Заснувшие в скворечнике

Я стояла посреди опустевшей кухни, не в силах двигаться, словно все происходившее оставило меня без права на действия. Пространство вокруг стало странно тихим, как будто сама комната наблюдала за этим хаосом и теперь молчала в укор. Ева выбежала на улицу с такой стремительностью, что я не успела даже понять, что сказать или сделать. Яна тут же метнулась за ней. Андрей ушёл в свою комнату — тяжёлый удар двери объявил, что он тоже решил закончить этот вечер по-своему. Я осталась одна в кухне, где ещё несколько минут назад кипела жизнь, наполненная шумом, голосами, звоном бокалов. Почему он молчал? Ни разу не возразил, не вступил в спор. Он просто слушал Андрея. Его молчание было оглушительным подтверждением того, что Лиманский ни в чём не ошибался. Оставаться здесь было невыносимо. Я чувствовала, что Ямайка уже на сто процентов возненавидела меня. А Ева… Что она чувствовала? Думала ли она, что я увела у неё Сашу? Это слово казалось мне чужим, неправильным. Саша ни слова мне не сказал. Никаких объяснений и упрёков. Просто тишина. Я шагнула к окну и, задержав дыхание, выглянула наружу. Под оранжевыми отсветами уличных фонарей стояли Ева и Яна. Они не разговаривали, но их позы говорили больше, чем могли бы сказать любые слова. И всё же, несмотря на всё это, я продолжала цепляться за одну единственную мысль, за последнее оправдание, которое могла себе позволить. Бельский же говорил, что расстался с Евой. Я смогу объяснить всё это Яне. А затем она спросит, почему я призналась только сейчас, обманывая их столько дней… Я почувствовала, как тяжело мне дышится, как путаются мысли в голове, и шагнула в сторону туалета. Дверь была приоткрыта — из тёмного, узкого пространства лился слабый уличный свет. В его приглушённом сиянии я сразу заметила его — Бельский стоял у распахнутой форточки, задумчиво затягиваясь сигаретой. Сквозняк играл с занавеской, словно уступая ему место, позволяя раствориться в этом ночном воздухе. Отсюда я видела лишь очертания его спины и беспорядочно растрёпанные светлые волосы, которые, казалось, ещё хранили отпечатки недавней суматохи. — Ты давно тут стоишь? — вдруг раздался его голос. Чёрт. Саша меня почувствовал. Его слова прозвучали глухо, будто он спрашивал не меня, а пустоту за окном. — Нет, — ответила я коротко, словно застигнутая врасплох. Почему-то инстинктивно отступила на шаг, словно надеясь остаться незамеченной, хотя понимала — прятаться бессмысленно. — Они ушли? — Да. Кроме Андрея. Он у себя, — проговорила я и тут же пожалела о своей интонации. Почему мой голос звучал так, будто я удостоверилась в этом специально для него? На мгновение повисла тишина. Только лёгкий шелест занавески и едва уловимое потрескивание тлеющего табака. — Ну что, дождалась? — произнёс он с отстранённостью, всё так же глядя в ночь, даже не оборачиваясь ко мне. Но он знал, что я слышу. — О чём ты? Саша сделал последнюю затяжку и молча выбросил окурок в форточку. Его, похоже, совершенно не смущало, что он курил в квартире лучшего друга, даже не спросив разрешения. Эта беспечность, это отрешённое равнодушие раздражало и одновременно завораживало. Я молчала. Я стояла в темноте, прислонившись плечом к дверному косяку. Ветер с улицы продолжал раскачивать занавеску. Он вдруг обернулся. Я вздрогнула, когда увидела его глаза — чуть затуманенные, скрытые под упавшими на лоб взъерошенными волосами. Он выглядел так, будто происходящее не касалось его вовсе, будто несколько минут назад его девушке не сказали, что он испытывает чувства к другой. — Фига ты нервная… — тихо произнёс Бельский, оглядывая меня. Я сжала губы и выпрямилась. — На себя посмотри. И снова тишина. Бельский снова отвернулся к окну. Его молчание раздражало. Его поза, его манера уходить в себя, как будто я была пустым местом… — Что будем делать? — наконец спросила я, нарушая эту давящую пустоту. — Есть варианты? — он не повернулся, продолжая разглядывать улицу. В его голосе скользнула лёгкая ирония, но мне казалось, что за ней прячется усталость. — Да. Поехали спать? Он обернулся, чуть приподняв брови. — Ты меня к себе зовёшь? Я моргнула, не сразу поняв, что он сказал. Слова прозвучали неожиданно. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, но не от смущения — от растерянности. — Эм… Его губы дрогнули, словно он собирался усмехнуться, но не стал. — Не наглей, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни лёгкости, ни обычной насмешки. Только усталость и что-то ещё, неуловимое. — Ты и так себе слишком много отхапала. Я сжала губы, но не ответила. Потому что знала — в этих словах было слишком много правды. В тишине я пыталась понять, к чему он клонит, но не успела — Саша добавил, будто оправдываясь: — Это у вас в универах полная вседозволенность. А мне завтра в школу. — Впервые слышу, чтобы тебя это волновало. — Раньше не волновало. — Что изменилось? — Без понятия. Я чувствовала — он лжёт. Он слишком хорошо понимал, что именно изменилось. Но всё же… в его словах не было привычной уклончивости, не было насмешливого хода в сторону, которым он обычно убегал от подобных разговоров. Напротив, он будто впервые осмыслял происходящее вслух, не скрывая этого от меня. — Они сейчас придут… Ямайка сейчас придёт. Ева уедет, наверное, — быстро сказала я. И в этот момент раздался звук открывающейся входной двери. Я оглянулась и, увидев, как в квартиру входит Яна, не раздумывая, шагнула вглубь туалета, чтобы избежать ненужного зрительного контакта. Теперь Бельский стоял ко мне куда ближе, чем несколькими секундами ранее, потому что он сам только что собирался выйти. — Боишься? — спросил он серьёзно, оставаясь на месте, даже не пытаясь отстраниться. Тот страх, что подстегнул меня спрятаться, сменился другим — странным, зыбким, необъяснимым. Это был уже не страх перед Яной, не боязнь столкнуться с ней лицом к лицу, а что-то иное, более личное. Бельский стоял так близко, что я почти ощущала тепло его тела, а он даже не совершил попытки создать между нами пространство. Мы просто смотрели друг на друга — так, будто это было в порядке вещей. Хотя для меня это было совсем не так. Я едва дышала, а Саша, казалось, даже не замечал, что внутри меня всё переворачивается. Внезапно Саша коснулся моего плеча. Я вздрогнула, ожидая… чего-то. Может, что он потянется ко мне, сделает что-то, что разрушит последние границы. Но он лишь легко отодвинул меня в сторону, чтобы дотянуться до двери. Раздался щелчок. — Всё, — сказал он спокойно. Я моргнула, осознавая, что он только что запер дверь. — Она закрывается? — Как видишь, — кивнул он. Не знаю, что сейчас было у меня на голове, но я почти не замечала, как несколько прядей закрыли мне левый глаз, и сквозь эту пелену было сложно рассмотреть, но… мне всё же удавалось разглядеть его в этом полумраке — светящиеся серо-голубые глаза, молочную кожу с едва