. Заметив отсутствие его куртки на крючке, я сразу сообразил, что Тимур выбежал перекурить. Он просто не успел собраться с мыслями. Он не успел переварить эту глупую ситуацию. Он отправился курить на крыльцо, сто процентов. Я схватил свою куртку и вышел из раздевалки. Топот моих ног раздавался эхом по всему широкому коридору, едва освещённому тусклым жёлтым светом. Тимур прошел через запасной выход — дверь, через которую мы выходим в сентябре или мае, чтобы заниматься на улице. Он стоял прямо у бетонной перегородки, на которой летом высаживали растения. Красивые, небольшие клумбы прямо у входа в школу. Там обычно росли фиалки. — Тимур… — прошептал я. Лазарев обернулся, совсем не ожидая меня увидеть. Он ожидал увидеть кого угодно. Только не меня. — Иди обратно, — простуженным голосом сразу же ответил он мне. — Даже ничего мне не скажешь? — А что тебе говорить? Мы сами больные на голову. Это была идея Егора. Притащить Блейзер в школу. Споить девчонок. Это была идея Байды, не моя. Не моя идея. В эту же секунду в моей голове случайно вспыхнула память о событиях, что происходили около года назад. Я вспомнил Тимура — юного и озлобленного Тимура, который отнекивался от причастия к сотворению гадости возле своего подъезда. Он точно так же отрицал свою вину. Он точно так же лгал. — Тимур, вы напали на меня! Просто так, без причины! — Кто напал на тебя? Я?! — начал кричать он. — Это был Егор. Это он к тебе пристал. Доёбывайся до Байдавлетова. Я не знаю, что ему в голову пришло. Он псих. Больной псих. Он меня бесит. И это было первое его откровение — по поводу Егора. Первое откровение, которым наградил меня Тимур за всё это время. За всё время нашего с ним знакомства. — Мне… Мне так фигово… — прошептал я. Тимур не откликался. — Слышишь меня, эй? Вы на меня просто так напали, а потом ещё и начали говорить, что я виноват. А я не был виноват. Ты же видел… Тимур молчал. Он то и дело плевался в эту самую клумбу и старался как можно быстрее покончить с сигаретой. — Дай мне закурить, — произнёс я. Как чувствовал, что он сразу же отзовется. — Нет. Ты псих что ли? Иди обратно… Я просто молчал и наслаждался текущей секундой. Тимур Лазарев, этот галчонок с горбинкой на носу, он спустя несколько месяцев вновь общается со мной. Честно говорит со мной. Точно так же, как… Как никогда до этого. — Почему ты защитил меня? Лазарев обернулся, но на его бледной физиономии не отражалось ни единого намёка на любую эмоцию. — Не делай такое лицо, ты похож на утку, — ответил он. — Что? — У тебя утиное лицо, Бельский. Ты похож на чокнутую утку, когда спрашиваешь меня о чём-либо. Не делай такое лицо. И он пронёсся обратно, едва коснувшись моего плеча своим. И всё то время, пока Лазарев наворачивал круги один за другим в спортивном зале, я наблюдал за ним со скамьи для освобождённых. Я прекрасно понимал, что физрук отлает меня, как только это заметит. Я сидел возле Самвела и пытался уточнить, как он себя чувствует. Барситонян очень быстро понял меня и даже почувствовал себя в какой-то степени виноватым в произошедшей ситуации. Это заставило меня успокоиться, подытожить свои мысли и понять, что они просто выпили и жестоко сглупили. Я вспоминал своё поведение рядом с Конлаком, когда мы употребляли алкоголь. Я понимал, что был дураком. А сегодня все они были дураками. И я впервые понимал это. Я впервые понимал, что им, возможно, свойственно чудить, как и мне. Влад не удосужился ответить ни на одно сообщение, отправленное мной. Я продолжал бомбить ему в телефон, продолжал названивать, но он противился тому, чтобы взять трубку. Либо с ним действительно что-то произошло, либо же он не хотел со мной общаться, но я искренне верил, что это было не так. * * * Когда я всё-таки сумел выпросить у него хотя бы одну встречу, он был каким-то скованным, нервным, как будто его мысли были частично затуманены, и он не хотел делиться со мной этим. — Ты понимаешь, — говорил Влад, — у меня бывают такие моменты, когда хочется побыть одному. Не спрашивай, в чём дело. Просто однажды ты доиграешься, Саша. — О чём ты? — тихонько спросил я. — Ты доиграешься, и не будет тебе ни встреч со мной, ни аскорбинок, ничего из этого. Ты начал доставать меня, понимаешь? — То есть, наша дружба для тебя больше ничего не значит? — Господи, какой же ты упёртый! Я говорю о том, что мне хочется побыть одному. А ты словно не понимаешь, что иногда нужно держать дистанцию… Я действительно ничего не понимал. Я думал, что Конлак просто меня избегает, поскольку я наскучил ему. Когда он продолжал говорить мне об этом, хаотично размахивая руками, я вдруг услышал, как кто-то за соседним кварталом едва распознаваемо крикнул мою фамилию. «Бельский!» — это прозвучало как шторм посреди ясного неба. Это прозвучало как лёгкий испуг. Это прозвучало так непередаваемо и знакомо для меня, мне даже почудилось, что в этом волнении моё сердце забилось чуть быстрее. Я заставил себя не обнадёживаться. Заставил себя подумать, что просто не разобрал слов. Но потом он вновь крикнул откуда-то из соседних домов. Я опять прислушался, и то ли с ужасом, то ли с каким-то новым волнением в груди обернулся. Сомнений не было. Меня звал Тимур Лазарев. Он прятался за калиткой парка. Тимур был в полном одиночестве. Он снова крикнул, и Влад наконец-то тоже обернулся. — Саш, давай уйдём отсюда? — серьёзно сказал он. — Почему? Разве ты знаешь его? — Саша, нам нужно уйти. Пожалуйста, Саша. Не оборачивайся. Делай вид, что ты ничего не слышишь. Влад вдруг стал таким напряжённым, будто бы чего-то испугался. В то время я уже шёл вместе с ним и чувствовал неприятное ощущение в области пальцев, они словно онемели. Я только потом осознал, что происходит. Влад сжимал моё запястье, тем самым нарушая кровообращение. — Саша… Уходим, сейчас же! Если ты обернёшься снова, то больше ничего не будет. Ни дружбы нашей, ни общения. Ни аскорбинок. Ты понял меня? — Да… Да, я всё понял… Я закрыл глаза. Постарался зажмуриться как можно сильнее. Я не хотел подвергаться соблазну. Я знал, что если из моей жизни пропадут аскорбинки — перенести это будет ещё тяжелее. Ещё тяжелее, чем один раз проигнорировать Тимура Лазарева. — Насчёт три мы бежим, слышишь? — шептал он. — Да, слышу, — я едва заметно кивнул. Проглотил ещё один ком в горле. Доверять Владу. Не оборачиваться. — Три… Два… Один… Мы взялись за руки, сорвались с места и убежали. В тот вечер Влад так и не рассказал мне ничего по поводу Тимура. Он даже не поинтересовался у меня, насколько хорошо я его знаю. Я понимал, что если расскажу ему, что это Лазарев — тот самый Лазарев, про которого я так много рассказывал — это всё перевернёт. Если Тимур что-то значил для Конлака, я понимал, что это в любом случае могло бы полностью всё поменять. И я не стал рассказывать. Единственное — Влад сказал мне, что завтра вечером мы обо всём поговорим. Перед тем, как заснуть, я очень много думал о том, в какой обёртке преподнесу ему всё это. На следующий день нам нужно было явиться к третьему уроку. Я подошёл к школьному крыльцу, когда заметил, что Лазарев со своими друзьями уже столпились за курильным углом. Я решил действовать куда смелее, чем обычно. Я подошел к ним. Мне было плевать, что Байдавлетов опять готовил очередную издёвку в мой адрес. Он уже планировал это, прокашливался и хотел что-то произнести. Меня не смущал внимательный взгляд Самвела. Меня не смущал Лиманский. Меня не смущал никто из них. Тимур смотрел на меня и уже чувствовал, что я готовлюсь к разговору с ним. — Вчера, во второй половине дня… — начал говорить я. — Что? О чём ты? — Тимур словно уже заранее готовился меня перебить. — Ты звал меня. — Я звал тебя? Он будто бы чего-то испугался и сразу же обратил внимание на реакцию одноклассников. Его взгляд выдал легкое беспокойство. Он прочистил горло, выпрямил спину. Тем временем я ответил: — Да, ты звал меня. — Ты ничего не путаешь, Пушкин? — ответил он в привычном для всех тоне. — Я ничего не путаю. Ты звал меня. Зачем? — Пушкин сошёл с ума. Ему опять что-то померещилось, — нахальным тембром усмехнулся Егор. Тимур не стал его перебивать. Он переглянулся с ним и усмехнулся, а затем снова посмотрел на меня. И я заметил, как его лицо искривилось в улыбке. Я заметил, как луч солнца метнулся по его лицу, заметил его шрамик на лбу, который в тот момент заблестел. Заметил его светло-карие глаза, в цвет октября, в цвет осени в самом её разгаре. — Да пошёл ты, Лазарев, — плюнул я. — Вали отсюда, Бельский. Чудится ему тут всякое, — прошипел он в ответ. Его голос на последних словах потерял свою привычную окраску. Он стал искусственным, бесцветным, выдающим его гнусную правду. И я опять возненавидел Тимура. Только теперь — чуть иначе. Не так, как в детстве. Не так, как на стрелах после уроков. Не так, как это было раньше. Я ненавидел