Заснувшие в скворечнике

На дворе стояла середина марта. Всё вокруг было мокрое, скользкое, и воздух уже не колол лицо, а просто щекотал — холодный, но терпимый. Нам в этот день поставили прийти к третьему уроку, но я припёрся раньше, по привычке застряв за углом. Сигарета медленно горела между пальцев. Я накинул капюшон, прислонился к стене, затянулся — и дым мягко пополз вверх. Докурив, я бросил окурок в лужу. Он шипнул — будто обиделся — и пошёл ко дну. А я двинулся дальше, неспешно обогнув здание школы. Наше школьное футбольное поле уже давно просилось на пенсию, но движуха на нём всё ещё случалась. Егор Байдавлетов носился с мячом. Весь в поту, футболка прилипла к спине, лицо красное. Он гонял мяч с пятиклашками. Мелочь пузатая, максимум метр с кепкой. Шесть человек — стаей бегали, визжали, как воробьи после дождя. А Байда — как взрослый в детском саду. Бог мой кот, ржач полный, и по росту он от них почти не отличался. Будто и паспорт ему выдали по ошибке… Но в этом было что-то чистое, что-то настоящее. Странно, что раньше я этого не понимал и ошпаривал его по полной программе за такое поведение… бывало, словом припечатаешь так, что потом обидится и полдня молчит. А сейчас… хрен его знает. Словно что-то щёлкнуло. И я вдруг понял — немного завидую. Не игре, а самому ощущению — как он живёт. Смакует момент. Каждую секунду ловит, словно знает, что жизнь — штука не бесконечная, и потому надо хватать её жадно, руками, зубами, пока не растаяла. — Нифига себе, как быстро снег испарился, — выдохнул я, когда рядом вдруг возник Барситонян. Появился, как всегда, тихо. Я сначала даже не заметил. — Ага… весна врубила турбо-режим, — пробормотал он. — Байда как всегда… — Человек радуется жизни, — усмехнулся Самвел, — чё ты от него хочешь… — Пристал к малолеткам, будто сам ещё в третьем классе. — Слушай, давай не надо… Он же с моими играет. Я сначала не врубился, а потом заметил. Точно, это же были младшие братья Самвела. А я, как дурак, с налёта — «малолетки». Неловко вышло. — Где они только мяч нашли? — Спёрли где-то. Либо из спортзала, либо кто-то после выходных забыл. Тут же постоянно бегают пацаны с района. Поле хоть и раздолбанное, но живое. Солнце било в глаза, отражалось в лужах, и от этого казалось, будто весь мир залили жидким светом. Я стоял, куртку чуть расстегнул — воздух был холодным, но в нём уже чувствовалась жизнь. Байда в это время снова навернулся и начал ржать, как сумасшедший. Через пару минут он заметил нас и прибежал — весь запыхавшийся, но довольный. — Чё, Андрюху-то выписали? — спросил он, опершись руками о колени. Волосы липли ко лбу, глаза блестели от адреналина. — Без понятия, он не писал, — соврал я без паузы. Соврал легко, будто так и надо. Потому что никто до сих пор не знал. Ни Байда, ни Самвел. Андрей никому не разболтал. Всё, что тогда случилось у него дома, укрылось в тени. Ни слова, ни намёка. А с Евой пацаны пересекались исключительно через меня. Так что снаружи всё выглядело ровно, как будто ничего не случилось. — Так чё, позвони ему, — усмехнулся Байда, снова выпрямившись. — Скажи, чтоб не скисал, а вылез уже из своей берлоги. Чё он, реально, как призрак, — с юмором в голосе, с той фирменной лёгкой насмешкой, за которую его и любили. — Мы тут пашем, задницы греем на уроках, а он фигнёй страдает. — Пашем? Ты лучше иди, продолжай водить хороводы с пятиклашками. — Э, хорош гнать, — протянул он с