заметным румянцем от выпитого алкоголя и пережитой потасовки, крошечные крапинки под глазами, тонкие белые линии старых шрамиков, каждую клеточку кожи, каждый мускул, который слегка двигался при его дыхании… — Она сейчас будет орать, чтобы мы выметались отсюда, — пробормотала я, бессознательно понижая голос, пока украдкой рассматривала его лицо на пугающе близком расстоянии. — Кто? — спросил Саша так же тихо, почти шёпотом. Он заметил, как несколько прядей волос соскользнули на глаза, и, словно мгновенно приняв решение, легко коснулся их, смахнув с моего лица, едва касаясь кончиками пальцев. — Ямайка, — прошептала я в ответ, медленно привыкая к тому, что меня уже не так сильно пугала наша близость. Бельский отвёл взгляд, затем снова посмотрел на меня, и уголки его губ дрогнули в едва заметной ухмылке. Будто ему нравилась эта нелепая игра — наше детское прятанье от Ямайки, притворное бегство от очевидного. Но на мои слова он ничего не ответил. — Слышишь? Тсс… — я прижала палец к губам, заставляя его прислушаться. Мы оба затаили дыхание. Из глубины квартиры доносился приглушённый голос. — Она разговаривает с Андреем… Она у него в комнате… Ладно, я пошла. Я больше не могу здесь оставаться. Я не ждала ответа. В одно движение отперла дверь туалета и выскочила в коридор. Сердце билось гулко, но тело двигалось автоматически: я схватила куртку, сумку, торопливо подхватила сапоги. Несколько секунд — и вот уже я распахиваю входную дверь. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, мгновенно вытягивая из меня остатки затхлого квартирного тепла. В одних носках и с одеждой в руках я шагнула за порог. На лестничной площадке я остановилась, перевела дыхание. Прыгая на одной ноге в попытках натянуть второй ботинок, я старалась не задеть грязный пол носком. Я вышла на улицу. Я избежала неминуемого. Я впервые оказалась в такой ситуации. Некогда тёплые приятельницы вдруг в раз стали почти врагами — конечно, всё это я пока что лишь выдумывала, не зная их реакций на самом деле. Я достала мобильник и собиралась вызвать такси. На экране высветилось, что машина найдена, и я, послушно кивнув то ли экрану, то ли самой себе, вновь взглянула на окно их кухни. В этот момент в подъезде послышались шаги. На крыльцо вышел Саша. — Она с тобой говорила? — тут же спросила я. — Нет. Она меня не заметила. Ты домой? — Жду такси. — Добросишь меня? — спросил Бельский, и в голосе его не было ни просьбы, ни даже намёка. Он просто ждал ответа, как будто не переживал по этому поводу. — Мне же в другую сторону… В этот момент приехало такси — разговор так и остался незавершённым. Я открыла дверцу и села прямо за водителем. Саша раскрыл противоположную дверь и сел рядом. Почему он это сделал? Я посмотрела на него — он уже уставился в окошко. — Нужно ещё одну точку добавить. В приложении, — сказала я, пытаясь вернуть хоть какую-то форму этому странному и неудобному молчанию. — Давай, — Бельский кивнул. Я снова взглянула на него. Он выглядел немного растерянным, как будто его мысли всё ещё не проснулись до конца. Но за этим полусонным взглядом я чувствовала, что Саша точно не терял бдительности. Не знаю, почему, но мне стало не по себе. Я открыла приложение и нажала на кнопку «добавить ещё один адрес». На экране мелькнула строка с обновлённой информацией — «вы изменили точку назначения, стоимость поездки…» В этот момент в салоне такси раздался резкий голос с явным таджикским акцентом, который вызвал у меня мгновенное беспокойство: — Эээ, так не пойдёт! — выкрикнул водитель. — Я туда не ехать, это последняя точка. Я домой! Обратно не ехать! Я удивлённо посмотрела на Сашу — он же, не отвечая на мой взгляд, продолжал смотреть на водителя, даже не удивляясь, а выслушав его и чуть заметно улыбнувшись, сонно, будто бы делая какие-то задумчивые предположения в своей голове и оценивая его поведение мысленно. — Выходить или ехать? — спросил водитель, не дождавшись нашей устной реакции. — Ехать, — ответил ему Саша, затем он посмотрел на меня, — я от тебя закажу. Я опустила взгляд. Его руки покоились на сиденье — расслабленные, неподвижные. Из кармана куртки торчал знакомый брелок с олимпийским мишкой. Символ детства, забытая реликвия прошлого. Когда в последний раз кто-то вообще вспоминал о них? О маленьких мишках, которые когда-то были на каждом шагу, а теперь казались приветом из другой эпохи. — Я ведь не вернула тебе… — Что? — он отпрянул вниманием от окна и посмотрел на меня, озадачившись, зачем я его позвала. — Значок. — Нет, — ответил он, как будто хорошо об этом помнил. Я молча расстегнула молнию на сумке, провела рукой по подкладке, нашарила маленький твёрдый круг. Надавила, будто проверяя, реальный ли он. А потом достала. Круглый, оранжевый. Бельский не произнёс ни слова, просто наблюдал за моими действиями. Я протянула значок, держа его на раскрытой ладони. Саша взглянул на него, затем на меня. В его лице не отразилось удивления — лишь некая отстранённая сосредоточенность, будто он что-то внутри себя решал. Затем его пальцы коснулись моей ладони — но не для того, чтобы забрать значок. Напротив, он едва ощутимо надавил, заставляя мои пальцы сомкнуться. — Оставь. Я смотрела на свою закрытую ладонь, чувствуя, как прохладный металл нагревается от тепла моей кожи. — Я не знаю, как… — слова застревали в горле, и я сглотнула, прежде чем смогла продолжить. — Как я буду смотреть в глаза Ямайке… А ещё… Ева… Мне стыдно. Я не подняла глаз, но знала — Саша продолжает смотреть на меня. Молча. Будто оценивает каждую мою эмоцию. — Забей. Они догадывались. Ева зря ждала, что я передумаю. — Передумаешь? — Забей, — повторил он. В этот момент его спокойствие казалось чем-то осязаемым, чем-то, во что можно было бы уткнуться лицом, спрятаться. И я вдруг осознала — настал редкий момент, когда не нужно было притворяться. Я впервые чувствовала себя так, будто говорю с Андреем Лиманским. Или с Декстеном, в его машине, когда ночь рассыпалась фонарями по трассе. И это было странно. И это ощущалось, как лопающиеся пузырики от шампанского внутри — тонкие, невидимые, оставляющие после себя лёгкую дрожь. Я представила, каково будет нам, если мы впервые заговорим обо всём, что раньше хранили в себе, боясь вынести наружу. Мысли об этом пугали… Я начала искать спасательную фразу. Что-то более простое, удобное, безопасное. — Где сейчас Тимур? — спросила я. Боже, почему я об этом спросила?! Но Саша даже не вздрогнул. Он просто чуть прищурился — словно оценивая, насколько глубоко мне известны детали. — В городе, — ответил он спокойно — с той невозмутимостью, которая всегда была для него естественной. Будто его даже не шокировал тот факт, что я в курсе. Он не переспросил, не уточнил, о каком Тимуре идёт речь. — Вы не виделись? — Ещё нет. — Почему тебя не удивляет то, что я об этом знаю? Саша усмехнулся — эта усмешка была до неприличия