его так, будто бы за несколько последних месяцев он перевоплотился в совершенно нового и чуть-чуть приятного для меня человека, а теперь всё испортил. Всё до последнего. В очередной раз. Я просто развернулся и на всех парах помчался обратно. В эту же самую секунду в кармане что-то завибрировало. Я извлёк телефон и прочёл последнее сообщение. ВЛАД КОНЛАК: «Саш, не нужно сегодня приходить. Дай мне какое-то время. Я хочу побыть в одиночестве.» Читая на ходу, я даже не заметил, как миновал школьное крыльцо. Позади ещё слышались какие-то усмешки и обидные изречения от этой поганой компашки. Я небрежно запихнул телефон обратно в карман и помчался ещё дальше. Я прекрасно понимал, что собираюсь сделать. Раньше я никогда не допускал пропусков уроков, но сейчас пребывание в классе казалось мне чем-то крайне отвратительным. Я прибежал к дому Влада, распахнул подъездную дверь. Добрался до его этажа и постучал. Я серьёзно слышал за ней какие-то шумы, слышал какие-то шаги и чей-то голос. Влад подошел к двери и спросил: — Кто? — Это я. Открой, пожалуйста. Мы поговорим именно сегодня. Именно здесь и сейчас. — Саш, я же написал тебе… — Нет времени объяснять. Я должен уточнить у тебя, откуда ты знаешь Тимура. Я сам должен тебе кое-что рассказать. Это всё прояснит. Возможно, что тебе нужно о чём-то узнать… — Сейчас не время! Я же сказал тебе, что хочу побыть в одиночестве… Я готовился ответить, но в тот же миг услышал по ту сторону двери девчачий голос. — Ты же не один, Влад! Ты солгал мне? Открой! Даже если ты соврал мне, я прощу… Нам нужно кое-что обсудить! Не заставляй меня чувствовать это… — Чувствовать что? То ли я неправильно распознал его интонацию, то ли я понял, что он усмехается. Смеётся надо мной по ту сторону двери. — Чувствовать себя как Витя Фликов. Помнишь тот день, когда мы прятались в квартире, а Витя стоял снаружи и ждал, что ты откроешь? Чувствовать себя загнанным в угол. Чувствовать себя куклой, над которой ты издевался, Влад… Я уже месяц вру сам себе, ты понимаешь? Я уже месяц не понимаю, что между нами… Я стыдился своих же слов, но продолжал говорить. Я так давно хотел высказать всё это. — Сейчас, тихо, — ответил Конлак. Я не понимал, кому именно он отвечает. Мне или кому-то ещё. Он провернул ключ в замочной скважине и распахнул дверь. Я увидел Влада и девушку, что высунулась из-за его плеча. У неё были светло-рыжие волосы и разбросанные по всему лицу конопушки. — Это Света, — он сразу же представил девчонку. — Саша, — ответил я, когда посмотрел ей в глаза. Она постеснялась что-то произнести. Света просто кивнула. — Ты поговорить хотел? Тогда разувайся… Свет, подожди в моей комнате, — Влад обернулся к девушке и многозначительно посмотрел на неё. — Сколько ей лет? — решил поинтересоваться я, как только она скрылась за поворотом. — Пятнадцать. — У тебя появились взрослые друзья? Он ответил на мой вопрос молчанием и ухмыльнулся. Что-то в его поведении заставило меня задуматься о том, что Влад не был трезвым. — Что вы делаете? — Мы отдыхаем. О чём ты хотел поговорить? — О Тимуре, — сразу же выпалил я. — О твоём однокласснике? В очередной раз? — досадно высказал Влад, опираясь на стену в дверном проёме. Его тёмно-русые волосы взлохматились на макушке. На шее багровело какое-то пятно. — Да, о нём… Ты же сам собирался обсудить со мной то, что… — Я хотел поговорить про типа, что мы встретили. Я хотел спросить, откуда ты его знаешь. А ты опять заладил про свою любовь, Бельский. — Лазарев — не моя любовь, пора уже признать это! — крикнул я. Мне казалось, что Света сейчас испугается и вновь выбежит на мой крик. Но только позже до меня дошло, что Влад так и не понял, что тот тип, что так небрежно кликал мою фамилию на всю улицу средь бела дня, и был Тимуром. — Ты — голубой мальчик, Сашенька. Пора бы уже признать это. — Если среди нас и есть кто-нибудь голубой, так это… — Ну? Ты хочешь что-то мне сказать? — в очередной раз пьяно усмехнулся Конлак. Я вспомнил день нашей первой встречи. Привет, Саша. Меня зовут Влад. У Конлака были серые глаза. У меня — голубые. У Конлака были тёмно-русые волосы. А у меня — светло-русые. Мне было девять. Ему — одиннадцать. Конлак понимал меня. Он поддерживал меня. Он укрыл меня на чердаке своего дома от одноклассников, когда я по чистой случайности уронил щенка Тимура. Но в итоге я не спас Майка. И Владу не удалось спасти меня. Мы расстанемся. Расстанемся в эту же секунду. Как заклятые друзья. — Влад, это ты голубой. Всё, что мы с тобой делали, это всё было только по твоей инициативе. Я никогда не говорил о том, что хочу этого. — Да, всё верно. Ты использовал меня. Воровал мои аскорбинки, играя роль послушного мальчика, — ответил он. — Неправда, — сразу же начал лгать я. Я изо всех сил старался выдавить из себя хоть какую-то эмоцию, подтверждающую то, что я ни в коем случае не лгал ему. Я не лгал ему. Не лгал! Я доверял ему. Кроме аскорбинок меня притягивало что-то более ценное. Наша дружба. — Ты говорил мне, что я — гений. Ты любил мои стихи, а на деле просто притворялся. — Почему же? — Потому что эти же самые слова ты говорил Вите. Я общался с ним. Я обо всём догадался. Ты использовал аскорбинки против нас. Ты заставлял нас чувствовать себя такими особенными только для того, чтобы… — Ну? Для чего же? Заканчивай. — Чтобы делать всё это. Ты понимаешь, о чём я. — Хочешь упрекнуть меня в моих действиях? Думаешь, у меня нетрадиционная сексуальная ориентация? — Да! — крикнул я. Влад отпрянул от стены и встал передо мной во весь рост, расправив плечи. Задумался о чём-то своём, почесал затылок, а следом — внимательно посмотрел на меня. — Как тебя зовут? — спросил он. — Саша, — сразу же ответил я. — Сколько тебе лет? — Почти двенадцать. — Сколько аскорбинок осталось у тебя? — Четыре. Я не сразу сообразил, что этим путём Влад пытался вычерпать из меня правду. — То есть, вскоре ты истратишь все свои запасы и опять прибежишь ко мне. Как ты думаешь, после всех твоих слов я захочу впустить тебя в свою квартиру? Захочу ли я встретиться с тобой? — Я… Я продержусь. — Правда ли? — он в очередной кривой ухмылке повёл бровью, покачал головой. — Надеюсь, — сквозь зубы процедил я. — Подожди здесь. Влад скрылся за поворотом в свою комнату. Он вернулся спустя минуту или две. С ним была Света. Она уже расчесала волосы и привела свой внешний вид в полный порядок. Конлак вальяжно прошелся по кухне, остановился возле обеденного стола и выбросил из своего кармана очередной свёрток. — Ты говоришь, что я голубой? — Да. — Света, подойди ко мне. Происходящее после заставило меня смутиться — он прижал её к себе за талию и начал целовать. Так страстно, как в фильмах. Иногда отец смотрел всякие бандитские фильмы, и в моменты, когда я сидел вместе с ним на кухне и рисовал что-то в тетрадке, а на экране мелькала сцена с поцелуями или эротическими наклонами, я жмурился и убегал в свою комнату. Точно такое же чувство возникло у меня сейчас, но я не понимал, чего стыдиться. И не понимал, куда бежать. Когда Влад отпрянул от рыжей девчонки, а она, потирая губы ладонью, отвернулась от нас, он произнёс: — Ты убедился? — В чём же? — В том, что я люблю девочек, Саша. — Ну ладно, почти убедился. — Теперь понимаешь, к чему я клоню? Ты любишь мальчиков, Саша. Ты так и не смог представить свою одноклассницу. Ты всё время трындишь о своём Тимуре, как будто он — истинный символ твоего творчества, несмотря на то, что половина твоих стихов написана про Ленку из твоего класса. Половина твоих лживых стихов. — Лживых? — я чуть не поперхнулся. — Да, да. Ты прикрываешься ими. Стихами о девчонках. Обманываешься. — Я не обманываюсь. Я не лгу себе. Я не люблю мальчиков. — Хорошо. Без проблем. Я отдам тебе этот свёрток, чтобы ты не беспокоил меня как минимум месяц. Чтобы ты больше не появлялся в моей жизни, пока я обдумываю всё это. Я понимал, что у него ещё будет возможность отказаться от своих слов. По этой причине я быстро метнулся к столу и готовился убрать свёрток к себе в карман. Но Конлак меня остановил: — Не так быстро. Ты должен доказать мне свои слова. — Какие ещё слова? — Ты должен доказать мне, что ты любишь девочек, Саша. — Каким же образом? — Поцелуй Свету. — Я… я едва знаком с ней. Ты спятил, Влад? Я обратил внимание на рыжую девчонку, подозревая, что Конлак вогнал в краску не только меня. Она снова предстала предо мной бледной и неуверенной. Она боялась посмотреть мне в глаза. — Не спятил. Докажи мне, что тебе нравятся девочки. Влад пытался устроить цирк. Зрелище для самого себя. Он манипулировал нами. Он нагло ухмылялся и требовал зрелища. — Скажи мне, Света… Он тоже пичкает тебя аскорбинками? Она молчала. А я продолжил спрашивать: — Ты, возможно, чем-то увлекаешься, а Влад говорит тебе, что твои работы великолепны. Правда же? — Нет, не правда, — ответил