Заснувшие в скворечнике

Мост остался за спиной. Под подошвами чавкала земля, раскисшая от недавнего дождя, и промокшие кеды прилипали к ней, будто пытались остановить меня, втянуть обратно. Но я шёл — упёрто, с остервенением, как будто сам себе что-то доказывал. Ветер гнал по пустырю запах мокрой ржавчины, прелой травы и старого времени. Всё это пространство — покосившийся забор, торчащие из земли железные кости, плиты, сваленные в беспорядке, — было нашим. Наша территория. Наша крепость. Когда-то мы сидели здесь на бетонных обломках… Мелкие, щуплые, но с такой важностью в глазах, словно нам принадлежал весь мир. Воздух пахнул детством. Или чем-то, что хотелось бы выдать за него. Я остановился… Он вдруг выглянул из-за проёма, как привидение, ожившее в нужный момент. Я дёрнулся. Не от страха — от остроты момента. От того, как прошлое с ходу врезалось мне в грудную клетку. — Всё-таки пришёл, — сказал он тихо. Будто не удивился. — Да, — выдохнул я. Лазарев не подошёл. Стоял метрах в пяти, вровень с тенями. Ближе нельзя — между нами всё ещё стояло что-то. Страх. Или гордость. Или старая обида, прожжённая до самой кости. Может, всё сразу. Тимур стал другим. Взрослым, чуть шире в плечах, выше. Но главное — глаза. Взгляд, будто он всё это время носил мой образ в голове и не отпускал. Как рисунок, стёртый временем, но не до конца. И теперь боялся, что я — это просто мираж. Сейчас моргнёт, и я исчезну. — Тебе идёт этот цвет, — сказал он. Я хмыкнул — резко, с насмешкой, больше для вида. Для защиты. — Не начинай. — Не начинаю. Пришлось сразу отвести взгляд, будто за горизонтом нашёл что-то интереснее. Но у меня словно камень с плеч рухнул. Я действительно боялся, что он выстрелит первым. Что начнёт с издёвки, с кривого: «Что ты с собой сделал?»… Но нет. И всё. Тишина. Даже ветер заткнулся. Только воробьи трепыхались где-то в кустах, чирикали как заведённые, как тогда — лет пять назад. Когда я сидел на тех же плитах, смотрел в никуда и говорил Тимуру, что хочу уехать. Навсегда. Смыться. Исчезнуть. — Ты злился? Лазарев опустил голову. Пнул камешек кроссовком — тот прыгнул по гравию и откатился. — Нет, — сказал он после паузы. Слово упало между нами, как мокрая тряпка. Бессильно. Я сглотнул. Внутри всё сжалось в тугой комок. Хотелось кричать, бить, обнимать, рвать на себе куртку — лишь бы хоть как-то выбраться из этого затянувшегося ада ожидания. — Я не помнил тебя, — голос дрожал, и я ненавидел себя за это, — помнил только, как… Помнил, как мы дрались, и как ты дымил нам с Колей в лица, когда… заставлял меня читать стихи. И как ты ударил меня в туалете. И как плевал мне на лицо, когда я сказал, что ты ничего не добьешься… в жизни. И как ты писал про меня всякую хуйню на стене своей пятиэтажки. Только это… Он вскинул глаза. Острые, тёмные. В них будто щёлкнуло. — Эйнштейн… — пробормотал он. — Этот зубрила ещё жив? — Жив, — кивнул я. Молчание. Снова. Протяжное. Больное. — Мне говорили… — начал Тимур, тихо, как будто на ощупь, — о том, что ты… Он запнулся. Похоже, хотел облизнуть губы, но вместо этого просто тяжело вздохнул, будто глотал воздух вместе с воспоминаниями. Лицо его будто смыл дождь — ни одной эмоции, только усталость, застывшая на чертах. — Кто? — Лиманский. Но я не знал, что всё настолько плохо… Я кивнул — машинально, будто это могло объяснить хоть что-то. — Как видишь… — я пожал плечами. — Но мне уже лучше. Я… Я вспомнил потом. Я опять скатывался. Как