усмешкой, — это же братья Самвела. Я тут типа как… старший брат. Ну, второй в смене. Егор скосил взгляд на Барситоняна и слегка смутился. Самвел лишь криво усмехнулся в ответ. К нему тут же подбежали его мелкие — младшие братья с парой пацанов из их класса. Шумные, с мячом, с рюкзаками… — Ну чё, двинули в школу? — спросил у меня Байда, хлопнув себя по штанам и сбивая пыль с колен. * * * АЛИСА АПРЕЛОВА: «ты не взял физику» АЛИСА АПРЕЛОВА: «тетрадь» САША БЕЛЬСКИЙ: «блять…» САША БЕЛЬСКИЙ: «надеюсь, она не будет проверять сегодня» САША БЕЛЬСКИЙ: «возьми её с собой на всякий» В класс медленно заползали все наши. Когда зашла Астафьева, она сразу поймала меня взглядом — почему-то в этот момент я смотрел в дверной проём и сразу заметил — а потом поманила рукой — зачем?! — спокойно так, даже мягко — но в её движении было что-то такое… будто она точно знала, что я встану. Я кинул рюкзак на парту и вышел за ней. Коридор был пуст, только солнце заливало пол своими золотыми пятнами. Мы устроились на подоконнике — тёплом от солнца, обшарпанном, с трещинками в краске — классика местной эстетики. Лена выглядела странно. Не растерянно, нет — скорее так, как будто у неё в голове крутилась мысль, которую она сама ещё не до конца поняла. — Я вчера Тимура видела, — сказала она тихо, будто боялась, что стены подслушают. — С Самвелом. И ещё с тем… ну, который с вами раньше тусовался. Старше вас был. — Валерка Меркурьев? — Да. — Они тебя узнали? — Нет, даже не увидели. — Слушай, я тебе такой фигни наговорил про него… — вкинул я зачем-то. — По поводу? Вот чёрт. Она забыла. Тот разговор — про Персика, про старые травмы, про всё это недопонимание, в котором мы увязли как в трясине. Мы тогда с ней — да и не только с ней — выдумали себе картинку, собрали её из слухов, обрывков, сплетен… — Тебе не стоит переживать. Мы ошибались, все мы… На самом деле он… — и я замялся. — Вы ещё не виделись? Я вдруг ощутил, как память снова бьёт в виски — резкими вспышками, как старые слайды. Мысли поднимались со дна. Я боялся встречи. По-настоящему. Потому что всё внутри уже собралось в картинку — как в кино, где знаешь, чем закончится сцена. А вот реальность всегда умела удивить. И, наверное, больше всего я боялся, что он увидит во мне кого-то чужого. В его памяти, должно быть, остался «Аргентина до» — худощавый зубрила, сутулый ботан. Весь из нервов и учебников, вечно копающийся в себе, как будто можно выудить характер из глубины мыслей. Я тогда ещё только учился быть дерзким. Учился держать взгляд, говорить грубее, смеяться громче. Я старался казаться круче, чтобы не утонуть в его харизме. Но теперь во мне жил «Аргентина после». С выбеленными волосами — что он, кстати, совсем бы не поощрил — с выученной ухмылкой, с этим новым, уверенным «я», за которым больше не нужно было прятаться. Или же я боялся сломаться. Увидеть его и почувствовать, что провалился с треском. Хотя какая теперь была разница? Лена ждала моего ответа. Слова в голове складывались, но рот не слушался. Когда не видишь друзей несколько лет, когда связь тонет в быту, в новых лицах, в других историях — они медленно переходят в категорию «был когда-то». Из «близких» — в «знакомых». Из «знакомых» — в «тень прошлого». Проходит время, и ты сам не замечаешь, как человек, который знал тебя до костей, вдруг становится лишь призраком воспоминаний. Тимур помнил меня другим. Лазарев знал Сашеньку с глазами по пять