за неё Конлак, — Света не пишет стихов, не рисует, не увлекается ничем подобным. У неё другой фантум. — Фантум? — переспросил я. — У неё другая способность. Она чувствует тех, кому требуется помощь. Она стремится оказывать помощь. Источником её радости является способность помогать людям преодолевать депрессивные состояния. — Я не понимаю, о чём ты… — Тебе и не нужно ничего понимать. Просто поцелуй Свету. Конлак пытался устроить цирк… Но он не учитывал одну важную деталь. Свёрток уже был в моих руках. Я даже не дал себе соблазна струсить и швырнуть его обратно, на стол. Я начал неспеша приближаться к рыжеволосой девушке. Она поправила свой локон, случайно упавший на лицо. Её пальцы дрожали. Она даже прикусила мизинец, не позволяя себе убрать руку от лица. Приблизившись, я задержал взгляд на ней — так, как это бывает, когда тебе нужно установить связь с практически незнакомым человеком. Потому что лишь это заставит его одолжить мне свёрток. Потому что лишь это заставит его ликовать. А потом я резко шмыгнул в коридор, схватил кроссовки в руки и босиком побежал из квартиры. Я думал, что Влад погонится за мной. Думал, что он отберет свёрток. Думал, что он ударит меня. Что возьмёт меня за шиворот и затащит обратно. А он лишь высунулся из-за двери и продолжал насмехаться надо мной. — Все твои стишки — полная чушь, Пушкин. Удали мой номер. Прощай. И он наконец-то настал — тот самый день, когда я осознал всю сущность Влада Конлака. От нашей дружбы не осталось ни следа. Возможно, что её вообще никогда не существовало. Возможно, что я сам придумал себе что-то. Может быть, я сам совершил ужасную ошибку. Может быть, я сам в какой-то мере использовал Влада, поскольку всякий раз, когда мы встречались, мне требовалось его восхищение. Мне требовалось его внимание. Мне требовалось, чтобы он сказал: «Саша, этот стих просто бесподобен». Мне никогда не требовалось, чтобы он меня понимал. Мне требовалось только его внимание. Я бежал и заверял себя тем, что я сильнее. Я сильнее, я обязательно справлюсь. Витя Фликов и эта новая девчонка, Светка, скорей всего, не получали чего-то другого. Я думал о том, что Витя мог пострадать куда серьёзнее меня. Вите не хватало родительского тепла и поддержки, а у меня всё это было. И я мог бы справиться, найти в себе силы жить дальше. Сначала я хотел спрятаться за гаражными кооперативами, чтобы пробыть там какое-то время, успокоиться и всё обдумать. А потом плюнул и помчался обратно в школу. Я понимал, что совершаю новую глупость. Гениальную глупость в своём безрассудном состоянии. В этом состоянии я чуть было не ударил сегодня Влада — мне очень этого хотелось. Я добрался до школы за двадцать минут до конца очередного урока. Пробежал мимо поста технички, зачем-то кивнул охраннику. Я чувствовал дикую смелость в груди, но больше всего меня пугало то, что эта смелость была вызвана самыми отвратительными эмоциями. Я проскочил на лестницу, пробежал несколько проёмов, ведущих наверх. Сейчас должна была быть литература, а первым уроком планировались труды. Я придумывал в голове отговорку — от трудовика сразу бы отмазался, его не слишком волнуют наши посещения. Я быстрым шагом двигался по рекреации, на ходу расстегнул куртку. Нашёл нужный кабинет, выдохнул, что мне абсолютно не помогло. Поганый тремор. Я распахнул дверь, неудачно зацепившись пальцем за ручку и ненароком оставив на нём ссадину. Я вошёл в класс. Людмила Константиновна смотрела на меня. Все одноклассники смотрели на меня. — Саша, где ты был? Я молчал. Я кого-то искал среди учеников. Все они так ошарашенно смотрели в мою сторону. — Саша, первым уроком у нас был русский язык! Мы разбирали ошибки из домашнего задания. Я надеюсь, ты подготовил свою работу? Я молчал. Я кого-то искал. С задних парт послышались смешки. Видимо, их снова рассмешило моё поведение. Я поднес ко рту заболевший палец и облизнул ссадину. Кто-то посмеивался, а он оставался серьёзным. Тот, кого я наконец-то нашёл. Он смотрел на меня. Тимур был обескуражен чем-то. Он ни на секундочку не собирался смеяться с остальными. — Саша, ты меня слышишь? Сейчас проходит самостоятельная по литературе. Не отвлекай ребят, присаживайся за парту к Насте. О да, не отвлекай ребят. Я, видимо, каким-то образом их отвлекаю. Каждый раз, когда в дверях появлялся Саша, они начинали перешептываться и хихикать надо мной. Разве во мне дело? Почему лишь во мне? — После уроков ты покажешь мне свою домашнюю работу. Слышишь? — Поговори… — едва слышно произнёс я. — Саша, что с тобой? — чуть тише спросила Людмила Константиновна. — Поговори… — я смотрел в пол, — поговори со мной, ты же знаешь, что мне нужно с тобой поговорить! Тон моего голоса сместился на более твёрдый и громкий, но я продолжал смотреть в пол. Я боялся посмотреть ему в глаза, но мне было важно, чтобы он всё правильно расслышал. Он должен был понять. — Людмила Константиновна, мне кажется, Саше нужна помощь, — тихонько произнесла Ленка Астафьева. — Мне не нужна помощь, — ответил я, наконец обратив внимание на весь класс. — Да, да. Он сейчас таких делов натворит! Людмила Константиновна, сделайте с ним что-нибудь! — взялся бубнить Байдавлетов. А Тимур молчал. — Поговори со мной, пожалуйста! Я продолжал процеживать взглядом полы, боялся посмотреть ему в глаза. Боялся того, что он всё поймёт, но ничего не сделает. Просто наплюёт. — Саша, что ты стоишь? Присаживайся! — Людмила Константиновна не понимала, что ей следует предпринять. Интонации её голоса стали обеспокоенными. — Если ты не поговоришь со мной, я… я… Да пошли вы все! Последнее я практически выкрикнул, а затем выбежал из класса вон. Я больше не хотел этого. Я не хотел ничего чувствовать, не хотел быть зависимым от Влада, от аскорбинок, не хотел чувствовать себя ничтожеством, когда смотрел в глаза своим одноклассникам. Я казался себе клоуном. Учителя считали меня неуравновешенным. Не таким, как Тимур Лазарев или Егор Байдавлетов. Возможно, этих парней они считали несносными глупенькими мальчишками и юными авантюристами, но всё это свойственно парням, пока им по двенадцать лет. Такое случается. Меня же они считали опасно-неуравновешенным. Я мог сделать всё, что угодно. Я был отличником, я был спокойным мальчиком, который в один определенный момент мог сорвать урок внезапной переменой настроения, и они никогда не понимали, что всё это время меня просто доводили до этого состояния. Я понимал, что Людмила Константиновна сейчас побежит за мной. Или кто-либо другой. Они пытались спасти не меня, нет. Они пытались спасти свою шкуру. Они всегда переживали за себя, за свою работу и за то, что если я совершу какую-нибудь глупость, последствия лягут на них. А до меня им было как до лампочки. Я ворвался в мужской туалет, забежал в последнюю кабинку, заперся и рухнул на пол. Руки самовольно потянулись к рюкзаку. Я высыпал в ладонь две аскорбинки. Почти рассосал. Проглотил. Привкус кислинки, сменяющийся на хвойный. На какой-то еловый. И мятный. Я уже ничего не понимал, я привык к этому вкусу. Я высыпал в ладонь ещё одну. Я проглотил и её. Я понимал, что сегодня всё это закончится. Я принял больше пяти или шести таблеток. Я понимал, что отключусь. И больше не будет этих насмешливых взглядов. Они больше не будут обсуждать меня. Рассказывать про глупого Сашеньку Бельского своим друзьям. Не будут. Они будут вспоминать обо мне, не спорю. Но пусть вспоминают с каким-то сожалением. Пусть спустя года они будут жалеть о том, что довели меня до этого состояния. Пусть Влад плачет над моей могилой. Пусть Влад наконец-то осознает, что он творит с людьми. Я сидел на полу, бродил ногами туда-сюда. Ждал какого-то эффекта. Перевязал бантик на шнурке ботинка. Стучал зубами. Я понимал, что учителя так или иначе теперь не оставят меня в покое. Они найдут меня. И когда дверь в туалет отворилась, я скрестил руки на коленках, упёрся затылком в дверцу и замолчал. Людмила Константиновна прошлась по всему помещению и следом остановилась возле моей кабинки. В тот самый момент я почувствовал, как мне постепенно становится дурно. Это не совсем правильное и точное описание чувства того, что тебе становится хуже физически. Ты просто начинаешь покидать собственное сознание. Просто перестаёшь думать о том, где ты находишься. Белую эмаль унитаза тебе легко спутать с блестящей поверхностью ванны. Перегородки — с реальными стенами. Свои ноги — с кукольными. Тебе не принадлежат эти руки, эти пальцы, цепко обхватывающие ноги. Тебе принадлежит лишь клубок сознания. Твой маленький спутанный мирок. Она постучала. Я замер. Я понимал, что в любую секунду могу потерять рассудок. Я могу выдать себя. Одно я понял только сейчас — нужно было спрятать аскорбинки. А свёрток всё еще продолжал находиться на полу. Я осторожно потянулся рукой к аскорбинкам и попытался их