по льду — стремительно, бесконтрольно, и внутри уже знобило от чувства, которое не спутаешь ни с чем. Я опять становился им. Тем, кто боялся его резких взглядов, но всё равно искал их. Тем, кто ненавидел, но мечтал быть рядом. Быть нужным, стать для него… хоть кем-то. Ну же, Саша. Ты уже давно не такой. Ты вырос. Ты стал другим. Ты — охуенный, чёрт побери. Дыши. Вдох. Выдох. Вытрави эту дрожь, эту пульсирующую слабость, как яд из крови. Теперь вы на равных. Он об этом ещё не знает, но какая к чёрту разница? И всё же — всё же — не можешь отвести от него глаз. Тебя гипнотизирует его внутреннее спокойствие — такое узнаваемое даже спустя года — упрямое и тихое, будто в нём живёт медленно дышащий зверь, который знает себе цену, но никогда не показывал клыки без причины. Он подошёл ближе. Не спеша. Как будто боялся спугнуть. Так приближаются к уличной собаке — осторожно, без резких движений. — Я думал, от тебя ничего не останется, — его голос стал тише, — думал, что у тебя крыша поедет. Я не мог себе представить, во что превращается человек, если живёт на эмульгардере несколько месяцев подряд. Я хоронил тебя раз сто. Это страшно — жить и не помнить. Его слова обжигали. Не из-за содержания — из-за того, как они звучали. Без упрёка. Без жалости. Просто правда, пережитая в одиночку. — Я вспомнил. — Что вспомнил? — ответил он в той же интонации, будто бы заранее знал, что я скажу что-то, что не поменяет его мыслей. — Что нужно было кормить птиц. Лазарев остановился в шаге от меня. Воспоминание. Весна. Пакет с хлебными крошками. Он смеётся, говорит, что у каждой птицы в городе теперь есть наше имя. Что если мы умрём — они прилетят и будут ждать. Ждать тех, кто никогда не придёт. Я смотрел на него и вдруг понял: ничего не изменилось. Внутри — точно ничего. Даже если я вырос, стал острее, громче, сильнее… — У тебя руки дрожат, — сказал он. — Пиздишь. Тимур только вздохнул. Смотрел внимательно, почти бережно. — Нет. Дрожат. И тогда я не выдержал. Подался вперёд, резко, неуклюже, как будто кто-то другой толкнул меня изнутри. Я обнял его. Не аккуратно. Просто вцепился, как утопающий. Он ответил не сразу. Но потом — крепко. — Всё, Сань… Всё… — выдохнул он мне в ухо спустя несколько секунд. Я отстранился. В груди горело. Пьяное чувство — будто что-то натворил, пока был не в себе. Что-то постыдное. Тепло расползалось по телу, и от этого становилось неуютно. Мне было не по себе от того, что я сделал первый шаг. Что вообще осмелился. — Пойдём, — сказал он, отводя взгляд, и шагнул ко входу в заброшку. Я двинулся за ним. Запах накрыл сразу. Влажная древесина, старая краска… Первый этаж встретил нас тишиной и эхом. Стены облезли ещё больше, ступени в углу окончательно провалились. Воздух — как в подвале, влажный, обволакивающий. Мы были здесь с Никитой всего пару месяцев назад, но тогда я почти не смотрел по сторонам. Теперь — всматривался. Видел каждый шрам на стене. Каждую надпись, вырезанную ножом. Мы поднялись на второй этаж. Тимур шёл первым, как всегда. Шагал уверенно, будто и вправду помнил каждую доску, каждую щель. Знал, где ступенька зарычит под ногой, а где — промолчит. Я плёлся за ним, всё ещё не до конца вернувшись из той бездны, что распахнулась между нами и вдруг начала понемногу срастаться. «ЭМУЛЬГАРДЕР ЗДЕСЬ НЕ ДЕЙСТВУЕТ!» — надпись над входом бросилась мне в глаза. Бог мой кот… Когда-то мы вывели её маркером — серьёзно, с важностью. Верили в неё, как в оберег. А