копеек, тянущегося к огню. А теперь перед ним появился бы я — с этим огнём внутри. — Я потом тебе всё расскажу, — ответил я, не зная, как продолжить, — ты не видела Самвела? — На улице видела, — кивнула она, всё ещё ожидая от меня какого-то продолжения, — слушай, скажи… На что ты намекаешь, когда говоришь, что мы всё выдумали? — Он не был ни в какой исправительной. Он всем соврал. Просто решил свалить от нас в другой город и понтануться под конец. — Как ты узнал? — опешила Астафьева. Она уже начала тревожиться. Это была не тревога за себя — нет. Это была другая, странная, тихая дрожь. Как будто боязнь разрешить себе надеяться. Боязнь снова думать о нём хорошо. — От Меркурьева. — Саша… Боже. Почему он мне не написал? — Потому что он знал… Знал, что его боялись. Я вдруг подумал — а может, за это время Тимур и сам услышал обо мне что-то… не то. Сплетни, домыслы, грязные полуправды, которыми меня закидывало в разные периоды. Моя биография, если верить слухам, уже давно складывалась в пухлую тетрадь, исписанную чужими руками. Лена сейчас сидела и ломала голову. Помню, как она говорила, что боится его… что сильно ошиблась в нём. А теперь в ней будто что-то проснулось — ожидание, смутное предчувствие… — Когда ты мне расскажешь? — Подожди пару дней. Наши взгляды встретились — и в Астафьевой вдруг вспыхнуло всё то, что я когда-то знал о ней. Милая девочка с косичками, с розовым рюкзачком, с детской улыбкой и верой в добрых людей. Подружка Тимура, которая знала о моих чувствах… Детство. Наше странное, светлое, местами болезненное, но почему-то до сих пор такое тёплое. И стоило мне сказать хоть пару особых слов о Лазареве, как она тут же оживилась. Наверное, отношения с неотёсанными лгунами и шантажистами вроде Каленковича оставили в ней нехватку чего-то настоящего. Может, в глубине души она всё это время хранила надежду, что Тимур однажды вернётся — другим, спокойным и зрелым. А я вдруг почувствовал странную штуку — даже не ревность, нет… Скорее, обиду. Детскую. Ту самую, которая когда-то жгла в груди, когда она смотрела не на меня, а на него. Это чувство было таким простым, честным, живым, что я даже растерялся. Бог мой кот, за эти года я стал таким черствым. А тут — живая, почти забытая эмоция. Потом мы с Ленкой поднялись с подоконников. Ко мне тут же подбежал Байда — взъерошенный, глаза бегают, будто за ним кто-то гнался. — Сука… Кретин… Он опять меня стопанул… Речь была про дежурного. На этой неделе за порядком в школе следили одиннадцатые классы. И Егора периодически тормозили — то на лестнице, то в дверях. И каждый раз он заводится, будто его личное достоинство оскорбили. Я лишь закатил глаза. — Может, меньше носиться будешь? Байда резко втянул воздух, явно готовясь спорить, но в последний момент передумал. Я уже было подумал, что он успокоился, но тут он хитро прищурился: — А чё вы с Астафьевой там ворковали? Сплетник. — Она Тимура видела. — О как… — протянул Байда, сразу заёрзав. Я прищурился. Конопатые щёки заныли от напряжения. — С Самвелом и Меркурьевым, прикинь? — Хера себе… — С Лиманским, — соврал я. — Бля… — И с тобой, — добил я, складывая руки на груди. На секунду он застыл, будто его ударили под дых. — О… Ленка… Она напугалась что ли? Я видел, как на его лице промелькнул страх, но он тут же метнулся к другому варианту. Теперь он изображал благородную заботу о Ленке, будто всё это время только об этом и переживал. Пиздел