подобрать. Сверток был раскрыт, любая неосторожность — и все они рассыпятся. Она опять постучала. — Санёк, открой… Резкий глоток чистого воздуха. Практически последний. Я просто опешил. Этот голос мог принадлежать только одному человеку. В туалет вошла не Людмила Константиновна. Это был Тимур Лазарев. Я прочистил горло, поскольку хотел бы, чтобы он услышал. Однако, мой голос начал пропадать. Я уже перестал осознавать, слышу его в своей голове или произношу всерьёз. — Санёк… Я попытался подняться, однако так и не смог. Я уронил свёрток. Аскорбинки посыпались по всему полу. И только одна из них закатилась за дверцу. — Что за… Что это за фигня? Ты таблеток там наглотался, Пушкин?! Отвечай! Отвечай мне, пока сюда не вошла Людмила Константиновна! Она ведь почует… Почует неладное. Я лишь в туалет выбежал, но она… Она ведь может понять, что я пошел тебя искать… Она поймёт, что произошло что-нибудь… Людмила Константиновна в цветочном платье танцует по мраморному полу. В её руках букет из васильков и ромашек. Она стала директором школы. Она счастлива. В сиянии солнечного света Тимур Лазарев обнимает своего Майка. Щенок лижет его в обе щеки. Он счастлив. Егор Байдавлетов становится лидером класса. Его обожают сверстники. К его мнению прислушиваются старшеклассники. Он счастлив. Андрей Лиманский становится коллекционером бумажных корабликов. Он занимается оригами, его работы признаются лучшими. Он счастлив. Моя мама высаживает у дома розы. За долгие месяцы труда ей удалось вырастить очаровательные цветы. Она счастлива. Мой отец покупает домик в деревне. Пока они с матерью пекутся с переездом и оформлением дома, я создаю для себя собственную потайную комнату. Я собираю свои книги, тетрадки, ручки, маркеры, карандаши. Я притаскиваю плед и подушки. Мой новый мир. Я так счастлив. Витя Фликов становится гениальным художником. Он открывает благотворительный фонд, деньги из которого перечисляются на счета малоимущих семей. Витя счастлив. А Влад… Влад… Что же нужно было… Что же можно представить для него… — Посмотри на меня! Я прокашливаюсь. Передо мной лицо Тимура. Такое знакомое. Карие глаза, носик с горбинкой. Растрёпанные волосы. Едва заметные морщинки под глазами. Воронёнок. Привет. Давай вместе писать гадости про Сашу. Я буду Егором Байдавлетовым, а ты будешь Тимуром — то есть, самим собой. Мы будем писать гадости про того странного мальчика, который кричал, что он гений. — Посмотри же на меня! Сколько таблеток ты сожрал? Спутанные волосы Тимура падали ему на глаза — он одной рукой то и дело отмахивал их, отмахивал свою отросшую чёлку. Другой рукой он брал меня за плечо и потряхивал, будто бы пытался привести меня в норму. — Ты хотел со мной поговорить, верно? — хрипло произнёс я. — Почему ты промолчал? — Потому что рядом были парни, они не должны… Не должны ничего знать. Бог мой Майкл, сколько ты сожрал? Давай, выплёвывай эту херню, выплёвывай! Лазарев нагнул меня над унитазом. Я постарался прокашляться. Ничего не выходило. Мне было чудовищно плохо. Уже теперь — физически. Я попытался сильно кашлять, чтобы меня вырвало. — Не так ты делаешь, не так! Он взял меня за подбородок. Странное ощущение на губах, на языке. Вкус чужой кожи, чужих пальцев. Ощущение шершавости, едва заметный запах табака. В первую секунду мне стало так паршиво и противно, а потом пришло резкое облегчение. Я выплюнул всё, что успел съесть за сегодня, и вместе с тем всё, что осталось в моём желудке от аскорбинок. — Тот мальчик, с которым ты был… Его зовут Влад, верно? Он так пристально смотрел на меня, но я не мог сконцентрировать взгляд на его лице. — Вы с ним знакомы? — Да. Ещё как знакомы. Вернее, он меня почти не знает, но я знаю о нём куда больше, чем он может себе представить. Это из-за него ты так? — Влад не сделал мне ничего плохого, — пытался соврать я. — Он рассказывал тебе о себе? Рассказывал хотя бы что-то? — Да, он… — В какой школе он учится, чем занимается, чем увлекается, я не знаю… Всё, что угодно… И тогда я с определенной горечью и разочарованием осознал, что ничего не знал про Влада. Ничего. Либо же я просто об этом забыл. Когда мы встречались, я то и дело рассказывал о своей школе, о своих родителях, о своих стихах… Мне было куда важнее поделиться, чем выслушать его истории. Я всё забыл. Напрочь. — Ну… Не знаю, он собирался стать… Лётчиком, кажется… Его даже в колледж берут скоро… Туда поступают после седьмого класса, а ему как раз… Как раз исполнилось тринадцать… — Тринадцать? — Тимур усмехнулся так, словно ожидал, что я произнесу что-то подобное. Всё это время тёплые руки Лазарева держали мои запястья, но это было, скорее всего, неосознанно с его стороны, поскольку все его мысли сейчас занимал мой рассказ, и он с постоянными возгласами удивления продолжал слушать меня, стараясь не упускать ни одной важной детали. — Почему ты игнорировал меня? — Что? — Тимур смутился, отпустил мои руки, отполз к противоположной перегородке и закусил губу. Я и сам сразу не понял, что не стоило об этом спрашивать. Он просто не привык отвечать на такие вопросы. — Почему ты начал избегать меня? Неужели из-за каких-то глупых строчек в моей тетрадке? Ты всё неправильно понял, ведь я писал… Я писал про Ленку, я честно тебе говорю. Да, у меня были чувства к ней, но… — Тихо. Не продолжай, — он вновь серьёзно посмотрел на меня. — Я не желал тебе ничего дурного, даже когда подходил к тебе осенью, за угол школы. Я никогда не желал тебе ничего дурного… Даже когда мы дрались, даже когда ты… Когда ты так ненавидел меня. Я не желал. — Заткнись, Саша. Тебе нужно прийти в себя, слышишь? Ты уже и сам себя не слышишь. Давай уберем здесь всё… Пиздец, наелся аскорбинок и решил, что действительно сможешь от них умереть, — на этих словах он принялся собирать таблетки, раскатившиеся по полу. Мы смыли их в унитаз. Я до сих пор чувствовал себя практически убитым. — Людмила Константиновна не будет нас искать? — Будет, — ответил он, уверенно кивая, — ты чуть было урок не сорвал. — Но я… Я просто зашёл в кабинет, просто зашёл… — Ага. И бормотал какую-то херню, — продолжал кивать Лазарев. — Теперь они затаскают меня по психологам, да? По социальным педагогам? — Я не думаю. Тимур поднялся с места, а я так и оставался сидеть на полу. — Тебе лучше отправиться домой. Иди, проспись. Я тебя отмажу. — Отмажешь? — Ну да, — он пожал плечами. — Как же? — А это уже не твоего ума дело. Просто возвращайся домой. Приди в себя. А вечером… Вечером мы поговорим. * * * Я до сих пор помню тот день, когда он прибежал ко мне. Была полночь. Я совсем не ожидал увидеть новое сообщение от незнакомого абонента. Я вдвойне удивился, когда он пролез по трубе и забрался в моё окошко. Родителей не было дома, и я сам не мог понять, по какой причине не предложил ему войти в дверь. Свет уличных фонарей целовал его профиль, обводя по контуру. Он уселся на подоконник и болтал ногами, свесив их вниз. Мы сидели рядом, лицом к пустынному городу и тому самому гаражному кооперативу. Я поджал коленки под себя и просто слушал. — Он был самым занимательным пациентом у моего отца. — Пациентом? — У него с детства были задатки гипопитуитаризма. По отцовской линии, что ли. — Гипо — как? — Да, очень смешное название. Я учил его как скороговорку. Он много общался с моим отцом на тему своих воображаемых психических проблем, но… Как бы так сказать, проблем-то особых у него и не было. Просто он был очень странным. — Допустим? — Он постоянно приставал к другим пациентам. Часто навещался в детское отделение и доставал больных, проклятый мерзавец. Приносил игрушки, закупал всякие наборы для детского творчества, пытался объединить их, порадовать их. Занимался с ними с утра до ночи. В общем, из больного он превратился в завсегдатая и типичного волонтёра. Он постоянно говорил с пациентами и заставлял их находить силы жить дальше. Поначалу Влад слишком нравился всему персоналу. А потом кто-то начал жаловаться. — Он приставал к детям? — сразу же заикнулся я. — Приставал? В каком смысле? Ебать, если ты об этом подумал, то вроде как нет. Он воровал эмульгардер. Сблизился с какой-то чокнутой санитаркой, я уже и не помню. Он незаметно подкладывал его, добавлял в детский сок или прятал под подушкой, а по вечерам рассказывал детям, что с утра к ним прилетит звездная фея и наградит вкусной конфеткой. Чуть позже прошёл слушок… — Как ты сказал? — Звёздная фея… Странная сказка его авторства. — Нет, нет… Я про название препарата. — Эмульгардер. Возможно, ты впервые об этом слышишь. О нем редко кто-то говорит. Я просто знаю, так как мой батя имел с ним дело. Его практиковали на больных шизофренией и людях, которые постоянно пытаются покончить с собой. Таблетка заставляла вновь радоваться жизни и увлекаться чем-то. Представь только — ты пиздец как болен и не хочешь существовать, хочешь