теперь она смотрела на меня, как будто ждала всё это время. Как будто мы оставили её специально. Для меня. Чтобы я пришёл сюда и, увидев, сразу вспомнил. Шкаф стоял у стены, всё тот же — угловатый, облупленный, с дверцей, висящей на честном слове. У стены скучковались складные стулья. Диван, на котором мы когда-то валялись, спорили, курили и молчали, теперь выглядел так, словно пережил пару войн. На полу валялся плед — мятый, будто его недавно скинули в спешке. А на подоконнике лежала пепельница с окурками и пачка «Ротманса», полупустая. Пивные банки. Пара пустых бутылок. Надписи маркером на стене. Тимур снял с себя куртку и в этот момент я заметил, что он стал в разы крепче — видимо, активно занимался спортом. — Ты теперь здесь часто зависаешь? — спросил я, чтобы сбить его с толку. Спрятать взгляд, который задержался на нём дольше, чем следовало. — Иногда. Я пробежался взглядом по плакатам — выцветшим, с потрескавшимися краями, надорванными. Я сел рядом, на диван. На момент стало стыдно, что я без спроса водил сюда Никиту. Между нами была не просто тишина — между нами была вся та чёртова история, которую мы прожили молча, каждый в своём одиночестве. Все годы, все обиды, все мысли в одиночку. Всё то, о чём мы не сказали. Всё, что мы держали в себе, пока мир проходил мимо. — Я ведь помню… теперь, — сказал я вдруг. Он не сразу отреагировал. Повернул голову, но не смотрел, а просто слушал, — помню, как ты меня вытаскивал. Помню, как ты… Как мы… Я замолчал, не зная, как закончить. Да и выражение «помнить теперь» звучало так паршиво… — Да, — Лазарев кивнул головой, будто бы понял, о чём я. — Я не виноват. Тимур выдохнул и провёл ладонью по лицу. Его пальцы скользнули по скулам, по лбу — так делают люди, когда пытаются вернуться в реальность, но застревают между прошлым и настоящим. — Я знаю, я… я просто… знаешь, это как если бы ты что-то строил, а потом бах — и оно исчезло. А ты стоишь посреди пустоты и даже не можешь понять, было ли это вообще. Ничего не можешь понять. — Ты не знал, что со мной происходило… Ты не знаешь, каким ты мне казался. Каким я тебя видел. В голове. По отношению к себе, в смысле… — Мелким мудаком, который таскал тебя за рюкзак, — сказал Тимур и опять посмотрел в пустоту, словно прокручивал на экране старую запись. Кривая, почти детская улыбка пробежала по его лицу, как солнечный блик… Но свет не задержался. — Да. А оказалось… — Что? — спросил он, вернувшись ко мне взглядом. Его глаза на мгновение встретились с моими. Такие же тёмные, как тогда. Ничего не разглядишь. — Что… ты был единственным, кто меня вытаскивал, кому я верил… — А теперь что? Теперь. Между прошлым, которое помнится криво, и настоящим, которое никто из нас толком не осмеливается проживать. — А теперь… хуй его знает, я… — я замялся в словах, не зная, как побороть стеснение, — хочу понять, что с тобой. Что осталось от того, кем ты был. Хочу узнать, кем ты стал. — Слишком громко звучит, — бросил он, — как будто я вообще кем-то стал. Лазарев был тем же — тёмные глаза, в которых копилось что-то, чему не хватало воздуха, и это «что-то» жгло не хуже сигареты на голой коже. Глаза, которые когда-то сверлили меня презрением, а теперь — будто искали во мне остатки себя. Его губы подрагивали, как будто он всё ещё не мог выбрать — укусить себя или сказать что-то важное. Он молчал, а я пытался узнать в нём лоботряса, что гонял меня по коридорам начальной, кидался обидными