самоуверенной. — Потому что ты всё это время корешилась с Андреем… за моей спиной. — Оу, — выдохнула я. Его взгляд скользнул по моему лицу — пристальный, проницательный, слишком хорошо знающий. А я, смущённая и пойманная с поличным, отвернулась, сжимая оранжевый значок в руке и опять расстегивая сумку, чтобы спрятать его в карман. * * * Водитель высадил нас у моего дома. Алкоголь уже выветрился, оставляя после себя странную ясность. Мы подошли к подъезду, и я знала, что этот момент — словно финальная точка, которая вот-вот положит конец этому вечеру. — Пиздец тариф… Я повернула голову и посмотрела на него. Саша раздражённо водил пальцем по экрану — свет от дисплея подсвечивал его лицо, отчего в глазах вспыхивали короткие блики. — Сколько? — Много, — пробормотал Бельский. Кивнул, но не уточнил, будто нарочно не хотел, чтобы я знала сумму. — Позвони маме. Он встретился со мной взглядом — несколько секунд просто смотрел на меня, будто не веря, что я всерьёз это предложила. А потом вдруг рассмеялся, как будто моё предложение действительно было самым нелепым за весь вечер. — Шутишь? Саша спросил так, словно я должна была понимать, что он уже давно решал подобные вопросы сам, без чьей-либо помощи. Я отвернулась, глядя в темноту. Нужно было сменить тему. — Чувствую себя такой трезвой, — бросила я в пустоту, словно эта мысль пришла мне в голову случайно. — Есть момент, — легко подхватил он. — Хорошо, что я не учусь в школе. Допью своё вино и просплю до обеда. Я произнесла это вслух — как будто для себя… но на самом деле каждое слово было брошено ему. Я хотела, чтобы он услышал подтекст. Услышал, что у меня дома есть алкоголь. — Издеваешься? Я подняла на него взгляд. Саша смотрел на меня, слегка приоткрыв рот, словно моя фраза застала его врасплох. В его глазах мелькнуло сомнение, но я не могла понять, о чём именно он думает. Возможно, он решил, что я просто дразню его — возможностью наплевать на завтрашние дела, на режим, на обязательства… А я на это и рассчитывала. Но его нервная улыбка была ещё и отражением беспокойства. Бельский думал о том, как добраться домой. Думал ли он сейчас о том, что мог бы пойти ко мне? Догадывался ли он, что эта мысль всё ещё крутилась в моей голове? — Обнови. Тариф меняется каждую минуту. — Только не в этот раз. Я смотрела на Сашу, но словно не видела его — перед глазами стоял совсем другой вечер. Тот вечер, когда я в первый и последний раз его обнимала. Мы могли бы закончить его по-другому. Если бы ему не стало плохо, если бы он не попал в больницу, если бы… Возможно, тогда мы бы впервые оказались вдвоём у меня дома. Может, если бы я не стеснялась, то не позволила бы этому моменту раствориться в нерешительности. Тогда я чувствовала его желание поцеловать меня. Я знала, что оно было. Я помнила это. Но сейчас я больше не могла оставаться в подвешенном состоянии — гадать, сомневаться. Я заставила себя взять под контроль дрожь в голосе… — Ладно, мне пора домой. Я смотрела в сторону, будто бы не ожидая ответа. Будто бы не пыталась уловить малейший признак разочарования на его лице. Я боялась, что он просто пожмёт плечами и, не задумываясь, позвонит кому-нибудь из друзей и попросит перевести ему деньги на такси. Я боялась, что он попросит деньги у меня. Я боялась, что он найдёт способ уехать — не потому, что я не предложила ему остаться, и не потому, что он стесняется спросить, а потому, что он действительно не хочет находиться рядом. Хотя я помнила слова Андрея. Вдруг он ошибся? Преувеличил… А Саша просто промолчал. Не подтвердил. Не опроверг. Просто его выслушал. — Кайф. Нашлась дешевле, — он с довольной улыбкой заблокировал телефон и опустил руку. Я смотрела на него, ожидая самого незначительного знака, намёка, заминки в движениях, может быть, проблеска сомнения… Но он был доволен — искренне, как человек, который только что выиграл небольшую битву с обстоятельствами. Я быстро пришла в себя. Всё-таки… Так было всегда. Так будет всегда. Ничего не изменится. — Красота, — выдохнула я, заставляя себя улыбнуться. Бельский снова взглянул на экран телефона. И снова эта лёгкая улыбка. Я сделала шаг назад, нащупала в кармане ключи. — Ладно, давай, спокойной ночи… — послышалось от него. Я молча пожала плечами, стараясь не смотреть в его сторону, чтобы не выдать себя. Я медленно поднялась по ступеням, но что-то внутри меня сопротивлялось. В последний момент меня осенила мысль — а сколько ему ждать? Я обернулась. Саша смотрел на меня внимательно — словно проверяя, какие эмоции отражаются на моём лице. — А хули ты такая грустная? — Ни грамма, — тут же ответила я, как бы опережая его возможность выяснить мои реальные чувства. Саша снова опустил взгляд на экран телефона, пробежался по нему глазами и едва заметно ухмыльнулся. И снова посмотрел на меня. Я колебалась. Стоять? Ждать? Но вместо этого я развернулась, решительно приложила ключ к домофону и услышала короткий писк. — Повелась? — На что? — я обернулась, подумав, что ослышалась. — На то, что я вызвал такси. * * * Это ощущалось совсем не так, как я себе представляла. Я столько раз визуализировала этот момент, утопая в своих бестелесных грёзах на тонкой грани между фантазией и реальностью… А теперь всё это вдруг ожило. Я заранее знала, что однажды это случится — что он переступит этот порог, что его голос наполнит моё пространство, что я увижу его здесь — среди вещей, впитавших мою влюблённость от и до. В своих фантазиях я ожидала вспышки эмоций. Я думала, что это будет похоже на доказательство того, что мысли материальны. Но всё оказалось так просто — хотя мои руки дрожали, пока он ходил — любопытный школьник — осматриваясь по сторонам и осознавая, что всё это время я жила здесь — в этой комнате, тысячу раз представляя себе нашу встречу здесь же. Он был здесь. Жаль, что он не чувствовал, как я каждый день выходила на этот балкон после тяжёлого дня и, закурив первую за день сигарету, думала о нём и воображала себе, что он сейчас чувствует. Нужно было собрать себя по кусочкам, выдохнуть панику, скрыть дрожь в пальцах, которая выдавала больше, чем я хотела показать. Я направилась в кухню, стараясь выглядеть собранной. Я действительно собиралась выпить ещё вина, и теперь это выглядело не только как желание, но и как необходимость — доказать ему, что его приход ни на что не повлиял. — Синтезатор, — произнёс Саша, когда вошел в кухню спустя несколько минут. Я лишь слышала его голос за спиной, потому что доставала бутылку вина и бокал. — Ага, — ответила я рассеянно, пока пробка с лёгким хлопком выходила из горлышка. — В твоей комнате. Я уже посмотрел. Я замерла на секунду, а затем медленно обернулась. Свет лампы за моей спиной мягко падал на его лицо, высветляя чёткие черты, а его глаза… Они казались теперь не просто голубыми — их цвет изменился под этим освещением, став прозрачнее, будто в них плескалась