как дышал. — Ты прикалываешься?! — Чего? В смысле? — возмутился он, словно не понимая, но быстро сдулся, осознав, что ему всё равно придётся объясняться. — Саш, ну блин… Ты же сам знаешь, почему… — Лазарев встретился со всеми… кроме меня… По кой чёрт вы врали? — Ты понимаешь, почему… — Объясни… — Блин, Андрюха попросил. Да я знал, что ты догадываешься. Мы просто… — он запнулся, нервно выдохнул. — Бля… Мы не до конца понимали, что с тобой происходило. Но ты же помнишь… Помнишь, каким ты становился. Я напрягся. — И? — Мы переживали. А потом — больничная койка… Мы боялись, что ты… — Прошло несколько недель, алло! — парировал я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. В чём, мать его, причина? — Сорян, брат. Поговори с Андрюхой. Там ещё… — он замялся, будто сомневался, стоит ли говорить дальше. — Ещё одна тема была. — Какая тема? — Тимур… он… Он всякой херни навыдумывал. По типу… Бля, Сань, спроси у Андрюхи, правда, я и сам не понял… Навыдумывал. Слово глухо стукнуло в висках, раскололось эхом. Я как облитый ледяной водой вернулся в кабинет. Уселся, подвинулся к окну. Накрыл лицо ладонями, на секунду провалился в темноту. Кто-то сел рядом. Я медленно повернул голову. Андрюха. — Здорова, — выдавил я, всматриваясь в его лицо и пытаясь уловить, осталась ли там обида. Ещё не понимал до конца, остыл он или нет. Всё это время мы не общались. — Привет. В голосе Лиманского не было ни холода, ни напряжения. — Прогуливал? — спросил я, пытаясь не улыбаться. — Ага. Он достал сложенный вдвое листок, развернул его и молча положил на парту. Не прямо передо мной, а перед собой — но так, чтобы я точно заметил. Это была справка из больницы. — Как оно? — Неплохо, — он спокойно пожал плечами. — Липовая? — я окинул взглядом справку. — Да, — он кивнул, но я понимал, что он стебётся, потому что Андрей никогда бы не принёс в школу липовую справку. — Как Яна? — Нормально. Как Алиса? — В порядке. Однословные ответы, скупые фразы. Попытки наладить общение, которое больше не клеилось само по себе. — А ты чё помятый какой? — он меня осмотрел. — Хоть бы рубашку погладил. — Я не из дома. — У неё утюга нет? — Есть. Мы переглянулись. Выдержали пару секунд молчаливой битвы взглядов, а потом почти синхронно отвернулись. Звонок на урок выдернул нас из этого молчания. Андрюха, будто только сейчас решившись, опять повернулся ко мне. — Ничего себе. Шея чистая. Хотя бы она тебя не позорит. Я неосознанно провел пальцами по области шеи. Отвернулся к окну и ухмыльнулся. В кабинет вошла физичка, начался урок. * * * ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «да ты слушай его больше» ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «Байда просто не умеет объяснять» ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «речь была вообще о другом» САША БЕЛЬСКИЙ: «я уже понял» ВАЛЕРКА МЕРКУРЬЕВ: «я выехал» САША БЕЛЬСКИЙ: «ок» После уроков я задержался дольше обычного. Больничные прогулы дали о себе знать — оценки были на грани, балансируя между «ещё сойдёт» и «надо срочно исправлять». Самое забавное, что месяц назад мне было глубоко плевать на всё это. Теперь пришлось наверстывать. Учительница сосредоточенно рылась в кипе бумаг, пытаясь отыскать дополнительные задания, а я, привалившись к стене, ждал. Коля Щелкунов, застрявший здесь по своим причинам, нервно ёрзал на месте. Он избегал встречаться со мной взглядом — с того самого дня, когда мы