прозвищами, огрызался, если я слишком долго на него пялился. Он был тем, кто впервые во мне что-то расшевелил. Каким-то странным, звериным обаянием. Тем, как легко он шёл против всех. Тем, как цеплялся за моё внимание, сам того не зная. Тогда он бесил. Но как же, мать его, врезался в голову. Как же нравилось это ощущение. И если уж память так извернулась, что стерла всё, кроме этого ощущения — значит, это ощущение было сильнее любых воспоминаний. — Знаешь, я всё это время думал, почему ты не написал. Даже когда я ничего не помнил… всё равно ждал. Ждал чего-то. А потом, когда память вернулась… — Я боялся, — тихо сказал он, как будто обращаясь к кому-то за моей спиной. — Боялся, что если напишу, если хоть как-то дам о себе знать, тебя накроет… Не мной. Другим человеком. — Конлак, — выдохнул я. Лазарев кивнул. — Мне было легче исчезнуть, чем стать триггером для твоего ада. Я медленно повернулся к нему. Его лицо казалось спокойным, почти каменным, но я знал, что внутри у него всё горело. Потому что он, чёрт возьми, помнил каждый месяц моего забвения. Жил с этим. И молчал. — Но ты ведь хотел, да? — спросил я. — Хотел написать? Он усмехнулся — не зло, не иронично. Просто болезненная усмешка человека, который слишком долго дышал под водой. — Каждый чёртов день. — Я тоже… — начал я и запнулся. Глупо. Я даже не знал, что именно «тоже». Хотел? Ждал? Искал его, не зная, кто он? — Тоже что? — Хотел вспомнить. Это было как… как будто внутри меня кто-то жил, но не назывался… — Иногда мне кажется, что если я трону хоть что-то из прошлого, оно рассыплется. А если не трону — исчезнет само. Я кивнул. — Чувствую себя подонком. Я должен был что-то написать. Первым выйти к тебе на связь сразу, как вспомнил. Это… было некрасиво. Просто я… — Я тоже чувствую себя подонком. Пиздеть друзьям столько лет было не самой лучшей затеей. Я коротко усмехнулся. — Знаю, о чём ты. Мне уже поведали. — Ага. Может, ради этого момента я и потерял память. Ради того, чтобы очнуться когда-нибудь вот так — лицом к лицу с ним — и наконец понять. Не в лоб, не словами, а через какое-то тёплое и страшное узнавание внутри. Что всё, что тогда было, всё, что стерлось и выцвело — оно не просто так исчезло. Оно должно было затихнуть, чтобы этот кусок, самый живой, остался. Чтобы в памяти остался он — сжатый, грубый, как неправильный пазл, который всё равно лез в середину. Память столько времени не отражала мне наше перемирие, наши прогулки, разговоры, мечты… Но она оставила мне Тимура. Именно это я и хранил. Хранил не дружбу, не смех, не тепло — а его. Потому что однажды он стал моим топливом. Потому что когда я узнал его — увидел на первой школьной линейке много лет назад — я впервые почувствовал, что хочу на кого-то смотреть. Хочу наблюдать, разбирать по кускам. Предполагать, как он устроен. Потому что в его коротких, сбивчивых, честных словах было столько правды, что хотелось забраться в эти мгновения с головой и не отпускать, даже когда он огрызался в ответ. И потому что каждое его неосторожное признание било током — а следом он всегда заливался краской, будто сам себя ненавидел за эти секунды слабости… — А почему ты врал? — Хер его знает, я… просто обиделся. Всем… сошло с рук, одного меня приняли за негодяя… — он так осторожно подбирал слова, будто бы не был уверен до конца, может ли открываться мне так сразу. — Я понимаю. — Наверное, я просто хотел, чтобы они помнили. Чтобы мучились. Представляли, где я там