вскрыть вены или выброситься из окна, как вдруг осознаёшь, что ты — гениальный шахматист, например. И все твои мысли занимают лишь ебучие шахматы. Ты живёшь и чувствуешь, что не существует людей, которые были бы куда круче тебя в этом деле. Мне рассказывал об этом Пётр Васильевич, когда он был на грани. Земля ему пухом, кстати говоря. Отличный был мужик. Правда, папаня долго с ним возился. — А что произошло? — У каждого наркотического вещества есть своя побочка. Эмульгардер практиковали не на всех. Только на людях без семьи. Их в любом случае пришлось бы содержать ещё несколько лет, до того момента, как они окончательно окочурятся. Последний год их жизни ты будто бы возишься с ребенком, а последний месяц — практически с трупаком. Не только безвольным, а ещё и обездвиженным. Зачем им нужны были такие затратные пациенты? — И эти таблетки каким-то образом помогали ускорить процесс… Ну, как бы так сказать… — Процесс превращения шизика в трупака? Ну да. Ещё как ускоряли. Сначала они теряют память, а чуть позже, если дозировать правильными пропорциями, отключаются от действительности и просто умирают. Хлоп — и ты жмурик. — Жесть какая… А что было дальше? С Владом… — Влада отстранили. От больницы, от школы… Он учился в каком-то интернате, а сейчас, я так предполагаю, планирует поступить в колледж. Только ему все дороги перекрыты. Он же больной. По крайней мере, по справкам. — Кстати говоря, я никогда не замечал, что он психически нездоров или напоминает шизофреника. — Он и не был болен психическим расстройством. Говорю же, просто наблюдался у моего отца из-за гипопитуитаризма. Проще говоря, с ним всё было нормально. Он просто перестал взрослеть. Нехватки каких-то гормонов. Я видел его в больнице пару лет назад, тогда ему только-только четырнадцать стукнуло, а мне показалось, что ему лет десять. Он просто оставался мальчишкой. А сейчас ему, должно быть, уже есть шестнадцать. — Я… Я просто не знаю, мы так долго дружили… У меня… У меня просто крыша едет… Он, получается… Он не просто так заставлял меня выпивать вместе с ним… — Он напаивал тебя? Алкашкой? Серьёзно? Блять… — взорвался Тимур. — И не только… — Он заставлял тебя курить? Нет, я серьёзно помню, как ты попросил у меня сижку на физре. Это ведь он подсадил тебя на это дерьмо? Нет, сука, он просто так не отделается. Тебе одиннадцать, а ему шестнадцать… — Нет, Влад не заставлял меня курить, просто… Да плевать, пошёл он к чёрту! Он меня… — я никак не мог выговорить этого, и сам не понимал, хочу ли произносить это, или не понимал, что именно я хочу рассказать. — Он кое-что делал… Делал со мной… — Стоп. Он приставал к тебе? Что он делал? — Тимур наконец-то повернулся ко мне и жадно ожидал продолжения. Я в очередной раз заметил, насколько странное у него было теперь лицо — карие глаза в эту секунду стали невозможно большие, а рот искривлялся в неопределенного рода эмоциях. Я повернулся и спустился с подоконника в комнату. Он сделал то же самое. — Ну… — Саш, он… Он трогал? Я попытался ускользнуть от этой отвратительной темы, но Тимур взял меня за плечо и всё-таки развернул к себе. — Что трогал? — в недоумении спросил я. — Блять, ты знаешь, о чём я. — Нет, я не понимаю, — я продолжал сталкиваться с ним взглядом и ожидал, что он произнесёт это вслух. В ответ он досадно плюнул и пихнул мне коленкой в пах. — Аааай, — всхлипнул я, чуть было не падая на пол. — Теперь понял? — Я… Я знаю, что есть люди, которые пережили ровным счётом то же самое. Просто стесняются. Он… Он их… тоже. Так же, как и меня… Я уселся на пол и накрыл лицо ладонями. Тимур вновь подошёл к окну и устроился на подоконнике, сложив руки на груди. — А я уничтожу его… — процедил сквозь зубы он. * * * — Он не откроет. — Нет, мы дождёмся. Нам нужно с ним поговорить, так или иначе. — Мне кажется, он ничего нам не расскажет. — Расскажет, ещё как. Мы продолжаем стучать в дверь. — Кто это? — наконец-то раздалось по ту сторону. — Витя, это Саша… Саша Бельский… — Саша, я не могу с тобой разговаривать. Влад сказал мне, чтобы я не общался с тобой. — Витя, пожалуйста, выходи к нам… Можешь взять свои рисунки… У тебя же есть новые рисунки? Мы хотели бы их заценить, ты же не против, я знаю… Я с другом, его зовут Тимур… Я рассказал ему о том, что у тебя крутые рисунки… Он хотел бы посмотреть на твоё творчество… — Д-да, — сухо прокашлявшись, отвечает Лазарев, — привет, я занимаюсь в художественной школе и хотел бы подружиться с тобой. Первый раз замечаю, что его голос мог так меняться — мог выражать столько вежливости и спокойного интереса. Тимур оказался потрясающим актёром. — Ты такой обманщик, — шепчу ему, усмехаясь. Следом ловлю его самодовольную ухмылку. * * * — А по поводу тебя, Бельский… Ты всегда был очень странным. Сколько тебя помню — ты идёшь по улице и улыбаешься. Смеёшься сам с собой. А никто из парней и предположить не мог, о чём ты там думаешь и над чем угораешь. Знаешь, как это бесило меня? Как это бесило Самвела, Егора? Ты просто ходишь, напеваешь какие-то песенки, посмеиваешься, когда смотришь в нашу сторону. К тебе подойдёшь, серьёзно с тобой общаешься — а ты опять улыбаешься. Будто бы живёшь в другом мире. Будто бы смеёшься над нами. — Я действительно жил в другом мире, Лазарев. — Мы попробуем вытащить его из тебя. — Возможно, меня из него? — Нет, я всё правильно произнёс. * * * — Добрый день, это Света? — Да, здравствуйте. Кто со мной говорит? — Мне очень нужна твоя помощь… — Что случилось? — Больше не могу говорить, но я прошу тебя… Прошу тебя, пожалуйста, приходи по адресу, который я сейчас направлю тебе в сообщении. Пожалуйста, приходи. Мне очень плохо, — я всеми силами пытаюсь задавить в себе чёртовый смех, что так упорно льётся наружу. Я пытаюсь изобразить плач. — Хорошо… Мальчик, ты нормально себя чувствуешь? Возможно, тебе нужно вызвать скорую? — Не стоит, я дождусь тебя, Света. Прошу, приезжай! Бросаю трубку. — Как ты догадался, что она откликнется на этот бред? — Тимур раскачивается на качелях, а я сижу у турникета и раскладываю узор из попадающихся под руку камушков. — Сострадание — её фантум. — Что такое — фантум? — Я и сам не знаю. Конлак так говорил. * * * — А потом, Саша, когда мы стали чуть старше… Ты смотришь на других одноклассников и пишешь в тетрадке. По этой причине мы тогда и пытались с тобой поговорить. Достучаться до тебя. А ты не умел разговаривать. Ты сразу же быковал. Сразу же думал, что тебя хотят в чём-то упрекнуть. Ты сразу же мог броситься или ударить. А тебе нужно было словами отбиваться. Или… Я не знаю, просто нормально общаться с нами. Начал писать стихи — пиздец как хорошо. Продолжай. Но зачем так демонстративно садиться за парту, смотреть на людей и делать вид, что ты пишешь о них? Зачем вгонять нас в комплексы? Зачем нас напрягать? Наверное, только поэтому… Да, только по этой причине мы и воевали с тобой. Ты считал себя особенным, жутко психовал, если тебя не замечали. Возможно, ты и сам не осознавал этого, но… Бог мой Майкл, ты был странным. Ты нарывался, потом демонстративно грустил, открывал тетрадку и продолжал писать стихи. Будто бы назло. Будто бы тебе нравилось вести войну. Я не знаю, возможно, в чём-то была и наша вина, моя вина… — Я никогда не желал вам зла, но вы постоянно… Постоянно задевали меня, будто бы это было весело. Но я хорошо к вам относился. Хорошо к тебе относился. И в этом году… — Да. Вот, что меня испугало. Мы вроде как навсегда забросили эту тему и успокоились. Остались по разные стороны. Не обращали внимания и старались не общаться. А тут… Тут я, понимаешь ли, натыкаюсь на твою тетрадку и читаю. Я охренел, понимаешь? Я так испугался того, что ты можешь думать обо мне, о нас с ребятами. Мы никогда не были друзьями, но ты… Ты переживал за меня. А это, блять, ну никак не укладывалось у меня в голове. Я не знал, как себя повести. Я не знал, как заставить себя принять всё это и остаться с тобой в нормальных отношениях. Егор постоянно не мог уняться, ну просто каждый раз, когда я просил у ребят нормально о тебе поговорить. И я понимал, что лучше молчать. Не заставлять их вести себя иначе. Не говорить о том, что мы должны исправиться по отношению к тебе. Я просто молчал, ожидая, что он вот-вот посмотрит мне в глаза. Но Тимур всегда стеснялся смотреть в глаза, когда говорил о чём-то сокровенном. * * * — Все в сборе? Кажется, что да. — Меркурьев куда-то съебался, — отвечает Самвел. — Черт возьми! Я не начну говорить, пока все вы не будете здесь. — Да он пригонит, только чуть позже. Давай, рассказывай! — Нет, мы дождёмся Меркурьева. — А почему здесь Пушкин? — спрашивает Егор, демонстрируя ядовитую гримасу. — Это не Пушкин, — отрезает Лазарев, — это Саша Бельский. — Ладно, но почему он с нами? — Потому что теперь он с нами. — Нет… Ну… Ну нееет… Я не переживу этого, — Байдавлетов