жидкая сталь. Наши столкновения взглядов, казалось, в этот день стали ещё спонтаннее и ярче, но вместе с тем приходило и постепенное привыкание. Я снова и снова чувствовала этот знакомый, болезненно приятный ток — ощущение, будто он специально ищет способ заставить меня сдаться этому мгновению. — Тебе его включить? — спросила я так, будто бы обращалась к ребёнку, стесняющемуся попросить разрешения поиграть с дорогой игрушкой. В ответ меня ждала тёплая, чуть насмешливая улыбка — он, конечно, уловил весь абсурд интонации заданного вопроса. — Давно одна живёшь? Я отвела глаза первой, сделав вид, что увлечена тем, как наполняется бокал. — Я съехала от родителей после поступления. Саша, наблюдая за моими действиями, собирался о чём-то заикнуться. Может быть, он хотел попросить налить ему вина, но в какой-то момент передумал. — Я им всё-таки позвоню, мало ли… — Родителям? — Да, — кивнул Бельский и, не теряя ни секунды, удалился в темноту коридора. Я поднесла бокал к губам и сделала первый глоток. Потом задумалась, не слишком ли много я выпила? Мне всё ещё не становилось плохо. Возможно, это был эффект стресса. Я слышала его разговор по телефону — должно быть, с мамой — и потом Саша вернулся, запрыгнув на барный стул напротив. — Я знала, что ты не просто так сел ко мне в такси. Ты всё подстроил. Я ожидала хотя бы тень улыбки, какой-то ответной реакции… Но он лишь едва заметно повёл бровью, как будто мои слова его совсем не задели. — А я знал, что ты не просто так пыталась засосать Андрюху. Ты всё подстроила, — его голос прозвучал резко, с привычной картавостью. Это был не просто выпад — это был ответный удар, точно рассчитанный. Мы словно балансировали на тонкой грани, проверяя, кто первый оступится. И оба медлили. Будто бы каждый знал — стоит сделать шаг вперёд, и исчезнет дистанция, за которой ещё можно спрятаться. Я поставила бокал на стол. Алкоголь разливался по телу тёплой волной, но сознание оставалось ясным, сфокусированным только на нём, на его словах. — Так странно, что мне не становится плохо. Сколько мы выпили? — Мы с Андрюхой выпили больше. А плохо тебе станет завтра. Я всё не могла понять, почему эта грань между нами никак не стирается — ведь за этот вечер мы, кажется, наконец-то что-то осознали. Казалось бы — вот оно, момент понимания, момент признания… А потом до меня дошло. Бельского забавляли мои попытки спрятаться. И он словно нарочно тянул время, смакуя последние секунды моей заторможенности. Он играл, наслаждаясь моментом — выжидая, как долго я буду молчать, не решаясь озвучить то, что уже витало в воздухе. — И что теперь? — спросила я, осмелев, хотя голос всё ещё выдавал напряжение. Вино покрыло стекло тонкой алой плёнкой. Я потянулась за бутылкой и вновь наполнила свой бокал. — Теперь? — Да. Что теперь, после всего? Алкоголь медленно, но верно развязывал мне язык. — А что предлагаешь? — Бельский склонил голову набок, не сводя с меня глаз. Я вновь замолчала. Вопрос повис в воздухе, но ответа у меня не было. В этот момент Саша взял мой бокал и, не спрашивая, сделал глоток. — Тебе, может, в кружку налить? — выдала я первое, что пришло в голову, пытаясь хоть как-то отыграть назад, вернуть привычную дистанцию. Не дождавшись ответа, я повернулась и начала искать кружку. Бокал у меня был всего один, и в таких случаях друзьям я всегда давала кружки. — Забавно, — заметил он, пока я рылась в шкафчике над чайником. — Что забавного? Я обернулась, сжимая в руке кружку. — Ты так ловко ускользаешь от каждого вопроса, — он снова сделал глоток из моего бокала. Ни капли смущения в движениях. Хрустальные глаза следили за мной внимательно, выжидающе. Я тихо поставила кружку и наполнила её вином. — И что? — Боишься выражать эмоции. И, кажется, мы это уже проходили. — С чего ты взял? Когда Бельский снова потянулся к моему бокалу, я легко отняла его, другой рукой пододвигая к нему кружку. Почти вызов, почти игра. На мгновение мне даже показалось, что я действительно контролирую ситуацию. — Не понимаю, кого ты боишься. Или чего. Я сжала бокал в руке, чувствуя, как лёгкое напряжение пульсирует в воздухе между нами. Его губы, покрасневшие от вина, манили меня. В квартире Лиманских я не могла рассматривать его так отчётливо. Да и вообще, никогда не могла. Теперь же он был здесь, в моём пространстве, подчиняясь неписаным правилам чужой территории. Юный, смелый, но сейчас — чуть прогибающийся, будто позволивший мне затащить его в мою обитель по собственной воле. Моё. Это странное слово скользнуло в мыслях, оставляя после себя едва уловимое эхо. — Я ничего не боюсь, это просто идиотская привычка… Я остановила себя. Боялась продолжать. Боялась, что меня начнёт переклинивать — что в один момент я перестану ощущать тонкую искру и вдруг пойму, что общаюсь не с парнем, который мне нравится, а с человеком, который в итоге станет мне просто другом. — Когда были твои последние отношения? Я нервно сглотнула. — Не помню. Он молча обдумал мой ответ, потом беззвучно усмехнулся, глядя куда-то вниз, в пустоту между своим телом и столом. — Ладно. Стоп. Я перефразирую, — его голос стал ровным, но в нём скользнула едва заметная насмешка. Он делал паузы между словами, точно отмеряя их вес. — Когда ты в последний раз влюбилась и побоялась сказать, что он тебе нравится? Я поперхнулась воздухом. На секунду показалось, что он говорит о себе. Намекает. Почти признаётся. Но потом до меня дошло. — Ты спрашиваешь о том, когда я в последний раз не построила отношения из-за своей… стеснительности? — Да, — он кивнул, не сводя с меня глаз. Я отвела взгляд, глядя на вино в бокале. — В школе. Наверное. — Чем всё закончилось? Саша внимательно следил за мной, словно наслаждаясь каждой секундой моей неуверенности — словно в моих паузах, в моём страхе перед ответом было что-то завораживающее. — Он позвал меня гулять, но… что-то пошло не так. Потому что я пришла на это место и звонила ему раз десять. И мы больше не разговаривали, потому что я не хотела показаться назойливой. И не хотела, чтобы он понял, что я влюблена. Я просто поняла для себя, что мы расстались. — То есть… вы встречались? — Бельский почти поперхнулся — словно не веря в такую логику. Но его скептическая усмешка меня не остановила. — Да. Его друг… он сказал мне, что я ему нравлюсь. А потом его друзья подстроили нашу свиданку. Напоили его «Блейзером». И меня. И он предложил мне встречаться… — А почему ты стеснялась того, что втрескалась? Вы же уже… — Я не знаю, — я покрутила бокал в пальцах, глядя, как вино медленно стекает по стенкам, оставляя алые разводы, — я решила спрятаться от его внимания. Мне было стыдно за то, что я влюбилась в него намного раньше, чем мы впервые нормально заговорили. — Ничего общего не находишь? — спросил Бельский, усмехаясь. Я сделала вид, что не услышала. Вместо ответа продолжила говорить, чувствуя, как слова сами