сижу, как живу… В каком ублюдском учреждении… — он криво усмехнулся, но быстро стёр эту улыбку. — Я не знаю. Я был пацаном… А враньё — это такая зараза, начнёшь и уже не остановишься… Мы сели на диван и опять замолчали. Потихоньку тающее напряжение между нами снова затаилось в паузах, в недосказанном, в этих скользящих взглядах. — Нас тогда было несколько, — сказал вдруг я. — А в статье — только ты и я. — В статье? — Тимур удивился. — Не может быть. Его родители всё зачистили. — Тем не менее, одна нашлась. И… если бы не она, я бы ни о чём не вспомнил. Если бы не она, я бы до сих пор бродил в темноте, не понимая, откуда во мне столько трещин. — Кто её нашёл? — Не уверен, знаком ли ты с ней… но, вроде бы… Я запнулся, пытаясь вспомнить, как Алиса это формулировала. — Кто? — повторил Тимур, уже жёстче. — Алиса… — Барби? — его лицо на секунду исказилось от эмоций. Что-то среднее между иронией, воспоминанием и почти облегчением. — Почему «Барби»? — А ты её не видел? — он вскинул брови, словно говоря: «ну не прикидывайся». Не просто видел. Я прикасался к ней, целовал, чувствовал, как что-то неукротимое бьётся у неё под кожей… — Есть что-то такое. Тимур замолчал. Теперь он возился с кольцом на своём рюкзаке — вертел его между пальцами, будто лишь так мог разрядить ток, что бегал между нами. Движение было нервное, лишённое всей той ленивой уверенности, с какой он раньше сводил с ума полшколы одним только взглядом. Потом вдруг сказал: — Она приходила сюда. Смотрела на меня так, будто я должен был выдать ей карту к твоей голове. — Серьёзно? Тимур слегка улыбнулся, почти с нежностью — но не ко мне. — Тогда я подумал, что она больна. Повёрнута на тебе. Я растерянно моргнул. — Она мне этого не рассказывала. — Похоже, девочка поехала крышей. Я сначала подумал, что вы в отношениях, — спокойно заметил он, глядя уже не на меня, а в окно. — Мы в отношениях… теперь. Лазарев приподнял брови, едва заметно. По лицу промелькнуло что-то похожее на изумление, но он быстро его утопил. — Вау, — выдохнул он, слишком коротко, слишком спокойно, — тогда мне не стыдно. — За что? — Тут ещё одна была. Совсем недавно. С Самвелом. — Кто? Но Тимур не ответил, продолжая рассказывать. — Мы тебя Пушкиным называли, но она быстро раскусила… Начала тебе кости перемывать. Я сразу понял, что не просто так. Ну… По ней было видно, что ты её задеваешь. Вот я и сказал ей, мол… расслабься, девочка, ты не в его вкусе. Я моргнул. Что, блядь? — Подожди… Это была Ева? — спросил я, голос соскользнул в глухую хрипоту. Лазарев пожал плечами, будто весь этот разговор ему был до лампочки. Но пальцы у него нервно стучали по колену. — Может. Я не запомнил. Она говорила, что вы с ней встречались. А я ей — впервые слышу, я знаю его девочку и у его девочки волосы красивые… Меня будто током ударило. — Охренеть… — выдохнул я, не в силах скрыть шок. — Она мне за это чуть в глаза не вцепилась. В итоге Самвел еле увёл её отсюда… — Стоп, — я опешил в край, я ведь только теперь осознал, что именно Самвел приводил Еву сюда. — То есть… как они вообще… — Понятия не имею, я не хотел лезть в ваши дела. А тогда — просто не удержался… — Пиздец, — у меня руки тотчас мурашками покрылись, — да. Было дело. Но… сука, я ведь и представить себе не мог, что они… она… Самвел опять мне соврал… — Он скоро здесь появится. — Когда? Тимур покосился на меня, будто взвешивая мой тон. Только после паузы нехотя достал телефон. Облокотился на