то ли усмехается, то ли демонстративно плачет. — Да, представь себе. И если ты будешь против — вылетишь первым. * * * — Кстати говоря, ты всегда был нормальным пацаном, только чего-то угорал постоянно сам с собой, — мы с Байдой стоим за школой. — Спасибо, я уже в курсе. Тимур мне рассказывал. — Ну чё, Бельский… Может быть, мир? — Давно пора. Я хочу подавиться от отвратительных эмоций, когда впервые пожимаю Байдавлетову его потную ладонь. Но сдерживаю себя. Ладно, стало быть, теперь все мы — одна компания. * * * — Помнишь, ты обещал, что научишь меня делать бумажные кораблики? Лиманский улыбается. Он так редко улыбается в последнее время, вечно думает о чём-то, такой робкий и скованный. По моей просьбе он вручает мне зажигалку. Я поджигаю сигарету и втягиваю в себя дым. Первые недели, как говорил мне Тимур, самые сложные. — А в итоге учу тебя курить, — сдержанно говорит он. — Андрюха выглядит скромным чувачком, а на самом деле — паршивый курильщик, — Лазарев смеётся и давится сигаретным дымом. Он зажимает сигарету между зубами, наклоняется вперед и стучит кулаками себе в грудную клетку. Я ловлю очередное дежавю. * * * — Ёбушки-воробушки, если мы зададим пиздов Конлаку — он ничего нам не сделает. Я клянусь тебе. Бог мой Майкл, при первом же посещении ментовки мы включим наши диктофонные записи разговоров с Витьком и этой, как её… — Светкой, — отвечаю я. Май. Запах вечерней сырости после мелкого дождика. Тимур обсуждает наш план. Ребята уже разошлись по домам. — Так вот, ему шестнадцать. Его вполне можно привлечь к ответственности, понимаешь? Он зассыкует распространяться об этом. Я тебе отвечаю. К слову, у меня в больничке свои люди остались. Имею в виду тех, кто помнит его посещения… — Знаешь, о чём я думаю? — Ну, о чём же? — О том, что я хочу быть на тебя похожим. — Брось, — он прыскает стеснительной усмешкой, будто бы вообще не ожидал этого услышать, — что во мне особенного? Тимур пьян. Он запрыгивает на скамейку с ногами и опускает задницу на её спинку. — Откуда я знаю? — Это касается твоих стишков, Бельский? — Нет, ни в коем разе. Бог мой кот, о чём ты вспомнил… — Как ты сказал? Бог мой… что? — Бог мой кот. Это же очевидно, я уже давно повторяю за тобой. У меня есть кот Персик, а у тебя — щенок Майки. Это ведь сокращённое от Майкла, правда? Тимур начинает смеяться. — Он уже не щенок, кстати о птичках. Но я имею в виду не щенка. — А кого же? — Майкла Джексона, кого же ещё, — Тимур вновь спрыгивает, поднимает бутылку с пивом и жадно пьет из горлышка, — он же гениальный музыкант, скажу я тебе. — Гениальный? — Самый-самый. — Настолько гениальный, что ты назвал в его честь своего питомца? — Ну да, — он улыбается. — Пиздато. Тимур возвращается ко мне, пихает меня в плечо и вновь отстраняется. — Это так странно. Слышать, как ты ругаешься матом. — Мне перестать? — А ты хочешь? — Нет, — отрекаюсь я, — мне всё нравится. * * * — Это будет наше тайное убежище. Ну, до того момента, как об этом месте узнают остальные, — рассказывает Тимур, пока мы слезаем с его мотоцикла. Он прикатил меня к старым болотам, растекающимся возле заброшенных строений и судостроительного завода. Теперь перед нами лежал путь сквозь густую растительность, чтобы в итоге нам удалось исследовать таинственное место, открытое им. — Ты имеешь в виду всех или только наших? — Только наших, конечно же. Каким ещё дуракам взбредёт в голову сюда идти? Раскрою тебе секрет — некоторые до сих пор считают, что здесь вся местность в глубоких болотах. Ты слышал, что эти дома забросили много лет назад после наводнения? Кстати, я слышал истории, что здесь тонули дети. Может, слухи пускали… Хуй его знает, в общем. Люди опасаются этих мест. Мы оказываемся внутри заброшенного дома. Тимур ведёт меня на второй этаж, после чего дёргает дверную ручку одной из комнат и смотрит на меня. — Что? — вопросительно отзываюсь я. — Знаешь, почему она заперта? — Понятия не имею. Тогда он отступает на пару шагов назад, наклоняется, находит на полу искривлённую доску с прибитым к ней гвоздём и тянет его на себя. Под доской оказывается ключ. — Что? Как? Как ты нашёл ключ? Тимур смеётся, а затем, успокоившись, отвечает: — Ладно, никаких приколов. Мы с Валеркой на прошлой неделе поставили здесь замок. — Так значит, парни уже знают… — Не совсем. Валерка же не знает, куда я спрятал ключ. Он просто мне помогал, — Тимур вновь расплывается в осторожной улыбке и движется к двери. Спустя несколько мгновений она распахивается. — Ого, посмотри на это… — говорит мне Тимур, направляясь к окну, пока я осматриваю комнату. Я всё-таки оборачиваюсь на его зов. — Хрена себе… На дереве, всего в паре метров от нашего окна птицы соорудили себе уютное гнездышко. — Люди опасаются этих мест, а птицы — наоборот… — Людям подобные места не по душе… в отличие от птиц, которые находят здесь приют. В следующий раз захватим с собой немного зерна, — говорит Тимур. — Предлагаю смастерить для них скворечник. — Предлагаю его не мастерить. Просто оставим корм здесь, а окна откроем настежь. — Скворечник внутри комнаты? — Конечно, — кивает Тимур, — почему бы и нет? Пусть птицы тусуются вместе с нами… Я улыбаюсь. Мне нравится его затея. * * * Это был один из самых замечательных дней в моей жизни. Мы забрались в хату Байдавлетова, включили того самого Джексона и пили сидр. Егор спустил с себя майку, и, потряхивая своим неуклюжим тельцем, заплывшим жирком, в шортах танцевал на кровати. Он напоминал водяного из мультика про летучий корабль. Лиманский крутил в руках переливающийся шар с блёстками, покачивая ногой. Самвел болтал с какой-то девчонкой по телефону. Тимур встал с места и произнёс: — Ты хотел стать похожим на меня, помнишь? Я слегка смутился, поскольку не хотел бы, чтобы об этом услышал кто-либо ещё. — Возможно. — Как насчёт того, чтобы научить тебя драться? — Драться? — Да. Ты умеешь драться? — Нет, ребят. Только не здесь. Это квартира Егора. К тому же… ты пьян, Тимур. — Я не против, всё пучком, только не разнесите её в щепки! — кричал Байдавлетов, прыгая на кровати. Он никогда не думал о последствиях и всегда-всегда был согласен на каждую нашу авантюру. Именно тогда во мне и зародилось какое-то теплое чувство по отношению к Байде. Он мог быть последним говнюком, но если нам нужна была какая-то помощь, он постоянно жертвовал всем возможным. — Давай, замахнись на меня, — произнёс Тимур. — Я? — Ну да, ты. Я ловил его улыбку и чувствовал себя так ненапряжённо и восхитительно, словно был готов абсолютно на всё. Мой первый удар прошёлся между его туловищем и книжной стенкой. Лазарев вовремя отскочил. Самвел, в этот момент закончивший болтать по телефону, проржался и свалился в кресло: — Ну ты даёшь, Бельский! — Всё с ним нормально, — Тимур встал на мою защиту, — а теперь давай ещё раз. Я сжал руку в кулак и прицелился, чтобы ударить его в плечо. Когда Лазарев на несколько дюймов отклонился в сторону, потирая больное место, Самвел вновь прокомментировал: — Ты поддался ему. — Нет, не поддавался. Бог мой Майкл, я клянусь тебе! * * * — Ты научишься, — прошептал Тимур. Мы валялись на траве в парке и смотрели на звёзды. Июнь. Самая жаркая ночь в этом месяце. — Научусь драться? — Нет, не только. Справляться со всяким дерьмищем, что будет с тобой происходить. — Я благодарен тебе. — Не говори всякой бредятины. — Я благодарен тебе за то, что ты подарил мне друзей. До тебя я и не знал, как это бывает. — Серьёзно? — Ну да. Я считал дружбу чем-то иным. Взаимным пользованием в моменты, когда тебе слишком одиноко. — Блять, если так рассудить… Разве наша дружба — это не взаимное пользование? Ведь, допустим, сегодня ты мог бы остаться дома в полном одиночестве. — Не говори всякой бредятины, — я с полным удовлетворением повторил его фразу. — Без проблем. * * * Водитель тачки высаживает нас возле хлебозавода за несколько километров до черты города. Мы снимаем испачканную и отвратно воняющую одежду, бежим к озеру и смываем с себя остатки этого дерьма. — Нам крышка, — шепчу, пока ныряю в воду с головой. Выныривая, я нахожу перед собой глаза Тимура. — Нет. Всё будет хорошо. — Нам крышка. — У тебя есть оправдание. Он домогался до тебя. Ему шестнадцать. — А если всё обломается? Если наши записи пропадут, если… Если с нами что-нибудь сделают? — Ничего не сделают. Я тебя отмажу. — Отмажешь? Вместо того, чтобы отвечать, он потирает ладонью мокрые волосы и говорит мне: — Умеешь плавать брасом? — Ну конечно же. Мы плывём до самого центра озера. Над нами совершенно ничего, лишь полная луна и эти многочисленные горизонты вокруг. Я скажу ему. Сегодня же. Сейчас. — Мне нужно рассказать тебе о чём-то, — я останавливаюсь и пытаюсь задержаться на воде. — Бог мой Майкл, опять какие-то секретики, о которых я слишком поздно узнаю? — В тот день, в школьном туалете… Ты помнишь