рвутся наружу — слишком легко. Алкоголь вытаскивал их — одно за другим, не давая времени на раздумья. — Я знала, что нравлюсь ему, но… не настолько. Мне было стыдно за свои чувства. Я влюбилась в него намного раньше. Задолго до того, как мы вообще познакомились. А потом вдруг стала его девушкой. Пусть и всего на две недели, — я на секунду замолчала, собираясь с духом, — его одноклассники нашли в сети мою песню о нём. Одноимённую. И он её слушал. — То есть… ты писала песни о нём? Я кивнула, не глядя на него. — И боялась, что он посчитает меня безумной. — Что за детский сад? — Он был в восьмом. А я — в одиннадцатом, — произнесла я, сглатывая комок, который образовался в горле после такого количества откровений. Всё, я вновь была пьяной, расклеившейся и обнажённой мыслями. А Бельский продолжал любоваться моими откровениями. — Три года разницы? — Да. — Почему он? — Он был первым красавчиком в школе. Лидер класса. Плохой… лидер. Лидер улицы, а не класса… — мысли бесконечно путались, и я едва осознавала, какую чепуху несу, — учителя его ненавидели, а девчонки мечтали с ним встречаться. Его именем были исписаны все кабинки в школьном туалете… И пацаны — его друзья — они его очень любили, держались за него… — А ты? — А я была хорошисткой из старших классов. Ему, наверное, льстило, что в него влюбилась глупая старшеклассница. Но мне было противно от этого. Противно от того, что он мог подумать, что я сошла с ума из-за этой любви. Боже, забей… — я тихо выдохнула, пытаясь скрыть смущение. — Но я никогда не воспринимала его младше… Мне казалось, что мы ровесники. — Конечно, — сказал Саша с почти безмятежной усмешкой, — тебе же до сих пор четырнадцать. Я рассмеялась, не выдержав. — Да. В двадцать с небольшим я казалась ему блаженной школьницей. — Алиса… — Что? — я посмотрела на него выжидающим взглядом, через каждую секунду всё больше осознавая нарастающую стыдобу за рассказанную историю. Бельский чуть наклонился вперёд, будто собирался сказать что-то важное. — Хватит влюбляться в детей, алло… Саша прыснул со смеха, сталкиваясь со мной добрым, почти лукавым взглядом, явно не скрывая своего удовольствия. В его голосе одновременно ютились забота и насмешка, сожаление и некий странный интерес. Он намекал на себя… В очередной раз ловко поддевая меня, вновь задев болезненную тему — тему моей невысказанной, но пронзительно ощутимой страсти к нему. Его слова запустили новый вихрь мыслей, заставляя меня осознать очевидное: всё это время я воспринимала его своим ровесником. Мне не казалось, что между нами есть разница, пусть даже формально она существовала. Более того, даже рядом с Андреем я иногда ощущала себя младше, наивнее… хотя им обоим всё ещё не было восемнадцати. — Прекрати, — я закрыла глаза, стараясь спрятаться от накатившего стыда. Одним плавным движением я попыталась сделать глоток, но в бокале уже не было ни капли. — Собираешься глотать воздух? Я открыла глаза, сталкиваясь с его ухмылкой. Заглянула в его кружку — в ней тоже было пусто. И я опять подняла бутылку, чтобы налить нам ещё. — Да пошёл ты в задницу, — усмехнулась я горячо, с нажимом, будто бы устала от его нескончаемых шуточек, — ты специально меня высмеиваешь, чтобы я молчала до конца дня? — Нет. Я просто подстрекаю, — ответил Бельский спокойно, как будто смакуя каждое слово. В этом ответе звучала привычная насмешка, от которой я всегда заводилась. Конечно, он помнил, как часто я бросала ему: «Хватит меня подстрекать!» — и наверняка даже размышлял, откуда я вообще взяла это слово. Я опустила глаза на его руку, спокойно покоящуюся на столе, и, недолго думая, хлопнула его по пальцам — легко, почти безобидно, скорее из-за желания отвесить хоть какой-то ответный жест. — Прекрати, — сказала я вдогонку своему действию. Он улыбнулся шире, но не спешил отвечать. Лишь склонил голову чуть набок, словно приглядывался ко мне, изучая реакцию. — А то что? Я застыла. Воспоминания откинули меня на несколько месяцев назад, когда я стояла в дверях комнаты Андрея и в отчаянии пыталась уговорить Бельского прекратить припоминать мне, что я на него запала. Моя рука остановилась — перестала шлёпать его — но она замерла на его ладони. Не знаю, зачем, но я обняла его пальцы своими, до сих пор так бесстрастно лежащие на столе. Взгляд его был направлен на моё лицо, никак не на действия. Саша просто чувствовал и продолжал смотреть мне в глаза. — Это выглядит как домогательство. — Что? — спросила я, всё ещё не убирая своих пальцев с его. — Растление малолетнего. И тут я убрала ладонь, вызвав его улыбку на то, что его слова сработали и я всё-таки опять застыдилась своих действий. Мне так нравилось, что алкоголь тоже действовал на Сашу — теперь он хотя бы улыбался, когда желал кольнуть меня словом или спугнуть. Пьяные огоньки плясали в его глазах. — Курить хочу, — я взяла инициативу в свои руки, поднимаясь со стула. * * * На балконе дышалось ничуть не легче. Лёгкий морозный ветер пробирался сквозь открытое окно, но он не приносил облегчения. Скорее, наоборот — только острее чувствовалась напряжённость момента, только яснее осознавалось, что мы стоим здесь вместе — пьяные, раскрепощённые, но всё так же запертые в бесконечной игре друг с другом. Саша оставался играющим, осторожным, будто выжидающим каждого моего откровенного движения, каждой реакции, которая могла бы выдать меня. А я, пусть и сопротивлялась, не переставала палиться. Бельский чувствовал это, видел насквозь, и, конечно же, не упускал шанса воспользоваться. Он дёргал за ниточки моих нервов, проверяя, как далеко можно зайти, провоцируя, но не перешагивая черту. — Что тебе говорил Андрей? — спросил он. Вопрос был слишком неожиданным, и у меня было всего несколько секунд, чтобы решить, что сказать. Я не хотела говорить о чём-то, что касалось нас. Не хотела, чтобы он снова вытягивал из меня правду, снова ловил на эмоциях. Хотела показаться пьяной и беспечной, будто мне всё равно. — Они с Тимуром собирались найти того парня… ну, который тебя… — Конлака? — Да, — кивнула я, удивлённая тем, как легко он об этом заговорил. — Ты познакомилась с Тимуром? — Да, — ответила я и, опасаясь, что разговор снова примет нежелательный оборот, быстро добавила, — они хотели… — Хотели найти его? — спросил Саша. — Да. — В этом нет смысла. — Ты не хочешь ему отомстить? Саша резко посмотрел на меня, словно пробуждаясь от какого-то полусна. — Как много ты знаешь? Я нервно сглотнула. Лиманский просил меня молчать, и после всего, что случилось сегодня, я понимала — единственное, что я могла сделать правильно — это не подвести его снова. — Что-то знаю, — пробормотала я, стараясь звучать небрежно, но в голосе прозвучала неуверенность. Казалось, я нарочно подогревала его интерес, заставляя гадать, что именно скрываю. Пьяная дура. — Пошли обратно? Мне холодно, — быстро предложила я. И я бросилась прочь от его