диван, сутуло, почти по-стариковски, набрал номер и замер, уставившись в экран, не поднося трубку к уху. А я сидел как на раскалённой сковородке. От Евы внутри клокотало какое-то дикое месиво — отвращение, стыд, злость, пустота. Всё вместе. Но хуже всего было даже не это. Хуже было другое. Мы с Тимуром сидели здесь не как старые друзья, которых разлучили годы и куча недосказанных слов. Мы сидели, как две тени, случайно забредшие в одно и то же мёртвое место. Мне было неловко. Неловко до скрипа в зубах, до злой дрожи в кончиках пальцев. Всё, что я хотел спросить — почему он тогда исчез, зачем он сейчас ищет Конлака, для чего всё это дерьмо — за меня или за свою подпорченную репутацию? — всё застревало где-то в горле, превращаясь в бессмысленную тишину. Я не мог, блядь, задать ни одного вопроса. Про Конлака — нет. Про таблетки, которые выжгли мне память, — тоже нет. Про нас — тем более. Да, я всё переосмыслил. Я забил на прошлое. Никто тогда не ломал меня по-настоящему — всё началось с обоюдного согласия — из любопытства, и пусть сейчас мне было мерзко это вспоминать, я не считал, что ради этого стоило продолжать мстить. Но язык всё равно не поворачивался. Мы были далеки. Чёртовски далеки. Я знал, что Тимур всё ещё искал его. Всё ещё тянул за собой этот груз. Ради себя? Или ради меня? Но в его взгляде не было ни тайного восхищения, ни удивления. Ничего из того, на что я, идиот, так надеялся. Ни отбелённые волосы, ни эта вылизанная красивая обёртка, ни мои выученные острые слова — его ничто не впечатлило. Я даже не успел их произнести, эти слова… Я не смог врезаться в него своим обновлённым «я» — острым, красивым, собранным по кускам. Я не изменился — наверное, Тимур именно так и думал. Самвел взял трубку. — Ну чё ты там? Где ты? — Лазарев спросил это быстро, с той лёгкой накатанной интонацией, которой в детстве кидался фразами со своими друзьями. А я вспомнил себя — того, который вечно тащился мимо. С опущенной головой, жалкий, надеясь только на одно: чтобы он не зацепил, не швырнул в спину обидного слова. — Поставь на громкую, — сказал я хрипло. Тимур послушно ткнул кнопку. И почти сразу из динамика раздался голос Самвела: — Санёк, ты что, нашёл Тимура? Я закатил глаза. — Самвел, а чё ты радостный-то такой? — А чё? — донеслось беззаботно. — А ты не чуешь, что сейчас отчитываться будешь за всё хорошее? На том конце повисла короткая, но осязаемая пауза. — Тебе уже рассказали? — Ты охерел в край. — А чё я-то? Блин, Сань, я сейчас приду и всё расскажу, окей? Ты мои шаги слышишь? — Шаги? — переспросил я, моргнув. И только тогда — да, действительно, — услышал, как за дверью глухо стучат его подошвы. Он влетел в комнату без стука, как торнадо из Еревана — куртка наперевес, глаза блестят, на лице — его фирменная, нагло-беззаботная улыбка. Карие глаза уже готовились к обороне, к тем самым улыбчивым увёрткам, которые он включал по мере необходимости. — Ну? — Да я хотел рассказать, Сань, да чё ты… — Барситонян плюхнулся на плед напротив нас, раскинув руки, будто на даче у друзей. — Сегодня с утра не мог? Стояли же рядом, трещали… — Ну, — он протёр ладонью лицо, будто пытался стереть с себя эту беззаботную гримасу. — Не смог. Боже, да она… Да я сам не сразу понял, чего она от меня хочет. Я думал, между вами всё ок. Честно. Когда шёл с ней гулять — думал, вы оба меня зовёте. Ну вот клянусь… — Ёб твою мать… — я закрыл лицо руками, чувствуя, как натягиваются жилы под кожей. — А