говорили в его подъезде. Он будто понял, что сболтнул лишнего. Ещё недавно мне казалось, что его слова были полной чушью, но теперь… Теперь я не был так уверен. Может, он и правда видел ситуацию именно так, с точки зрения обделённого, обиженного мальчугана, которого никогда не принимали в серьёзные игры. Я лениво скользнул взглядом к окну — на улице, прямо у школьного выхода, стоял Андрей. Но не один. С ним была девчонка. Чуть вызывающий, нарочито небрежный наряд. Волосы, отливающие медным огнём. Кенни Сова. Даже моргнул несколько раз, не веря глазам. Андрюха и Кенни? Серьёзно? Я дождался, пока учительница протянет мне стопку заданий, пробормотал «спасибо» и, не задерживаясь ни на секунду, рванул вниз по лестнице. Перепрыгивая через ступеньки, я почти вылетел на улицу. Весеннее солнце ударило в лицо, на миг ослепив. Воздух был наполнен голосами малолетних пиздюков, которые толпились на крыльце, смеясь, перебрасываясь шутками, уткнувшись в телефоны. В стороне, чуть дальше от входа, стоял он. Они. Андрюха и Кенни. Нашей дружбе изрядно досталось, и мне было неясно, на каком она сейчас этапе — разбитая или ещё подлежащая ремонту, но пройти мимо я не смог. Это было слишком странно. Слишком неожиданно. Я развернулся и, не особо сдерживаясь, крикнул: — С каких это пор?! И ухмыльнулся, как полный идиот, совершенно не скрывая своей заинтересованности. Кенни медленно повернула голову и скривилась. — А чё? — бросила она лениво. Андрюха тоже слегка повернулся, но не спешил показывать лицо полностью. Я заметил только лёгкую ухмылку на его губах. — Бля, Сань… иди гуляй, — сказал он беззлобно, даже с теплотой. — Базара ноль, — хмыкнул я, развернулся и пошёл прочь. И только потом, удалившись на значительное от них расстояние, вдруг вспомнил… Когда-то Лиманский вообще-то стеснялся матом ругаться. А теперь — вот так, в лоб. Как будто что-то в нём треснуло. Мимо меня, громко переговариваясь, прошла стайка ребят на пару лет младше. Один из них тащил в руке телефон, из которого надрывно рвался какой-то бестолковый трек с тяжёлым басом и заедающим припевом. Они шли плотной кучкой, пинали асфальт, подвывали припеву, подражали танцам из какого-то видео, кидали шуточки в сторону девчонок, которые старались не смотреть им в глаза. Я замедлил шаг. Словно бы задело что-то. Как щелчок — где-то глубоко внутри. Странно, но в этот момент меня вдруг пробрала жгучая, отчётливая ностальгия. До дрожи в пальцах, до легкого зуда между лопатками. Всё это я уже когда-то видел. Только без музыки, без колонок. Но были тогда не они — а Лазарев и его шайка. Те же ухмылки, та же самоуверенная походка, те же выкрики в спину — только адресованные мне. И тогда это казалось концом света. Я шёл с потупленным взглядом, стискивал пальцы в кулаки в карманах куртки и просто ждал, когда они наконец исчезнут за поворотом. А теперь я вдруг заскучал по этим дням. По своей слабости, по наивной уязвимости, по детской боли, которая тогда казалась смертельно важной. Я бы многое отдал, чтобы вновь увидеть Лазарева тем глупым мальчишкой — дерзким, с мокрыми от снега кроссовками, в сером пуховике. Это было по-своему красиво — его ухмылка, его задор, его искренность в желании казаться крутым. Сейчас я смотрел на этих шумных пацанов и видел в них отражение прошлого. Один из них, особенно резвый, видимо, считал себя центром вселенной. Наверняка думал, что он тут самый остроумный. Схватить бы