сонных, затуманенных вином глаз, скрываясь в спасительном полумраке квартиры. Позади, на балконе, он снова усмехнулся — коротко, почти насмешливо, докуривая сигарету. Саша понимал, что я вступлю в эту игру лишь после того, как услышу от него слова признания. Но Бельский ждал другого. Он хотел не просто заставить меня раскрыться, он стремился вынудить меня сознательно сделать этот шаг, первой признаться — в слабости, в желаниях, в подлинных чувствах. Подойдя к столу, я потянулась к бутылке вина, не задумываясь, вылила в стакан остатки. Мой взгляд скользнул к его кружке — почти пустая. Я машинально подняла свой бокал и перелила в неё половину вина. Мгновение смотрела на рубиновую жидкость, задумавшись, а затем, словно подчиняясь невидимому импульсу, добавила ещё немного. — Умышленное спаивание детей — это тоже уголовка, — его голос прорезал тишину. Я обернулась. Он стоял на балконе — его силуэт терялся в темноте, а глаза, хитрые и внимательные, ловили каждый мой жест. Балкон был застеклен, и его отражение в мутных стеклах выглядело как неясный призрак, как тень, которая наблюдает за мной издалека. Я почувствовала, как напряжение снова сжало меня, как будто я оказалась в ловушке. Он докурил сигарету, небрежно швырнул окурок в темноту за окном, прикрыл балконную дверь и зашёл ко мне. Скинув куртку на пол и с ленивой грацией запрыгнув на барный стул, он скользнул по мне взглядом. — Сколько статей на мне за сегодня? — Ты по всем облажалась. Потому что боишься своей жертвы. Не желая контролировать происходящее, я взяла свой бокал и вышла в коридор. * * * Дверь в мою комнату закрылась с мягким щелчком. В воздухе повисло нечто невидимое, но ощутимое, как след от чужого присутствия, как эхо разговора. Я включила ночник, поставила бокал на тумбочку, бездумно плюхнулась на кровать и прикрыла глаза. Я уже не боялась, что думают обо мне Яна или Ева. Их мнения были где-то далеко, на периферии сознания, словно слабый шум за стеной. Я чувствовала странное спокойствие, словно невидимый купол опустился вокруг меня, защищая от всего, что могло бы ранить. Хотя, конечно, Саша не был тем самым человеком, который клялся бы мне в чувствах и обещал защиту. Он вообще ничего не говорил. — Что было дальше? Он тебе признался? Я вздрогнула. Голос Бельского прозвучал неожиданно, словно возник из ниоткуда. Я даже не слышала, как он вошёл. Теперь он сидел рядом, на краю моей кровати, непринуждённо, будто всегда был здесь — будто это место было его по праву. — Кто? — Восьмиклассник. Я быстро приподнялась, вытянула подушку из-под одеяла и поставила ее так, чтобы можно было удобно опереться спиной. Схватила бокал с тумбочки. — В чём? — В том, что ты казалась ему странной. Саша смотрел на меня с лёгким интересом, словно он хотел услышать, что я возражу. — Нет. Наоборот, — я пожала плечами, медленно вспоминая детали этой истории. — Мы встретились спустя несколько лет. Когда выросли. Я осталась его единственным счастливым вариантом. На безумно короткий срок, пока я всё это не оборвала. Он не оправдал моих ожиданий… Или, может быть, я просто выросла на детских сказках, — я замолчала, не зная, как точнее выразить эту мысль. Бельский усмехнулся — коротко, почти незаметно, но в уголках его глаз блеснуло нечто, похожее на удовлетворение, словно он предвидел этот момент. — Это я уже понял. — В смысле? — Не трудно догадаться, — его голос был спокойным, но в нём звучала какая-то непрошибаемая уверенность. — Ты вообще… поразительный пример того, что бывает с девочкой, если вместо того, чтобы открываться людям, ошпариваться и учиться быть твёрже, она выбирает молчать и надеяться. Я замерла, осмысливая его слова. — Поясни… — вместо того, чтобы сделать глоток, я вновь поставила бокал на тумбочку. Я не могла отвести взгляда. Смелость, подаренная алкоголем, позволяла мне смотреть на него, не прячась за вежливой опущенностью ресниц. — Ты — довольно редкий случай. Оттого это и кажется таким любопытным. Мне показалось, что в этот момент он посмотрит на меня. Что наши взгляды пересекутся, и я смогу разглядеть в его глазах хоть что-то — признание, вызов, или, может быть, тень понимания. Но Бельский смотрел в пустоту, застыв взглядом где-то в стороне. — Возможно. — Никто не знает, чего от тебя ожидать. Сейчас или спустя десятки лет… Потому что большинство… в итоге приспосабливается. Выветривает всё это из башки, запирает дверь наглухо. И с этой поры начинает действовать примитивно. Эталонно. Им либо приходится пойти на это из-за сложных обстоятельств, либо… — он оборвал себя на полуслове, но его лицо не изменилось, будто пауза была частью игры. — Либо? — Либо они сами приходят к выводу, что жизнь не всегда пахнет кайфом. Смиряются. Учатся читать других с первого взгляда, боясь излишне обнадёжиться и захлебнуться. Вернуться в исходную точку. Я и сам проходил через это. Но… Трезвость, чёрствость, нигилизм — они как маразм… Убивают. Не замечала? Его язык заплетался от алкоголя так соблазнительно, так лениво, что даже цинизм в его словах звучал почти нежно. Меня сбивала с толку эта странная смесь — его задумчивое равнодушие и какая-то томная, опасная глубина… — Да. Наверное, — я слегка прикусила губу, чувствуя, как его слова оседают во мне — я не знала, что он задумывается о таких вещах, и не знала, что он вообще знает такие слова. — Но что-то из этого мне близко. То есть… Однажды я тоже был таким. Я не сводила с него взгляда, напряжённо вглядываясь в знакомые черты — пытаясь узнать в нём того, кого, как мне казалось, я знала. Был ли передо мной тот самый Саша? Он выглядел иначе — спокойным, непривычно простым. И был откровенен — по-настоящему, до обнажённости души. И это обезоруживало. — А почему ты исправился? — Кто сказал, что я исправился? И… Ты спрашивала про Конлака… Ты думаешь, что я хочу ему отомстить? Тебе это Тимур сказал? — картавый оттенок, едва уловимый раньше, прорезал воздух неожиданной резкостью. Это мгновенно рассеяло моё замешательство, заставило меня вновь сосредоточиться на каждом его слове. — Я такого не говорила… Но… Последние капли вина стекли в его горло, и он, чуть наклонившись вперёд, небрежно поставил кружку на тумбочку. — Знаешь, как по мне… Если ты кого-то ненавидишь, то ты как будто признаёшь свою уязвимость перед этим человеком. И это так хуёво звучит, будто бы… ты добровольно оставляешь для него место в своей голове. Позволяешь этим мыслям бесконечно до тебя доёбываться… — Мне наговорили о нём много разных вещей, словно он опасен для общества и вообще… — Он опасен? — Саша усмехнулся. — Не смеши… Вы его не знаете, даже Тимур его не знал… Его взгляд скользнул по мне, словно оценивая, насколько мне удобно лежать. И, будто решив повторить за мной, Бельский потянул к себе соседнюю подушку и откинулся назад, располагаясь рядом. — Не знал? — Не знал его так, как я. И… Плевать, да, я думал об