дальше что? — Да ничего, говорю же, — сказал он, как отрезал, всё ещё продолжая улыбаться, — она как липучка, ей богу. Я это поздно понял. А не сказал — потому что понял, что это бессмысленно. Зачем тебе опять про это вспоминать… Ты же её знаешь… Ты же её знаешь. Эти слова шарахнули по голове, как подзатыльник. Сказаны были так, будто он и не сомневался ни секунды. Будто она всегда была такой. Будто бы и я всё знал. Типа сам видел, просто притворялся идиотом. А я — ни хрена не знал. Я реально ослеп. Съехал с катушек от этой её нежности, от выдрессированной хрупкости, от вылизанного поведения. Повёлся, как последний придурок. А потом, когда первый дурман рассеялся, остался рядом — держась за воспоминания о первых днях. Заставляя себя верить, будто ничего не изменилось. — Бля, да с чего ты взял, что она такая… — начал было я, но запнулся. Мне всё ещё было стыдно перед ней. Даже сейчас. Даже после всех её уколов, даже после того, как я сам сказал «давай паузу». Стыдно — за то, что она услышала от Андрюхи. За жалкое, пьяное убожество, в которое я тогда превратился. Стыдно — за Австрию, которая тогда ни в чём не была виновата, а теперь для Евы, конечно же, стала кем-то омерзительным. Стыдно за каждую рану, которую я тогда нанёс. Она не заслуживала этого. Но понял для себя одно: мне нужны были живые эмоции. Не глянец, не удобная картинка. Не то, что хотелось показать другим. Не то, в чём хотелось тонуть, представляя, что она может быть другой. Мне хотелось получить живое. Настоящее. Парадокс в том, что слово «Барби» больше подходило ей — никак не Алисе. Потому что Австрия всегда была чистой. Странной — да. Необычной — да. Но чистой. Она всегда была мне как щелчок по нерву — неожиданный и дерзкий. Она не залипала. Не клеилась. Не ловила мои фразы, не разыгрывала сцен. Просто молчала. Смотрела. Слушала. И этим выносила мозг сильнее, чем если бы лезла в душу с вопросами, потому что я ничего не понимал. Я прятался за флирт, за шутки, за Еву. Не потому что не чувствовал, а потому что чувствовал слишком. Меня дико прикалывала эта чистота. Меня будоражило, что кто-то хотел узнать меня по-настоящему. Коснуться за живое. Она не делала мне больно, но рядом с ней мне вспоминалось всё то, что однажды уже болело. Может, по этой причине и я не сразу... — Алло, ты завис? — окликнул меня Самвел. Я дёрнулся, обернулся на него, а потом — на Тимура. Лазарев смотрел на меня в упор — с настороженной внимательностью. Будто уловил в моём лице что-то новое. — Чего? Бог мой кот, нет… Прошла пара секунд молчания, и Тимур вдруг беззвучно засмеялся. — А ты-то чё? — буркнул Самвел, недоумевая. — Ты всё ещё так говоришь? — обратился ко мне Тимур, едва отдышавшись, с той странной улыбкой, в которой почему-то было больше тепла, чем насмешки. «Бог мой кот». Да. Та придуманная фраза из разряда «ненавижу своего одноклассника, который меня чморит, но всё равно заучиваю его фразочки и переделываю их под себя, чтобы хоть как-то стать ближе». Тимуровское «Бог мой Майкл». Я помнил, как впервые услышал это от него. Тогда предположил, что речь о его собаке. А оказалось — она про Джексона. И я до сих пор помнил, как он тогда смеялся, запрокинув голову. — И что? — я неловко прыснул усмешкой, будто прикрывая щемящее тепло под рёбрами. — Ничего, — прошептал Тимур. И провёл ладонью по лицу, потом — по волосам, словно пытаясь стереть с себя эмоции, которые нечаянно прорвались наружу. — А с этой у тебя