его за капюшон, оттащить, пнуть под зад, отправить катиться по склону за школьной оградой — и его дружки бы сразу разбежались, испуганные, как воробьи при хлопке ладоней. Но я только прошёл мимо. С лёгкой усмешкой на губах, с какой-то непривычной теплотой внутри. САША БЕЛЬСКИЙ: «Кенни с Андрюхой мутит?» НИКИТА МАЛАЕВ: «вроде бы» САША БЕЛЬСКИЙ: «бля… стой» САША БЕЛЬСКИЙ: «вы же не общаетесь. откуда инфу тянешь?» НИКИТА МАЛАЕВ: «долгая история» НИКИТА МАЛАЕВ: «считай что я её простил» САША БЕЛЬСКИЙ: «жесть» САША БЕЛЬСКИЙ: «она сейчас так глянула на меня, будто я мусор под ногами» САША БЕЛЬСКИЙ: «курица рыжая» САША БЕЛЬСКИЙ: «прости» НИКИТА МАЛАЕВ: «ахахах» НИКИТА МАЛАЕВ: «поверь, ты о ней ещё самого безобидного мнения» За углом школы меня встретил Меркурьев, он подъехал на машине. Я прыгнул на переднее пассажирское. — Ты ведь уверен, что он там? — спросил я у Валерки, слегка переживая. — Час назад был. Проверишь. Позвонишь, если что… * * * Меркурьев вывез меня на край города — туда, где разбитая дорога растворялась в серых пятнах талого снега, а трясина растекалась вокруг ржавых остовов заброшенных зданий. Солнце стояло высоко, его лучи отражались в лужах, в тонком слое льда, который ещё держался на земле. В воздухе пахло сыростью, оттаявшей землёй и едва уловимым запахом масла и металла, ещё доносившимся с бывшей промзоны. Я смотрел вперёд, но чувствовал, как внутри меня что-то медленно сворачивается в тугой узел. — Слушай, а пошли со мной? — спросил я тихо, стараясь не выдать тревогу. Валерка бросил на меня взгляд и ухмыльнулся. — Ты кого боишься? Ты чё? — Не знаю. Да странно всё это. Бля, учитывая, что вы уже собирались… Несколько раз. Без меня. — Ну… Слушай, я так-то по делам собирался, — важно засуетился Валерка, — ну хочешь, я его наберу… Он выйдет… Я молчал, разглядывая приборную панель. Часы показывали 13:57. — Не знаю… — пробормотал я, глядя, как солнце рассыпается бликами на капоте. — Погоди, ща наберу… — Стой, подожди… Но Валерка уже держал в руках телефон, прокручивая список контактов большим пальцем. Я не успел осознать, что делаю, просто схватил его за запястье. — Ты чё, ну? — он снова усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то непонятное. — Бля. Да я не знаю… Сука, я не знаю, что со мной происходит… А вдруг его там нет? — Он там. — Он знал? Он знал, что я планировал прийти? — А ты как думаешь? Я провёл языком по сухим губам. — Так ты сказал ему… А почему он… Почему он сам мне не позвонил? Валерка глубоко вздохнул, запустил пальцы в волосы, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Бля, долгая история… Он выписки твоей ждал… Я медленно поднял голову. — Ах, он знал… — слова давались мне с трудом, будто я проглатывал гвозди. — Ты сливал ему информацию, да? Как и все остальные… Валерка пожал плечами. — Ну… Я не знаю насчёт остальных. Он мало с кем корешился здесь, когда приехал… — Валерка вдруг замер и уставился куда-то вперёд, сквозь лобовое стекло. — О… Чёрт, ну конечно… Я сразу понял. Даже не пришлось поворачивать голову — почувствовал нутром. И не хотел смотреть. Не сразу. Когда я всё же поднял глаза, сердце дрогнуло. Лазарев стоял возле старого шаткого мостика. Но это был не тот Лазарев, которого я помнил. Этот был выше, шире в плечах. Черты лица огрубели, взгляд стал жёстче, даже осанка изменилась. Одежда на нём была тёмная, простая — чёрная толстовка, джинсы. Без прежней яркости, без