таблетки, что я принимал? — Вспоминаю твою безвольную тушу — и будто бы вся жизнь перед глазами пролетает, — усмехается он. Все его лицо в мелких капельках. Густые, мокрые брови. Отливающий при свете луны шрамик на лбу и блестящие карие глаза. — Это были не аскорбинки. В тот день я наглотался эмульгардера. — Что? — он чуть было не захлебнулся. — Я принимал его полгода. Влад пичкал меня этими таблетками. Я принимал их постоянно. Каждый день. — Так… Сукин ты сын… Вылезаем на берег! — жестко скомандовал он. Мы вернулись на берег. Я утирался чистой одеждой вместо того, чтобы сразу натянуть её на себя. — Но теперь я уверен, что твои рассказы, возможно, недостоверны. Я не потерял память. Не потерял, представляешь? И я хорошо себя чувствую. Возможно, всё дело в том, что я перестал их употреблять. Тимур схватил свои джинсы, уселся на берегу и никак не мог обернуться на меня. — Я прекрасно себя чувствую, у меня нет никаких проблем. Я перестал заниматься ерундой, перестал писать стихи. Да, кстати говоря, когда я принимал эмульгардер, я постоянно писал стихи, я чувствовал себя дохрена важным поэтом и всё такое. — Саша… — Ну? — Не зарекайся… Если всё это в действительности так, то… Ебучий случай, просто не зарекайся. Я не знаю… Я не помню, когда побочка начинает действовать. — Тим, успокойся. Всё хорошо. Со мной ничего не произойдет. — Я не знаю, я просто боюсь предположить, что оно… Что оно всё-таки может с тобой произойти… — В любом случае… я никогда не забуду, как ты помог мне. Вот клянусь, боже мой. Я слышал, как в осоке квакают лягушки. Слышал треск, щебетание каких-то насекомых. Тимур молчал, он копался тростниковой веткой в тине. * * * Мы сидим на детской площадке за нашей школой. Тимур уже около получаса не сводит с меня своих обеспокоенных глаз. Ему названивает Самвел, а он отклоняет каждый вызов. — Ты мне поклянись, пожалуйста, что если со мной что-нибудь произойдёт, ты обязательно напомнишь мне о себе. Ну, или если я всё напрочь забуду, ты будешь со мной рядом. Будешь рассказывать мне наши истории. Будешь рассказывать, как мы тусили на хате Байды или купались в озере. Как мы доставали Колю Щелкунова. Как Лиманский учил меня курить, как ты учил меня драться. Как мы поначалу срались с Егором, а потом вдруг стали приятелями. Расскажи мне об этом, напомни. Но пожалуйста, никогда не рассказывай мне про Конлака. Тимур лишь молчал и слушал. — Да, я думаю, что если у меня появится амнезия, я буду рад только в одном случае — если забуду про Конлака. Обещай мне не рассказывать об этом. Тимур поднялся с места, подошел ко мне ближе и так опечаленно посмотрел на мою смеющуюся физиономию, что мне стало не по себе. — Хорошо. Я обещаю. Я клянусь, — спокойно ответил он. — Улыбнись, Тима. Ну пожалуйста. А ты помнишь, какими чокнутыми пиздюками мы были, когда срались у всех на виду? Ты писал про меня обзывательства на каждом углу, а я всем на тебя жаловался, даже твоей маме… — Я не могу улыбаться, Саш. Оставь эту тему, блять. Мне не смешно. — Приходи в себя, ну пожалуйста. А помнишь, как ты нашел мою тетрадку со стихами? Помнишь, как ты прочёл стихи про себя? Я до сих пор помню, как ты охуел. Такие огромные глаза, боже мой. Вылетел, напугался. Я напугал тебя тогда, да? Ты подумал, что я строчу тебе любовные послания? Вот же чёрт… Я смеялся, не мог угомониться, но всё сильнее меня угнетала мысль о том, что я просто заставляю себя вспоминать и смеяться. Тимур стал ледышкой. — Саш, меня исключат. — Что? — Не важно, откуда такая информация. С тобой всё чисто. Просто я знаю, что меня исключат. — Правда? Я наконец-то заткнулся. — Да. Я уеду. И я не смогу быть с тобой рядом, когда всё это произойдёт, если оно произойдёт. И блять, пожалуйста, заткнись. Потому что я не могу об этом слышать. — Ты о любовных посланиях? — Нет же, блять. Я обо всём сразу. Тимур отвернулся от меня, припав головой к турникету. К этой железной перекладине. Я до сих пор помню, как однажды прилип к ней языком. Зимой было дело. Я помню, как больно было отодрать язык от этой чёртовой перекладины. И примерно то же самое сейчас чувствовал Тимур. Но я не знал об этом. * * * — Если ты будешь чувствовать себя дерьмово, ты можешь поговорить со мной. — Я знаю, Андрюх. — Мы это… Мы с тобой, Бельский. Мы за тебя. Мы типа рядом. Не парься… — Я знаю, Байда. — Чувак, после всей этой херни, что мы сотворили, я никогда не оставлю вас всех, и тебя, в том числе. Мы в одной жопе. Куда вы — туда и я. — Я знаю, Самвел. * * * Сколько я себя помню — мы дружили вчетвером. Нет, нас было куда больше, просто чаще всего мы тусили вчетвером. Сколько я себя помню, начиная с самого детства, я обожал их. Мы учились вместе в одном классе. Вместе мы пережили дохрена чего и больше. Мы были такими корешами, что остальные всюду нам завидовали. Однажды они собирали посылку для Тимура. Он тоже когда-то учился в нашем классе. Андрюха Лиманский, мой лучший друг и самый близкий человек, подошел и осторожно спросил, хочу ли я написать ему что-то. Или что-нибудь передать. Я сказал, что, безусловно, хотел бы. Но идей у меня не было. * * * — Обещай мне не забывать меня, всякое такое, — произносил он, когда в последний раз забрался в моё окошко. На этот раз родители оказались дома. — Тише, тише… Я не могу шуметь. — Ну ладно. В общем-то, это всё, что я хотел бы тебе сказать. — В этих случаях напоследок, кажется, обнимаются? — Ну да, кстати говоря. Я осторожно прижал его к груди, тем самым на секундочку затащив в пределы собственной комнаты. — Всё будет супер, — прошептал он. — Ты вернёшься? Приедешь на каникулах? — Бог мой Майкл, однозначно. Мы ещё встретимся. Я посмотрел на него и вдруг осознал, что рискую больше никогда его не увидеть. — Тим, ты не жалеешь? — Нет. Он получил по заслугам. Он больше не высунется. — Я чувствую невъебенную вину перед тобой, — произнёс я, прокашлявшись. — А я — перед тобой. За не самые лучшие школьные годы. — Ну, как говорится… Удачи в пути. — Береги себя, — ответил он, кротко улыбнувшись. * * * Однажды они собирали посылку для Тимура. Я помнил, что какое-то время назад мы тусили впятером. Я помнил его лицо, но голос — едва ли. Я почти не смог написать ничего путного, по этой причине скомкал лист и не стал ничего отправлять. Самвел удивился этому, а я не понимал, почему. * * * — Когда-нибудь мы вырастем и вновь встретимся. — Ты не вернёшься? — Мы обязательно встретимся, просто не сейчас. — Я чувствую, что ничего не чувствую. Это, блять, немножечко больно. — Скучаю по вам. Ну ладно. Не забывай подкармливать птиц в нашем скворечнике. Обними Лиманского и дай этому лоботрясу Егору подзатыльник за то, что он трубки не берет. Люблю, целую, всё такое. Кажется, именно так говорят, когда прощаются по телефонной трубке. — Блять… Прости меня. Я чувствую себя полным дерьмом из-за того, что ты уехал, а я остался. — Ты мечтал быть на меня похожим, — он усмехается в трубку, — у тебя почти получается. — Люблю и целую. Всё такое. Пока, Тима. — Пока. * * * — Мам, иногда люди посмеиваются надо мной. Я просто ума приложить не могу, откуда оно пошло. Я, блин, та ещё личность! Хер пойми, о чём они помнят, но я чувствую, что помнят о какой-то фигне. Бог мой кот, это уму непостижимо! Шептаться у Бельского за спиной! Они ведь знают, что я такого леща отвесить могу, им мало не покажется! — Не ругайся. Никогда не ругайся! — Окей, мам. — У тебя в начальной школе были проблемы с одноклассником. — С каким же? — С Тимуром. — Ну, я помню его, только… Ай, блин, вспоминать тошно. Неужели я не мог постоять за себя когда-то? * * * Спустя пару дней после того, как Лазарев рассказал мне о своём исключении, мы сидели на заброшке недалеко от нашей школы — строительство жилого дома, которое так и не было завершено — и метали куриные яйца с четвертого этажа. Глупая затея, но я пытался хотя бы каким-то образом его развеселить. — Если всё это закончится, предлагаю переехать. — Куда же? — В любую страну. У тебя есть какая-нибудь на примете? — спросил он у меня. — Пусть это будет Аргентина. — Почему же? — Ну, все так мечтают перебраться в Америку, во Францию, в Японию… Или вообще на юга. Некоторые грезят Нидерландами, Финляндией. Так почему же нам не выбрать Аргентину? Страну, о которой никто не говорит. — Окей. А как же язык? — Как-нибудь разберемся. Сначала будем объяснять им на пальцах, а уже после — запоминать какие-то изречения… Не знаю… Давай переедем и разнесем её в пух и прах. Натворим каких-нибудь делов. — Мы уже натворили делов, авантюрист ты херов, — досадно усмехнулся Тимур. — Да шучу я… Просто начнём новую жизнь. Совершенно новую. О нас не будут знать, о нас не будут помнить… А мы просто будем счастливы. Забудем всё то дерьмо, что пережили. — Я не против. Я всегда буду за, — отвечал он. — Мы с тобой — одна команда? — Конечно же. Самая