чего? — вдруг спросил Самвел, словно мимоходом, на лёгком стеснительном тоне. — С кем? — я вскинул бровь. — С другой. — Ты для Евы спрашиваешь? — Нет, — Самвел замотал головой. Боже, я сам не удержался и ухмыльнулся. — А у вас было что-то? Резко. Прямо. В лоб. — Нет, ты с ума сошёл? — тут же поперхнулся Самвел, на мгновение став серьёзным, как никогда. Да, я понимал, что перегнул палку. Самвел не был таким бараном, чтобы после меня начать мутить с моей бывшей. Я скользнул взглядом на Тимура. — Ловелас, — коротко бросил мне Лазарев — спустя пару секунд, как бы в шутку оценивая. — Я? Он беззвучно улыбнулся, совсем осторожно, с каким-то хитрым прищуром. Но я почувствовал в этой улыбке что-то унизительное — еле уловимое, тонкое. Как будто даже сейчас, даже видя меня таким, он не считал меня кем-то, перед кем нужно было стесняться. Кем-то равным. И меня перекосило. Опять. — Бля, Байда достал названивать… — пробурчал Самвел, подскочил, посмотрел на экран и выскочил из комнаты, чтобы ответить. Мы остались вдвоём. Тимур всё ещё смотрел на меня. Я выдержал его взгляд, но внутри всё противно сжалось — как перед ударом. — Что? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А к ней ты что чувствуешь? Я замер на долю секунды. — Мы встречаемся, я же сказал… — С кем из них? — А ты не понял? Чёрт, — я замялся, сам не понимая, в чём именно застрял. Лазарев смотрел так, будто вглядывался в меня до самой сути — туда, куда я сам боялся заглянуть. Будто искал в моём лице кого-то настоящего. В другую секунду он словно отстранялся — будто обжигался об эту возможность. В третью — снова цеплялся за тему девушек, как за спасательный круг, как за последнюю возможность не провалиться глубже. Что он искал во мне? Что хотел прочитать в моих глазах? Эти его взгляды, эти вопросы… И где-то внутри, в самой глубокой, дрожащей ткани памяти, вспыхивали зашитые в кровь воспоминания о самых первых стихах, которые я писал ребёнком. В том возрасте, когда ещё не делишь чувства на «правильные» и «неправильные». Когда просто живёшь ими, не понимая, против кого они потом обернутся. Я бы, конечно, всё это отрицал, если бы он вспомнил. Назвал бы это глупостью, детским лепетом, стыдом, потому что сам не понимал, что из этого было правдой. Что из «нашего» было правдой… — Ты не собираешься с ней играть? — С кем? — С Барби. Я криво усмехнулся. — Играть с куклами? Да я не девочка, алло… Идиотская шутка, защита. Проблема в том, что он её раскусил. Мгновенно. Он ловил меня на понт? Проверял, жив ли я внутри? И вместе с этим, будто сквозняком из щели, в голову вползали обрывки Андрюхиных слов: что Тимур боялся, что я могу затаить на него зло… Что все они чего-то опасались. Но чего? — Почему тебя это заботит? — вырвалось у меня. — Что именно? — К кому я как отношусь. С кем встречаюсь. — Не заботит, — бросил он. Он шифровался лучше, чем раньше. Холоднее. Жёстче. — Серьёзно? Я заставил себя улыбнуться, но эта улыбка вышла натянутой, будто что-то чуждое натёрло мне кожу, заставив её болезненно отреагировать. И от этого было только хуже. Потому что я видел: заботит. И не Алиса здесь была настоящей причиной. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Хотелось встряхнуть его, вцепиться и вытащить наружу всё, что он там так тщательно закапывал. Но я только сжал зубы и посмотрел в сторону. — Ага. Просто знай… упустишь её — заберу себе, — добавил Тимур. Не меняя интонации, как будто просто утверждая факт.