намёка на былую ухоженность. Когда-то его мать не жалела денег на вещи, превращая Тимура в мальчишку с обложки. А теперь… Теперь он выглядел так, словно ему всё это стало не нужно. И всё равно это был он. Я замер. — Ну ладно, давай… Выходи… — пробормотал Валерка. Я сглотнул. — Пиздец… Губы сами собой растянулись в улыбке, но она была не радостной. Скорее, защитной. Как будто я впервые за долгое время испытал что-то похожее на страх и не знал, куда его деть. Четыре года. Или пять? Сколько лет мы не виделись? Телефон Валерки завибрировал. Он достал его из кармана, взглянул на экран, поморщился и ответил. — Сейчас, подожди пару сек… — сказал он в трубку, видимо, объясняя, почему я так и не вышел из машины. — Он ломается? — донеслось в ответ. — А ты как думаешь? — Валера фыркнул, перехватывая взгляд Тимура через лобовое стекло. Сука. Осознание того, что этот голос принадлежал Тимуру, пришло на секунду позже. Я подавился эмоцией. Лазарев стоял у моста и говорил по телефону, но при этом смотрел прямо на меня. А я… Я продолжал пялиться на него, периодически опуская взгляд на телефон, словно пытаясь понять, где он настоящий — там, в десятках метров от меня, или здесь, в динамике трубки. Из уверенного в себе Александра я снова превращался в жалкого щенка. Испанский стыд пробирал до костей. Каждый его экзамен я провалил. Всё завалил. Окончательно. И теперь сидел в этой машине, застыв, как идиот, пока он ждал. — Если он не выйдет, я сейчас съебусь отсюда, — донеслось из динамика. — Он всё это слышит, — Меркурьев скосил на меня взгляд, но я даже не дёрнулся. — Дай ему трубку. Валерка только покачал головой и протянул мне телефон. Я не торопился брать. — Какой смысл? Я и так всё слышу, — пробормотал я, но всё равно протянул руку. Пальцы предательски дрожали. Я поднёс трубку к уху, но не сразу смог что-то сказать. Просто смотрел себе на колени, потому что чувствовал, как по телу разливается дурацкая слабость. Я опять нашёл его взглядом через лобовое стекло. Тимур улыбался, но это так плохо было видно. Но я чувствовал. Чувствовал его неровное дыхание в трубке. Такое порывистое, будто бы мысль крутилась у него на языке, но он не знал, с чего начать. — Саша… Блять. Сука. В глазах защипало так, что пришлось моргнуть, резко, несколько раз подряд. — Что? — ответил я едва слышно. Тоже хрипло. — Бог мой Майкл, хорош… С хера ли ты ломаешься… Тот же голос. И совершенно другой. Огрубел. Обрёл новые черты. Какого хрена он до сих пор звучал родным? Мы дружили детьми, и я помнил другой голос. Быстрый, звонкий, заливистый… Но вот интонации… Интонации не изменились ни на каплю. — А кто сказал, что я ломаюсь? Молодец. Выкрутился. Почти. Хотя бы не совсем растёкся лужей по сиденью. Хотя бы не дал сразу сожрать себя с потрохами. Я годами учился быть стальным. Учился держать лицо, создавать иллюзию. Старался, будто это что-то значит. И ради чего, если в самый важный момент я так громко облажался? — Считаю до пяти и съёбываю. Раз. Тело не двигалось. Два. Пульс гремел в ушах. Три. Я сжал телефон так, что пальцы побелели. — Куда? — Какая разница? — почти шёпотом ответил он. Этот голос. Чёртов, сука, самый родной голос на свете. — Сань, вы бля чё как себя ведёте, я не могу… Как бабы… — Валерка ржал во весь голос, продолжая слушать наш телефонный разговор. Но я его почти не слышал. Всё внимание — только туда, за стекло, где стоял Лазарев. — Да сам ты баба, — выдал