этом… Все эти несколько дней, когда я всё вспомнил… А потом решил, что… Не проще ли… просто вымести эту хуйню в копилку жизненного опыта? Забирая для себя лишь ценное… — он замолчал на мгновение, словно сам удивился своим словам, и хрипло рассмеялся, — пиздец, как я заговорил… Каждая нота его откровений поражала меня. Саша не просто говорил. Он думал вслух, разбирая себя по кусочкам. — Ценное? — удивилась я. — Ты всегда можешь размышлять о них, как о себе самом… — продолжал говорить он, словно не слышал меня, пьяно распластавшись на подушке и заливаясь своей философией. — Обо всех тех, кто чем-то тебе насолил. Когда ты начинаешь так думать, ты мысленно отпускаешь… прощаешь им многие косяки, потому что и сам не раз косячил… Если ты думаешь, что кто-то пытался на тебе отыграться, достаточно вспомнить, сколько раз ты отыгрывался на других, сам… — Но что ценное ты мог из этого вынести? — Единственная возможность простить кому-то убивающую тебя хуйню — это вспомнить хотя бы что-то полезное, что он мог тебе дать. Взамен, — продолжил он, не глядя на меня. — И нет, не ради какой-то там высокой морали, типа как опустить глаза на дерьмо во имя любви и света во всём мире… Хотя это, наверное, больше по твоей части, — добавил он, скользнув по мне взглядом. — Но я не такой. — Какой же ты? — Я обычный человек… Без всей этой хуйни. Я не святой, не пытаюсь им быть. Мне даже не хочется казаться им.… К слову, когда-то раньше — хотелось, и я немного тебя понимаю… Но речь не об этом… Просто… Иногда эта убивающая хуйня может грызть тебя в тысячу раз сильнее, если ты продолжаешь ненавидеть человека. И тебе приходится его отпустить для своего же спокойствия, — Бельский замолчал на мгновение, словно давая мне время осознать его слова, — но что-то внутри будет сопротивляться… И тогда тебе ничего не останется, кроме как попытаться проанализировать его, словно ты смотришь в себя. Я медленно перевернулась на другой бок и теперь смотрела, как мягкие, пушистые локоны светлых волос Саши падали ему на лицо, почти скрывая его выражение. — Неужели у вас с ним было что-то общее? Наши голоса слились с тишиной комнаты, переходя на полушёпот. — Возьми двух совершенно разных людей, и ты всё равно найдёшь между ними что-то, в чём они не могут отличаться, — он тоже повернулся ко мне, и теперь его слова звучали особенно отчётливо, словно он хотел, чтобы я их впитала, запомнила, — к тому же, до всех этих событий мы были друзьями… А потом он начал съезжать крышей. Конлак был болен. Тебе об этом рассказывали? Я слышала его, но смысл слов ускользал. Всё вокруг будто сдвигалось, смазывалось, оставляя только одно — его близость. — Кажется. — И он был первым, кому я не постеснялся рассказать о своих слабостях. Я думаю, он бы и не перешёл черту… Если бы я о них не заикнулся. Иными словами… Если ты рассказываешь больному на голову о своей ебанутости — в большинстве случаев тебя может ждать понимание, — я наблюдала, как он на секунду отвёл взгляд, будто разглядывая что-то в темноте за моим плечом, — мы сходились в некоторых… фетишах. Думаю, если бы его не было в моей жизни, я бы никогда не принял себя. Я бы продолжал подавлять ту часть себя, о которой не принято говорить вслух. — Я не знала этих подробностей. К слову… у меня тоже были такие фетиши, — я снова уставилась в потолок, не в силах выдержать пристальный взгляд Саши, — но мне не повезло. Подружки принимали мои вкусы за… странные особенности. Они их не разделяли. Просто терпимо кивали, иногда смеялись. Я всегда мечтала услышать от них что-то в духе «о боже, тебя тоже сводят с ума эти фантазии»… — Какие? — голос Бельского прозвучал мгновенно, с оттенком живого интереса, будто он уловил что-то необычное в моих словах — нечто, чего не ожидал услышать. Я улавливала его аромат — свежий, прохладный, пропитанный морским ветром и терпкими нотками лайма. Этот запах цеплялся за мысли, путал их… И я пыталась сосредоточиться, не поддаваться этому дурману. — Думаю, я так и не приняла себя до конца. Или приняла, но решила жить с этим в одиночку. А тебе повезло… Повезло быть принятым кем-то. — Какие фантазии? — Бельский оскалился в живой усмешке, игнорируя мои последние слова. Он понимал, что я пытаюсь свернуть с неудобной темы. — Ты от меня теперь не отделаешься, да? Саша медленно покачал головой, продолжая смотреть на меня с той же изучающей настойчивостью. Свет ночника рябил в его глазах, придавая им теплый золотистый оттенок. Те самые серо-голубые глаза, которые я так хорошо знала, сейчас казались мне другими — более глубокими… в них прятался вопрос, от которого мне хотелось уклониться. Золото вспыхивало и в его пушистых светлых локонах, сбившихся от того, что он постоянно ворочался, опираясь на локоть или снова ложась на подушку. — У меня появилась защитная реакция. После того, как меня не приняли. Когда я делюсь чем-то сокровенным… я сразу же начинаю смеяться. Как будто обороняюсь заранее. Чтобы человек подумал: «о, она ведь и сама знает, что у неё не все дома — значит, указывать на её странность будет бессмысленно»… — Какие фантазии? — он стоял на своём, продолжая расшифровывать меня взглядом. Я уже собиралась улыбнуться, мысленно выбирая слово, которое бы приукрасило или замаскировало ответ, но вдруг замолчала. — Ты боишься меня? Боишься того, что я могу о тебе подумать? — спросил он серьезно. И этот вопрос кольнул меня. — Возможно. Но мне… нравится бояться, — призналась я, — нравится чувствовать себя уязвимой. Я посмотрела на него — Саша закрыл глаза в едва контролируемой улыбке, словно вспомнил о чём-то, что было ему близко. — Что ты… хочешь? — наконец вымолвил он. У меня появилось ощущение, что Бельский очень давно оттягивал этот вопрос, играясь со мной, а теперь, выслушав мои откровения, решил сдаться. — Ничего, — слова выскочили раньше, чем я хотела — нервничая, я даже не обдумала их. — А… — он посмотрел на меня, словно делая какой-то вывод, — ну да. Из тебя же и клещами не вытащишь. Даже после волны откровений. — То есть… в этом был твой план? — Фактически. — И ты соврал. Чтобы притвориться таким же ненормальным. Он не ответил сразу, лишь улыбнулся, но не просто отстранённо — молча, задумчиво, как будто осмысливал мои слова. — Нет. Ты действительно так думаешь? — Не знаю. Он опустил взгляд, разглядывая свои пальцы, и я вдруг заметила… фенечки больше не было. Той самой, что связывала его с Евой. Когда он её снял? И почему я только сейчас обратила внимание на её отсутствие? — Это забавно, — он вернулся ко мне взглядом, — ты делаешь вид, будто не понимаешь, что в твоей голове уже есть ответ. — Какой же? — Что я не притворяюсь. — Я не привыкла верить в такие вещи. Он наклонил голову, едва заметно, но этого движения оказалось достаточно, чтобы я вновь ощутила, как пространство между нами сжалось. — В какие? Я сглотнула, заставляя себя сосредоточиться. Пыталась не