крепкая команда, которая однажды доберется до Аргентины. Я подошел к самому краю предполагаемого оконного проёма и посмотрел вниз. — Стрёмно мне будет здесь. Без тебя. — Стрёмно будет, если ты словишь амнезию. — Сказать тебе честно? Я не представляю, как можно что-либо забыть. Мне кажется, у меня слишком твёрдая память. Я не пропускаю ни единой детали. Никогда. И если уж я и потеряю память, то как я смогу забыть самое-самое важное? Ведь люди не забывают, как пользоваться ложкой, как чистить зубы, например… Да я клянусь тебе, что никогда не забуду. — А я обязательно напомню тебе, если это произойдёт. Я обернулся на него. — Что? — удивленно посмотрел он. — Я не забываю своих обещаний. * * * На физике мы сидим вместе с Самвелом. — Братух, а помнишь Тимура Лазарева? — Ты рехнулся? — он усмехается. — А правда, что он задирал меня? Ну, ненавидел в прямом смысле этого слова. — Сань, мы уже давно забили на это. — А, то есть… То есть вы забили, а меня спросить не удосужились? * * * В восьмом классе я вернулся домой и обнаружил Персика на коврике возле входа в квартиру. Я нагнулся к нему, чтобы почесать за ухом. Устал, набегался, мой маленький дружок! Но он был мёртвым. Совсем мёртвым, как игрушка. Под ним была оставлена записка: «месть за месть. убийство за убийство.» * * * Я был в депрессии около месяца. Я просто приходил домой и рыдал, как оставленная собачонка. Я рыдал из жалости. Не к себе, а к моему крохотному созданию. * * * — Знаешь, я тут вспомнил кое-что. — Что? — спрашивает Егор. Мы сидим у него дома. Он отпаивает меня ликёром. Я никак не могу перестать рыдать. С Егором я позволяю себе пускать подобные эмоции. Он тоже дохера эмоциональный человек. — В тот день, когда вы гнались за мной. Вроде бы, мы были в третьем классе. Помнишь, я уронил щенка Тимура… Тимура же, верно? — Ну да. — Щенок выжил? — Ты думаешь, я помню об этом? Он мне больше никогда про него не рассказывал. Мне кажется, что нет. Месть за месть. Убийство за убийство. Прямой знак. Я убил его собаку, а он — моего кота. * * * Каждый день я о чём-то вспоминаю. Мне кажется, что я начинаю сходить с ума. Как я теперь понимаю всё это: когда-то, пока я не стал самим совершенством — я стебусь, просто смотрю на себя в зеркало — меня чморил мой одноклассник. Кажется, мы были не в самых лучших отношениях, ну да хуй с ним. Просто каждый раз, когда кто-то напоминает мне об этом, я вновь вспоминаю не самые лучшие годы моей жизни. * * * Ненавижу Тимура Лазарева. Он убил моего кота. Нахально, зверски. Чудовище. * * * — Обязательно предупреди меня перед тем, когда ты надумаешь вернуться! Слышишь? Мы на перроне, спешим к нужной платформе и вместе тащим его чемодан. Я всё-таки психанул и сорвался с уроков, потому что хотел проводить его. — Конечно, — он то и дело оборачивается, чтобы посмотреть в мои глаза. — Мы ведь должны будем всё приготовить перед побегом в другую страну. Собрать вещи, сделать визу, накопить нужную сумму. Знаешь, что я предлагаю? Мы будем копить. Да, будем копить средства. Начнём уже сейчас. Не знаю, как ты, но я — точно. Тимур слушал и улыбался. — А потом сбежим. И всё. Привет, Аргентина! Ты знаешь, я просматривал в интернете фотографии людей, что там живут. Ты больше смахиваешь на аргентинца. А мне придется перекраситься и купить линзы. — Зачем тебе маскироваться под аргентинца? — Чтобы нам поверили! Чтобы нас никогда не раскрыли! Коренные аргентинцы, просто идеально! Я так жажду этого времени, ты просто не представляешь… Он улыбается и обнимает меня напоследок. — Пиши мне. Не забывай. — Никогда. * * * Я бреду по улице с очередной встречи с Меркурьевым. Была стрела, на которой я подцепил синяк под правым глазом. Зрелище не самое лучшее. Но каждый раз, когда я бью кого-нибудь, в мыслях сидит тварь, которая убила моего кота. Навстречу мне прётся какой-то странный тип. Видимо, матушка-природа решила поиздеваться над его созданием, до того он показался мне противным. А когда он подошёл ближе, я вдруг осознал, что могу знать его. — Чувак, мы знакомы? — хрен знает, зачем я вообще решился его притормозить. — Вряд ли. Хотя… Откуда я тебя знаю? — А я тебя откуда знаю? Лицо пиздец какое знакомое. — Не знаю. Как тебя зовут? — Александр, — выразительно произнёс я, — а тебя? — Виктор. — Ну… Ну, кстати говоря… Лицо пиздец какое знакомое, но всё-таки не припоминаю. — Может, мы в один и тот же детсад ходили? Я ходил в «Пчёлку». А ты? — Чувак, я ходил в «Кораблик». Не-а, никак не сходится. И мы разошлись. Тем вечером я почему-то много думал. * * * Я осветлил волосы. Господи, такой пиздец. Я стырил тоник у Танюхи — мы встречаемся уже три дня — и осветлил волосы. Я был пьян. Дико пьян. Меня теперь и предки домой не пустят. * * * — Андрюх, как ты думаешь, если твоя сеструха увидит меня с этой херней, — я указываю на свои пушистые лохмы, — она будет со мной разговаривать? — Если Ямайка перестанет общаться с тобой только из-за крашеной башки — я в ней разочаруюсь. — Давай представим, будто бы этого не было. Будто бы я не сходил с ума и не красился. — Блять, базара ноль. — И ещё кое-что. — Что же? — Ай, да я потом расскажу тебе. * * * Таня говорит, что отстрижёт мои волосы. Заявится ко мне на урок и отстрижёт их. Или сожжёт. Господи, да бога ради. Лысым я ещё не бегал. Она ненавидит Еву Беркут. А Ева — это совершенно новая история. * * * — Ямайка, тебя и не узнать! Сестра Лиманского направляется к нам с Андрюхой. Рядом с ней незнакомая мне девчонка. — Почему это? — Эта странная прическа, а-ля скромная девочка. — У Яны нормальная прическа, — отвечает незнакомка, — стоп. Ямайка? Вот это был пиздец. Я думал, что все знают Ямайку как Ямайку. Оказалось, что нет. — Ты не распространяешься о своих кликухах в колледже? Но ладно, ты же вся из себя такая таинственная недотрога. Я тебя понимаю. — Да, — кивает Яна, — только я в университете учусь, если ты забыл. — Почему Ямайка? — Когда-то в детстве, — Яна присаживается на скамью, — мы с братом открыли карту мира и подбирали названия стран на первую букву нашего имени. — Привет. Меня зовут Алжир, — продолжает за ней Лиманский. — Меня зовут… Австрия, — говорит девчонка. — Бог мой кот, что за остроумная дичь, — решаю добавить я. — А тебя как зовут? — она у меня спрашивает. — Аргентина. Я и ума не приложу, почему выбрал именно эту страну. Так много стран на букву моего имени, просто не перечесть. А я выбрал Аргентину. Будто бы я бывал там когда-то. Возможно, если верить в реинкарнацию. — А серьёзно? Как тебя зовут? Ой, как же досадно. — Я же сказал. Меня зовут Аргентина. — А зачем ты покрасил волосы? — В этом и весь прикол. Я их не красил. — Он пиздит, — шепчет Андрей. Сука. Какого чёрта он выдаёт меня? Мы же договорились. — Нет, — протестую. — Знаете, Австрии глубоко насрать на это. Она принимает всех такими, какие они и есть. — Я буду знать, — натягиваю улыбку что есть мочи. * * * Каждый раз, когда я ложился спать, в голову тут же приходила мысль, что я так и не смог завершить что-то важное. К примеру, о чём-то позабыл, но совесть до сих пор грызла меня за это. * * * — Ну да. Я считал дружбу чем-то иным. Взаимным пользованием в моменты, когда тебе слишком одиноко. — Блять, если так рассудить… Разве наша дружба — это не взаимное пользование? — спрашивает Тимур, — ведь, допустим, сегодня ты мог бы остаться дома в полном одиночестве. — Не говори всякой бредятины. — Без проблем. Я долго думал перед тем, как начать говорить. — Ты знаешь, я всегда перебиваю тебя, потому что боюсь, что сам начну нести полную чепуху. Вернее, переживаю за то, что ты не совсем верно всё воспримешь. А иногда боюсь, что так и не скажу самого важного. — Я внимательно тебя слушаю. — Если тот Сашка Бельский, что жил во мне, думал о том, что главное — писать стихи и преподносить себя миру, как вечного страдальца и мученика судьбы в ожидании того, чтобы его услышали и им восхищались, то текущий Сашка благодарит этот мир за другие вещи. Например, Тимур, за тебя. Я никогда не был так счастлив. Ни с кем, ни на одну секунду. Я чувствую, что ты доверяешь мне. Ты ничего от меня не требуешь. Ты всегда искренне радуешься моим успехам. Тебя интересует, как у меня дела, не потому, что об этом спрашивают ради приличия. Ты радуешься моим успехам точно так же, как и я твоим. И я не знаю, что может быть искреннее этих наших посиделок в одной компании, этого смеха, приколов и душевных разговоров. Ничего не может быть лучше, когда тебя принимают таким, какой ты есть. Тебя не просто принимают — тебя жаждут принимать, тебя любят, тобой искренне интересуются, делятся секретами, что-то планируют вместе. И я не знаю, что может быть лучше этого. Я счастлив, когда ты что-либо говоришь, поскольку ты говоришь это от чистого сердца. И я не представляю, что может быть важнее этого. Важнее нашей с тобой дружбы.