я, но, сука, в трубку. — Ты волосы покрасил, — Тимур протянул фразу спокойно, но я чувствовал — он разглядывает меня. — А ты уже досчитал до пяти? Молодец, Александр. Хороший ход. Очередной финт. Как же дешево. Как же убого было пытаться выдать себя за стального, когда нутро трясётся. Как будто он не видит. Как будто он не знает. — Почти. — И куда ты потом? — Время вышло. — Бля, хватит строить из себя… — выдохнул я, но Тимур уже сбросил вызов. Развернулся и пошёл. Вот он момент. Вот он — грёбаный шанс. Тяни ручку, выходи, не будь куском дерьма. Но я остался сидеть, а он уходил. — Он ведь обратно пошёл? — Ясен пень, — Валерка лениво кивнул, заводя мотор. — Всё, догоняй… Мне ехать пора. Дверца хлопнула. Машина плавно тронулась с места. А я остался. Первым делом хлопнул себя по карманам. Сигареты… Наверное, они лежали в рюкзаке. Я поднял голову. Тимура уже не было видно — значит, он не сбавлял шаг. Но я понимал — он чувствовал. Знал, что я выйду из машины. Что пойду следом. Мостик скрипнул под ногами, едва держась на честном слове. Доски кое-где прогнулись под тяжестью времени. Я ведь уже был здесь — совсем недавно, с Никитой… И теперь шёл здесь снова, медленно, вглядываясь в знакомый пейзаж — впитывая его так, будто видел впервые. Наш Скворечник. Облупленные стены, окна, потемневшие от сырости и времени. Летом его скрывали заросли, а в середине весны сюда и вовсе было не добраться — река выходила из берегов, затапливая тропу. Но сейчас, в марте, был самый подходящий момент. Когда-то Тимур оставил это место мне. Доверил. Просил присматривать, кормить птиц… А я забыл. Просто вычеркнул его из памяти, как будто оно никогда не существовало. «Он был ебучей сволочью, которая позволяла себе издеваться надо мной. Он был мудаком, Андрюх. Он был мудаком, прилюдно меня чморящим…» «Андрюх, я облажался. Только теперь до меня доходит… Тимур был тварью низкого сорта. Он… блять, он понтовался за счёт того, что был гораздо сильнее… » «Не знаю, почему, но мне до сих пор мерзко осознавать, что мы были друзьями… Как будто всё это и не со мной было. Лен, только не говори об этом никому…» Я шагал по мосту, надеясь, что Тимур понимал. Что знал: я не предавал его. Не хотел забыть. Но мозг допустил роковую ошибку — переписал его заново. И я не помнил Тимура как близкого друга. Я помнил его как мудака. «Скучаю по вам. Ну ладно. Не забывай подкармливать птиц в нашем скворечнике. Обними Лиманского и дай этому лоботрясу Егору подзатыльник за то, что он трубки не берет. Люблю, целую, всё такое. Кажется, именно так говорят, когда прощаются по телефонной трубке.» «Ты мечтал быть на меня похожим. У тебя почти получается…» Таблетки сделали своё дело — выжгли из головы целые фрагменты прошлого, размыли контуры, стерли грани. Осталась только каша из образов и крошки воспоминаний, слепленные в нечто уродливое и неправильное. Когда он, возможно, думал о нашей встрече, перебирал в голове старые шутки, улыбался, вспоминая нас, я сидел на корточках за школой, дымил с пацанами и поливал его грязью. Снег таял. Земля под ногами разбухала, оголяя черные пятна болотистой грязи. А я шагал вперёд, ощущая, как что-то тянет к земле. Как будто эти несколько лет вдруг обрушились всей тяжестью. Меня можно было столкнуть в лужу, и я даже не попытался бы удержаться. Я просто шёл — и почти не моргал, лишь бы не дать глазам предательски заслезиться. Наших птиц никто не кормил.