думать о том, как под тонкой тканью его футболки четко очерчивались ключицы, как свет ложился на его шею, как этот контраст между тенями и светом притягивал взгляд… — В то, что ты… настоящий. Саша чуть приподнял брови, и на губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, скорее заинтригованной, словно мои слова действительно его развлекли. — Настоящий? — Да. — А если я скажу, что чувствую то же самое по отношению к тебе? Я прикусила губу. — Что именно? — Что ты тоже прячешься. — Это не так, — я покачала головой, пытаясь сохранить твёрдость в голосе. — Тогда докажи. Я нахмурилась. — Как? Бельский никогда не терялся в словах. Мне нравилась эта уверенность — чёткая, почти математическая ясность его мыслей. — Скажи, что ты чувствуешь прямо сейчас. Я замерла. Он смотрел на меня внимательно, изучающе. Не давал уйти от ответа. — Саша… — попыталась я возразить, но он только наклонился ещё ближе, словно физически не давая мне отстраниться. — Скажи, — его голос прозвучал тише, но от этого только сильнее пронзил меня. — Я… Он ждал. — Я чувствую, что ты давишь на меня, — выдохнула я. — А ещё? — Что ты играешь. — И тебе это не нравится? Я промолчала. Его губы дрогнули в едва заметной улыбке, но в глазах не было насмешки — только ожидание. — Видишь? Ты всё ещё не отвечаешь честно. Что-то во мне вспыхнуло. Лёгкое раздражение или, может быть, желание опровергнуть его уверенность. — А ты? — вдруг спросила я, пытаясь перевернуть ситуацию. Саша не отвёл взгляда. — Что я? — Что ты чувствуешь прямо сейчас? Он медлил, но не потому, что не знал ответа — скорее, играл с ним, перекатывал на языке, растягивая момент. А потом медленно улыбнулся, будто ему нравилось, что я решила пойти в атаку. — Интерес. — А ещё? — Ещё азарт. Он будто бы повторял за мной — тоже не давал чёткого прояснения. — Из-за чего? Бельский лениво провёл пальцем по подушке между нами, очерчивая невидимую линию — словно разграничивая пространство, в котором мы оба находились. — Из-за того, как ты изворачиваешься. — Я не… — Изворачиваешься, — мягко и с расстановкой перебил он. Я почувствовала, как тепло поднимается к шее. — И что ещё? — мой голос звучал тише, чем мне хотелось бы. Он задумался на секунду, затем слегка наклонил голову, словно изучая меня заново. — Жду момента, когда ты сломаешься. Я вздрогнула от его слов. — Что ты имеешь в виду? — Когда ты, наконец, скажешь, что хочешь сказать. Я нервно сглотнула. — А если мне нечего говорить? Саша улыбнулся шире. — Тогда ты бы не краснела. Я невольно коснулась рукой щеки — горячей. Он заметил. — Что, попала в ловушку? — усмехнулся он. В его голосе была какая-то притягательность, соблазнительная мягкость, что-то, что я не могла игнорировать. Это было что-то… осязаемое. Нежное и властное одновременно. — Ты ведёшь себя слишком самоуверенно. Он убрал улыбку и добавил серьёзно, желая убедить меня: — Потому что я прав. Я хотела возразить, но он вдруг легко коснулся моего запястья. Всего на секунду, едва ощутимо. — Видишь? — шепнул он. Я не могла пошевелиться. — Видишь, как легко ты даёшь мне ответ без слов? Он дышал слишком близко. Смесь мяты и лайма. Смесь его приятного парфюма и дыхания. Всё внутри меня сжалось от осознания того, что этот момент вот-вот наступит. Я должна была что-то сказать, что-то сделать, но тело замерло в предвкушении, не слушалось, будто было не моим. Я хотела возразить, но в этот момент он наклонился ближе. Всё вокруг исчезло. Осталась только эта медленная, мучительная нежность его поцелуя. Сначала лёгкое, пробное касание, а затем — чуть смелее, чуть настойчивее. Ещё мгновение — и он уже не ждал ответа, он просто брал своё. Мои пальцы сами собой сжались на его руке, ощущая гладкую, матовую кожу, под которой угадывались тонкие белые вены… И я очнулась, когда он меня отпустил, отстранился на несколько дюймов. Его светлые волосы слегка спадали на лоб, и мне вдруг захотелось провести по ним пальцами, ощутить их мягкость, проверить, такие ли они шелковистые, как кажутся. Почему я не успела сделать это несколько секунд назад? — Что это было? — я не могла позволить себе выдать удивление, не могла показать, что это хоть как-то задело меня. — Боже… Тебе не надоело играть? — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости ощущалась усталость, почти нежное разочарование. Пальцы лениво скользили по моим волосам, и этот жест был таким интимным, что меня прошиб холод. — Я не играю. — Стань собой, пожалуйста… Я уже заебался, — последнее он произнёс почти шёпотом. Бельский чувствовал — слишком хорошо чувствовал, как далеко я готова зайти в своих попытках докопаться до его истинных мыслей. Он чувствовал мою настойчивость — неумелую смелость, за которой прятался страх. Страх, что я не смогу дать ему ничего равного. Если бы он знал, как его непрошибаемая уверенность и моментами пробегающая сквозь неё игривость — подростковая, тёплая, светлая, словно солнечный луч на коже — заставляет людей оставаться обезоруженными… Как его лёгкие усмешки, танцующие огоньки в глазах и эта непробиваемая внутренняя свобода — почти дерзкая — впечатывается в сознание. — Что будет дальше? — Я не знаю. Ты боишься? — Нет. — Скажи, чего ты боишься? — Ничего. Он усмехнулся, покачав головой. Легко, медленно, с оттенком снисходительности, как взрослый, который слушает ребёнка, цепляющегося за неправдоподобную ложь, не осознавая, как легко его раскусить. — Поразительно… — протянул он, оценивающе всматриваясь в меня, — ты боишься быть уязвимой, но даже не чувствуешь, что выдаёшь себя каждым поступком. Хочешь секрет? Я читаю твои мысли. Я всегда их читал. Например, сегодня после такси ты произнесла «у меня есть вино», потому что хотела меня споить и совратить, а на кухне ты подумала «план может не сработать, надо подлить ещё, и тогда он точно захочет»… Щёки вспыхнули от его бесстыдной проницательности, но прежде чем стыд успел сковать меня, прежде чем я позволила этим словам окутать меня смущением, я потянулась вперед и отдалась провокации. Он слегка замер, удивлённый, но не оттолкнул меня — наоборот, его руки осторожно обняли меня, и всё, что было до этого, исчезло в этом едином порыве. Мы снова слились, и я почувствовала его улыбку на своих губах, услышала, как его смешки теперь мягко затихают в этом поцелуе. Улыбка сошла чуть позже, когда вместо жажды задевать друг друга ласковыми провокациями захотелось чувствовать тепло, почти не принуждающую силу и настойчивость юного тела, нежную кожу рук — прохладную от этой гладкости в силу соблазнительного возраста, теплоту ладоней — тех самых, что ещё недавно подписывали новые рабочие тетради по алгебре и русскому, торопливо пробегали по страницам учебников, перелистывая их с легкой небрежностью, хватали за шиворот очередного оболтуса в разгорающейся драке, смело держали тлеющую сигарету, прячась в тени школьного двора — и сдаться.